Глава 7

Глава 7

Туго привязанные к кровати конечности болели от напряжения – мышцы затекли, запястья горели от грубой верёвки, которая впивалась в кожу при каждой попытке пошевелиться. Ренар открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, пытаясь понять, где он находится. Потолок был высоким, с остатками лепнины по углам и тёмными разводами от протечек, которые тянулись от центра к стенам, как застывшие молнии. Запах – плесень, старая карболка, что-то сладковатое, – ударил в нос, и он сразу понял. Санаторий. Одна из палат. Он снова здесь, только теперь не по своей воле.

Он попытался пошевелиться. Тело не слушалось. Руки были разведены в стороны и привязаны к железной спинке кровати – верёвка обхватывала запястья тугими кольцами и уходила куда-то вниз, к ножкам. Ноги – стянуты у щиколоток и закреплены в изножье, так что он не мог ни согнуть колени, ни повернуться на бок. Поза распятия. Он дёрнул правой рукой, потом левой – верёвка только сильнее впилась в кожу, оставляя красные, саднящие следы, но не поддалась. Профессионально завязана. Морские узлы или что-то вроде того. Рот был заклеен широкой серебристой лентой, которая неприятно липла к губам и щекам, не давая издать ни звука, кроме глухого, сдавленного мычания.

Он огляделся, насколько позволяло положение. Поворачивать голову было трудно, но он медленно, сантиметр за сантиметром, осмотрел комнату. Она была небольшой, квадратной, с одним окном, заколоченным досками изнутри – не крест-накрест, как обычно забивают брошенные дома, а сплошным рядом, плотно, без щелей. Как будто кто-то специально позаботился, чтобы сюда не проникал свет. Единственным источником освещения служила керосиновая лампа, стоявшая на полу у дальней стены. Её неровный, колышущийся свет отбрасывал на стены дрожащие тени и выхватывал из мрака детали: ободранные обои всё с тем же бледно-зелёным растительным узором, который он уже видел в других палатах; перевёрнутый металлический шкаф с распахнутыми дверцами, за которыми темнели пустые полки; груду каких-то коробок в углу, перевязанных бечёвкой и покрытых толстым слоем пыли; собственную сумку, валявшуюся у двери с выпотрошенным содержимым – блокнот, спички, складной нож, всё, что он брал с собой, теперь было разбросано по полу, как мусор.

И ещё что-то. Что-то тёмное и высокое, стоявшее в самом дальнем углу комнаты, куда почти не доставал свет лампы. Он замер. Фигура не двигалась, но он готов был поклясться, что она смотрит на него. Высокая, неестественно высокая, закутанная в чёрное, с капюшоном, скрывающим лицо. Она стояла абсолютно неподвижно, как статуя, и от этой неподвижности становилось ещё страшнее. Сонный паралич – подумал он. Та самая грань между сном и явью, когда ты не можешь пошевелиться, а в углу комнаты стоит кто-то, кого там быть не должно. Только сейчас это был не сон.

Ренар закрыл глаза и издал глухой, сдавленный звук – не страх, не мольба, а чистое, незамутнённое раздражение. Звук человека, которому всё это невероятно, до зубного скрежета, надоело. Он закатил глаза – насколько это вообще возможно, когда ты привязан к кровати, – и бессильно уронил голову обратно на тощую, пропахшую плесенью подушку. Серьёзно? Его, аналитика, человека, который работает с цифрами и отчётами, привязали к кровати в заброшенном санатории, как подопытного кролика? Это уже переходило все границы абсурда. Если он выберется отсюда – а он выберется, – то первым делом напишет такой отчёт, что его босс поседеет.

Где-то в углу, где стояла фигура, раздался звук. Низкий, монотонный, вибрирующий – бормотание. Слова были неразборчивы, но ритм, интонация, паузы не оставляли сомнений: латынь. Кто-то читал молитву. Или заклинание. Или что-то среднее. Фигура качнулась и сделала шаг вперёд. Медленно, очень медленно, она начала приближаться к кровати, и бормотание становилось громче, отчётливее, заполняло собой всю комнату, проникало в голову, пульсировало в висках.

Ренар дёрнулся, пытаясь освободить руки. Верёвка впилась в запястья, но не поддалась. Он рванулся снова – сильнее, всем телом, так что кровать заскрипела и подалась на несколько сантиметров. Фигура сделала ещё шаг. Потом ещё. Свет лампы на мгновение упал на её лицо – или на то, что должно было быть лицом, – но под капюшоном не было видно ничего, кроме двух блестящих точек, которые могли быть глазами, а могли быть просто отражением пламени. Латынь гремела в ушах, как набат.

