идеально небрежно

Спорткар Себастьяна Стоуна рассекал густые вечерние сумерки, уверенно двигаясь по загородному шоссе. Стрелка спидометра держалась на высокой отметке, мотор утробно рычал, а за панорамным стеклом психоделическим размытым шлейфом тянулись силуэты пригородных лесов. Стоун любил скорость — в ней не было фальши, только чистая физика и ледяной расчёт.Рядом, небрежно откинувшись на сиденье с планшетом, ехал Кейн. В отличие от Себастьяна, он был самым обычным парнем — давним знакомым из тех времён, когда Стоун ещё не успел превратиться в неприкасаемого глянцевого красавчика. Кейн работал самым рядовым менеджером, жил в небольшом частном доме на окраине и мерил жизнь простыми, приземлёнными категориями. Себастьян держал его рядом, пожалуй, только потому, что Кейн не пытался ему льстить и оставался предсказуемым.Они как раз возвращались из этого самого дома Кейна, где Себастьян переждал пару часов между встречами. Атмосфера в салоне была ленивой и будничной. Кейн шумно вздохнул, уставившись в боковое окно на пролетающие мимо огни, и нарушил тишину:

— Знаешь, Себ, телки — это сплошная головная боль. Софи вчера устроила мне такой показательный концерт с битьем тарелок прямо на кухне, что я всерьёз подумал: на кой чёрт я вообще пустил её жить в свой дом?

Харт даже не повернул головы. Его руки мёртвой хваткой держали руль, а изумрудный взгляд был прикован к ровной ленте асфальта.

— Опять требуешь от неё верности там, где её изначально быть не могло? - сухо отозвался Стоун, и на его губах промелькнула едва заметная, холодная ухмылка.

— Да какая там верность, - вздохнул Кейн, почёсывая затылок. — Просто её ревность начинает утомлять. Приходит к какому-то общему знаменателю, только когда я напоминаю, что этот дом — мой, и если ей что-то не нравится, вокзал в пяти минутах. Поплакала, умылась, вроде успокоилась. Но этот сука-драматизм на пустом месте... Изматывает меня.

Кейн замолчал, достал сигарету, но зажигать в салоне дорогого авто не стал, просто крутил её в пальцах. Затем он внимательно, с прищуром посмотрел на идеальный, ледяной профиль Себастьяна.— Кстати, о драматизме. Я видел твои новые тизеры с Сельвой в сети. Гипнотическая хрень, признаю, хоть я в этом вашем высоком искусстве ни черта не мыслю. Но ты таскаешь её за собой повсюду уже слишком долго. Её муж, этот логист, Майкл, кажется? Он ведь ходит за тобой как побитый пес, преданно заглядывает в рот, пока ты крутишь его девчонку прямо у него под носом.Кейн коротко хмыкнул, подавшись чуть вперед к приборной панели.— Скажи честно. Когда ты собираешься бросить Сельву? На неё смотреть даже тошно — как мертвечина. Обычная интрижка, а затянулась так, будто ты на ней жениться собрался. Она горячая, не спорю, но к чему это все?

Себастьян плавно перестроился в левый ряд, обходя попутный фургон. Его лицо оставалось маской абсолютного, леденящего спокойствия.

— Время придёт. - ровным, сухим голосом ответил Себастьян.

— По мне, так давно пора завязывать. - Кейн удовлетворенно откинулся обратно на кожаное сиденье, теряя интерес к теме и возвращаясь к созерцанию мелькающих деревьев за окном. — Сам же и твердил, что не хочешь лезть в отношения.

А Себастьян... Себастьян погрузился в ледяную, звенящую тишину собственных мыслей.«Бросить?» — мысленно повторил он слово Кейна, и внутри него проснулась та самая патологическая, удушающая брезгливость, смешанная с яростью. Кейн мерил всё категориями своих простых, бытовых интрижек. Он думал, что Сельва — это просто очередная Софи, надоевшая игрушка, которую можно выставить за дверь с чемоданом, когда она наскучит.Но Себастьян знал изнанку. Он помнил, как Сельва влюблённо смеялась в его машине, как её пальцы судорожно впивались в его плечи, пока её преданный муж спал дома. Она была точно такой же, как женщина из его детства. Лживой. Изменницей, которая заслуживала не банального расставания. Но разум начал метаться и метался он заставляя Харт Стоуна замирать.