                                 ***

Иллария долго сидела у печки после того, как он ушёл. Сначала просто смотрела на дверь, ожидая, что он вернётся, – распахнёт её своим обычным резким движением, войдёт, стряхнёт капли дождя с пальто и скажет что-нибудь язвительное. Но минуты шли, складывались в часы, а дверь оставалась закрытой.

Она поднялась, прошлась по комнате. Поправила одеяло на его кровати – не потому, что оно было сложено плохо, а просто чтобы чем-то занять руки. Подошла к столу и принялась разглядывать вещи, которые он оставил. Не рыться – она помнила его ярость, помнила, как он ругался по-французски и называл её ошибкой, и не хотела повторения, – а просто смотреть. Аккуратно, бережно, как музейные экспонаты. Коробок спичек – старый, с выцветшей этикеткой на незнакомом языке, на которой угадывался силуэт то ли птицы, то ли самолёта. Жестяная банка с заваркой – внутри тёмные, скрученные листья, пахнущие терпко и горьковато, как аптечные травы. Блокнот в мягкой обложке, который она не решилась открыть. Карандаш, заточенный с обеих сторон. Маленький перочинный ножик с перламутровой ручкой, на которой виднелись выгравированные инициалы – не то R.D.S., не то что-то похожее. Она провела пальцем по перламутру, ощущая его гладкость и прохладу, и осторожно положила ножик на место.

Потом она подошла к его рюкзаку, стоявшем у ножки стола. Иллария присела на корточки и осторожно, двумя пальцами, приоткрыла клапан. Внутри лежали вещи, запасные, те, что он оставил в хижине: сложенный тёмный свитер грубой вязки, от которого пахло всё тем же – деревом, табаком, чем-то неуловимо чужим; запасные шерстяные носки, точно такие же, как те, что он дал ей в первый день; маленький кожаный несессер, внутри которого обнаружилась зубная щётка с потёртой ручкой, тюбик пасты, почти пустой, бритвенный станок в пластиковом чехле и кусок мыла, завёрнутый в чистую тряпицу. Всё аккуратное, качественное, без лишнего – ровно то, что нужно человеку, который привык путешествовать налегке и не терпит беспорядка.

Она закрыла рюкзак и отошла к окну. За мешковиной уже сгущались сумерки – серые, размытые туманом, как и всё в Ладаре, но сегодня в них было что-то особенно давящее. Она постояла, глядя на поляну, на лес, на тропу, ведущую в сторону санатория. Его не было уже несколько часов. Сначала она говорила себе, что он просто задержался, что он взрослый человек и может сам о себе позаботиться. Но чем дольше она стояла у окна, тем сильнее внутри росло беспокойство – холодное, липкое, как подступающая тошнота. Что-то случилось. Она не знала, откуда взялась эта уверенность, но она была абсолютной.

Она легла спать, сказав себе, что он вернётся утром. Просто нашёл что-то важное и задержался. Он упрямый, он не любит оставлять дела незаконченными. Она закрыла глаза и попыталась уснуть.

А потом, уже глубокой ночью, она увидела свет. Не свет – свечение. Странное, бледно-голубое, холодное, оно просочилось сквозь щели в стенах, сквозь мешковину на окнах, заполнило комнату неестественным, дрожащим сиянием. Иллария открыла глаза и попыталась встать – но тело не слушалось. Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже пальцем.

Остался только свет – холодный, пульсирующий, заливал хижину, делая каждый предмет чужим и незнакомым. Она лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, но не могла даже закричать. А потом свет погас так же внезапно, как появился, и она провалилась в темноту.

Утром она открыла глаза и сразу поняла: что-то изменилось. Тело слушалось. Она села, потянулась, сжала и разжала пальцы – всё работало. Первым делом она перевела взгляд на кровать Ренара. Пусто. Серое одеяло натянуто ровно, подушка взбита. Он не возвращался.

Внутри что-то оборвалось и упало вниз, в живот, холодным, тяжёлым комком. Она постояла, прижав руку к груди, глубоко вдохнула и выдохнула. Потом решительно направилась к двери. Ждать больше было нельзя. Если он не вернулся за ночь, значит, что-то действительно пошло не так. И если с ним что-то случилось, то помочь ему могла только она.

На улице она остановилась у сарайчика – того самого, где он хранил инструменты и запасные вещи. Дверь заскрипела, когда она потянула её на себя, и внутрь ворвался серый утренний свет, выхватывая из темноты полки, заставленные банками с гвоздями, мотками верёвки, старыми инструментами. У стены стояли вилы – длинная деревянная ручка, четыре острых, чуть ржавых зубья, насаженные на массивное основание. Она взяла их, взвесила в руке. Тяжёлые. Надёжные. Не бог весть что, но лучше, чем идти с пустыми руками.

В углу сарая, под куском брезента, она заметила сумку – кожаную, дорогую, с тиснёной надписью, которую она не смогла прочитать, и с блестящей металлической застёжкой. Видимо, у него их было несколько, и эту, импортную, он держал здесь, в сарае, для вылазок. Она подняла сумку, заглянула внутрь. Фонарик – маленький, но мощный, с металлическим корпусом – лежал в боковом кармане. Рядом – коробок спичек, моток тонкой, но прочной верёвки, и складной нож в пластиковом чехле. Всё, что может пригодиться. Она закинула сумку на плечо, поверх своей холщовой рубахи, взяла вилы в правую руку и направилась к тропе, ведущей вверх по склону.

Дорога к санаторию была знакомой, но сегодня всё казалось другим. Мурашки бежали по спине при каждом шаге, ветер шумел в кронах громче обычного, тени от деревьев казались длиннее и темнее. Она не знала, что именно её пугает – место, из которого она выбралась чудом и в которое теперь возвращалась по собственной воле, или то, что она может там найти. Или не найти.

Санаторий появился перед ней внезапно, как и в прошлый раз, – стоило обогнуть последний поворот тропы, и он встал перед ней, заслоняя небо. Иллария замерла, переводя дыхание, и подняла голову. Здание выглядело... обычно. Да, старое, да, обветшалое. Штукатурка осыпалась, обнажая кирпичную кладку, колонны у входа потрескались, а лепнина осыпалась дождём из белой крошки. Окна чернели пустыми проёмами. Но в этом не было того отвращения, того ужаса, который она помнила. Не было гнили, не было всепроникающей плесени, не было запаха тления и карболки, от которого хотелось бежать без оглядки. Просто заброшенное здание. Грустное, одинокое, но не страшное. Она нахмурилась. Что-то было не так. Она помнила это место иначе – или ей казалось, что помнила? Или то, что она видела тогда, было искажено страхом и шоком?

Она встряхнула головой, отгоняя лишние мысли, и вошла. В вестибюле было тихо. Та же мраморная лестница, те же колонны, тот же пол с трещинами, через которые пробивался мох. Только теперь всё это выглядело... чище. Не в смысле убранным – пыль и мусор никуда не делись, – но лишённым той зловещей грязи, которая мерещилась ей в первый раз. Она включила фонарик и двинулась вверх по лестнице.

На втором этаже она остановилась перед дверью, которая была приоткрыта. Из щели пробивался слабый, мерцающий свет – не дневной, а какой-то искусственный, жёлтый, как от множества лампад. Она толкнула дверь и вошла.

Комната была заставлена иконами. Десятки, нет, сотни икон стояли на полках, висели на стенах в несколько рядов, были прислонены к подоконнику, лежали стопками на старом покосившемся столе. В углу, на небольшом алтаре, сбитом из досок и покрытом выцветшей тканью, горели лампады. Их было так много, что воздух в комнате был тёплым и маслянистым, пропитанным запахом воска и ладана. Но главное было не в количестве икон, а в том, что было на них изображено.

Иллария подошла ближе к одной из икон, поднесла фонарик, и её сердце пропустило удар. На иконе было изображено существо, которого она никогда не видела ни в одной церкви, ни в одном храме. Высокая, тонкая фигура в белых одеждах, с лицом, которое казалось одновременно прекрасным и ужасающим. Черты лица были женскими, но в них сквозило что-то нечеловеческое – холодное, отстранённое, как у мраморной статуи. Глаза – две бледно-голубые точки, почти белые, светящиеся на тёмном фоне. Руки раскинуты в стороны, как на распятии, но вместо креста за спиной был круг, перечёркнутый линиями, сходящимися к центру – символ, отдалённо напоминающий глаз. Она уже видела этот символ где-то раньше. Не в этой жизни, может быть. Но видела.

Она огляделась. Кресты висели повсюду – на стенах, над дверью, даже на потолке. Деревянные, металлические, маленькие нательные крестики и большие, почти в человеческий рост, перевёрнутые, обычные. Комната напоминала часовню, но часовню, посвящённую чему-то, чему не должно быть места ни в одной религии.

Иллария заставила себя отвести взгляд от икон и заняться делом. Она подошла к старому комоду, стоявшему в углу, и начала открывать ящики один за другим. Первый ящик – свечи. Оплавленные огарки, целые связки, перевязанные бечёвкой. Второй – тряпки, пропитанные ладаном и чем-то ещё, сладковатым. Третий ящик не поддался сразу – она потянула сильнее, и он открылся с низким, недовольным скрипом. Внутри лежала стопка папок, старых, с пожелтевшими краями, перевязанных выцветшей тесьмой. Она вытащила одну, раскрыла.