Музыка снизу долетала глухими, утробными толчками, отдаваясь вибрацией в раме огромной кровати. В душном полумраке спальни Себастьян двигался размеренно и глубоко, с леденящим, почти пугающим автоматизмом. Он был внутри какой-то девушки — её звали то ли Мия, то ли Лили, — полностью забирая её дыхание, ломая её волю каждым толчком, но оставаясь при этом абсолютно отстранённым.Она под ним изгибалась всем телом, шумно ловила ртом воздух и впивалась ногтями в его плечи. Её бёдра послушно вздымались навстречу, податливые и мягкие, тесное тепло её тела должно было приносить удовлетворение. Себастьян вжимал её в шёлковые простыни, входил до упора, заставляя её раз за разом судорожно всхипывать от острого наслаждения, но его собственный пульс оставался ровным. Это была чистая механика доминирования. Издевательски безупречный акт, в котором он доводил чужое тело до экстаза, не отдавая взамен ни капли себя.Его пальцы грубо перехватили её запястья, прижимая их к подушке над головой, и он толкнулся вновь, жёстко фиксируя её бёдра. Но вместо этого холёного, глянцевого тела, податливо стонущего под его весом, он ментально осязал другое.

Ему до безумия, до глухого раздражения не хватало Сельвы.

Входя в эту чужую девушку, он закрывал глаза и представлял, как эти же глубокие, хозяйские толчки выворачивали бы наизнанку Керли. Ему не хватало именно её влажной кожи — не этой салонной, пахнущей дорогим парфюмом гладкости, а той острой, лихорадочной влаги, которая проступала бы из влагалища Сельвы от страха и сопротивления под его руками. Он хотел чувствовать, как её бёдра, ещё не привыкшие к его тяжести, дрожат и плавятся от этого порочного напряжения. Хотел слышать её неровные, ломающиеся стоны, в которых боролись бы остатки гордости и дикое, фанатичное влечение к нему.Мия под ним судорожно сжалась, задыхаясь в финальной вспышке, её тело мелко затряслось, но изнутри не было плотных, горячих волн. Себастьян сделал последний, резкий толчок, фиксируя её в этом моменте, но его лицо не дрогнуло. Его взгляд в темноте оставался леденящим и пустым.Он ублажал эту куклу, забирал её оргазм как должное, но внутренне хищно улыбался. Эта суррогатная близость лишь сильнее разжигала в нём охотничий инстинкт.

— Понятия не имею, как мой член мог встать на тебя. - вскинул саркастично напоследок рыжеволосый, привыкший к этой обыденности.

И Себастьян медленно отстранился, оставляя тяжело дышащую девушку на смятых простынях, и мысленно уже осязал, как скоро он подчинит себе ту самую, далёкую и влажную Сельву, заставив её гореть в этом пожаре по-настоящему.

***

Постепенно, неделя за неделей, Сельва начала меняться так сильно, что это стало невозможно игнорировать. В Нью-Йорке её всё чаще начали замечать и фотографировать сторонние уличные фотографы. Её ловили в самых мрачных, глухих локациях мегаполиса: в туманных, сырых переулках Бруклина, на фоне ржавых индустриальных зон Квинса и в безлюдных низинах у побережья, куда почти не проникал солнечный свет.Её новый, пугающий вид вызывал дрожь не только у Майкла, который перестал узнавать собственную жену в стенах их нью-йоркской квартиры, но и у случайных прохожих, ловивших на себе её отрешённый взгляд. Сельва сильно похудела, её кожа приобрела мертвенно-бледный, почти фарфоровый оттенок, а под глазами залегли глубокие, тёмные тени. Но, как ни странно, этот измождённый, надломленный образ лишь добавлял её внешности жуткую, магнетическую эстетику. Камера сторонних мастеров буквально вцепилась в эту болезненную чистоту. В ней сквозила пугающая красота сломанной, порочной куклы, у которой забрали волю.Снимки папарацци и концептуальных фотографов Нью-Йорка, сделанные со вспышками в упор и наполненные грязным цифровым шумом, быстро разлетались по сети. Из-за этого у Сельвы одна за другой начали появляться сторонние, всё более мрачные и тяжёлые съёмки от местных независимых журналов. Никакого тёплого глянца, обнажали её внутреннее опустошение на фоне холодного, давящего Нью-Йорка.И этот жуткий образ сработал безупречно. Потихоньку Сельва становилась по-настоящему известной в модной индустрии города. О ней заговорили как о новой сенсации, «мёртвой музе» улиц. Люди были заворожены этим хищным, но одновременно абсолютно пустым взглядом женщины, которая словно заживо перешагнула черту между жизнью и небытием. Она стремительно превращалась в икону новой, тёмной эстетики, пока внутри неё медленно умирало всё человеческое.И вот, этот внезапный, пугающий успех на улицах Нью-Йорка наконец принёс свои главные плоды — Сельву пригласили на съёмку для огромного, всемирно известного бренда, которая должна была перевернуть всё.