«Архив психоневрологического отделения санатория «Лесной». Дело № 17. Пациент: [имя стёрто, неразборчиво]. Диагноз: острое психотическое расстройство, мания преследования, агрессивное поведение. Особые отметки: пациент поступил 2 февраля 1993 года. В ночь с 12 на 13 марта 1993 года совершил нападение на санитара, завладел ключами, открыл палаты. В результате погибло семь человек, восемь получили ранения различной степени тяжести. Пациент скрылся. Местонахождение неизвестно. Дело закрыто».

Иллария перечитала последние строчки дважды. Потом аккуратно свернула папку, положила в сумку и застегнула клапан. Это было важно – она не знала почему, но чувствовала, что это имеет значение.

Она продолжила поиски. Комната за комнатой, коридор за коридором. Пусто, пыльно, тихо. Только вода капала где-то наверху, и этот звук – размеренный, неумолимый, – преследовал её, куда бы она ни шла. Она уже собиралась повернуть обратно, когда в одной из палат заметила на потолке странный крюк. Он был ввинчен в массивную потолочную балку – ржавый, тяжёлый, явно старый, – а под ним, на полу, темнели длинные, полукруглые царапины, как будто что-то тяжёлое двигали много раз.

Она подошла ближе, встала на цыпочки и потянула за крюк. Раздался низкий, утробный скрежет, и часть стены справа от неё начала отъезжать в сторону – медленно, с натугой, открывая тёмный проём. За ним была ещё одна комната – большая, просторная, с высоким потолком и рядом железных кроватей вдоль стен. Палата. Только кровати здесь были не пустыми – на некоторых лежали тёмные, бесформенные груды, похожие на свёрнутые матрасы или мешки с тряпьём. И запах. Запах здесь был другим – не плесенью, а чем-то сладковатым и тошнотворным, как гниющие в воде цветы.

Иллария сделала шаг внутрь и замерла. Где-то в глубине комнаты, за несколькими поворотами и рядами пустых коек, слышалось бормотание. Низкое, монотонное, на незнакомом языке. Латынь. А потом – глухой, надсадный звук, похожий на сдавленное мычание, полное ярости и бессилия.

Она подняла вилы обеими руками и двинулась на звук.

                            ***

Ренар не мог пошевелиться. Фигура приближалась медленно, очень медленно, и латынь гремела в ушах, как набат, как пульс, как удары колокола, которые он слышал каждое утро в этом проклятом городе. Он рванулся снова – верёвка впилась в запястья, оставляя саднящие следы, но не поддалась. Фигура сделала ещё шаг. Теперь он мог разглядеть её лучше. Высокая, закутанная в чёрные одежды, с капюшоном, который полностью скрывал лицо. Только глаза – или то, что было на их месте, – мерцали в тени, как два болотных огонька. В правой руке фигура держала шприц, наполненный мутной, желтоватой жидкостью, в которой плавали какие-то тёмные вкрапления. Бормотание смолкло. Фигура остановилась прямо у его изголовья.

Он замычал сквозь ленту – громко, яростно, пытаясь перекричать тишину, пытаясь хотя бы звуком защититься от того, что надвигалось.

Фигура наклонилась и поднесла шприц к его шее. Холодное стекло коснулось кожи. И в этот самый момент раздался глухой, мокрый, хрустящий звук – звук, с которым металл входит в плоть. Тело фигуры дёрнулось, выгнулось дугой, а потом обмякло. Шприц выпал из разжавшихся пальцев, ударился о бетонный пол и разбился, и желтоватая жидкость растеклась маленькой лужицей. Фигура пошатнулась, сделала шаг вперёд, ещё один – и рухнула на пол, открывая стоящую за ней Илларию.

Она тяжело дышала, обеими руками сжимая деревянную ручку вил. Зубья вил были тёмными и влажными. На плече у неё висела кожаная сумка – его сумка, та самая, импортная, с тиснёной надписью, которую он держал в сарае, – и ремень её пересёк грудь, придавая Илларии вид не то воина, не то разбойницы. Светлые волосы растрепались, выбились из небрежного узла на затылке, прилипли к мокрым вискам. Щёки раскраснелись, а в светло-голубых глазах горел холодный, спокойный огонь – тот самый, который он уже видел однажды, на склоне холма, когда она ответила на его насмешки. Она не выглядела испуганной. Не выглядела потрясённой тем, что только что сделала. Она выглядела как человек, который принял решение и не собирался о нём жалеть.

— Лучше бы вы не уходили без меня, — сказала она, всё ещё тяжело дыша, и опустила вилы, уперев их древком в пол.