Шум прибоя и солёный атлантический ветер уносили прочь все мысли о давящем Нью-Йорке.Она бегала по влажному песку у самой кромки воды, задыхаясь от искреннего, влюблённого смеха. Её лёгкое платье промокло от брызг, волосы растрепались, а в глазах гонялся тот редкий, живой огонёк, который Себастьян так усердно выжигал из неё в своих студиях. Стоун бежал рядом — он казался непривычно расслабленным, улыбался своей безупречной улыбкой топ-модели и позволял ей утягивать себя за руку в пенистые волны. Это была иллюзия абсолютного триумфа её любви.Но море Нью-Йорка редко бывает ласковым. Накатившая крупная волна с тихим шипением отступила, оставив на мокром песке несколько выброшенных прибоем существ.Сельва резко остановилась, едва не наступив на одно из них, и весело крикнула:

— Себастьян, смотри! Медузы!

Они подошли ближе. На сером песке, под блеклым солнцем, лежали крупные, полупрозрачные диски. В воде они казались бы невесомыми призраками, но здесь, на суше, выглядели беззащитно и странно. Под воздействием света их купола слабо пульсировали, отливая психоделическим фиолетовым неоном.Сельва присела на корточки, заворожённо разглядывая желеобразное тело.— Какая красивая... - прошептала она, протягивая руку, чтобы коснуться влажного бока. — И как жалко. Волна выкинула её, и теперь она просто... погибнет здесь?

Парень плавно опустился рядом. Его тёплые, сухие пальцы мягко, но настойчиво перехватили её тонкое запястье у самой воды, останавливая. На его губах застыла ленивая ухмылка, а изумрудный взгляд мгновенно стал леденящим, устремившись на умирающее существо. Шум веселья смолк. Началась его пугающая философия.

— Не нужно её жалеть, Сельва, - тихо, завораживающе произнёс он, и от его изменившегося тона у неё по коже побежали первые мурашки. — Посмотри на неё внимательно. Ты так же прекрасна, как эта медуза. Ты так же красиво, гипнотически двигаешься в объективах камер, приковывая к себе тысячи взглядов. Твоя бледность, твой надлом — это чистое искусство.

Он повернул её руку ладонью вверх, кожей к коже, едва ощутимо поглаживая её пальцы своими длинными, сильными пальцами, пока Сельва сидела, боясь пошевелиться под его гипнотическим давлением.— Но природа безжалостна к слепой красоте, - продолжил Себастьян, наклоняясь к её уху так близко, что его дыхание обжигало холодом среди морского ветра. — Медуза кажется неприкасаемой, но её век недолог. Однажды её съедят, Сельва. Появится кто-то крупнее, сильнее. Или океан сам выбросит её на берег, чтобы кто-то другой оборвал этот красивый танец, поглотил её суть и оставил от этого шёлка лишь пустую воду. И это не жестокость. Это высшая форма порядка. Прекрасное должно быть поглощено и разрушено, чтобы стать частью чего-то вечного.

Керли замерла, глядя на пульсирующий в песке фиолетовый купол. Берег моря вдруг показался ей огромным, открытым подиумом для покойников, где волны отсчитывали секунды до финала. Она отчётливо понимала: Себастьян говорит не о выброшенной штормом медузе. Рыжеволосый медленно поднялся во весь рост. Ветер рванул полы его джинс, но он стоял неподвижно, глядя на Сельву сверху вниз. Она тоже поднялась на ноги, едва удерживая равновесие на сыром песке, и замерла прямо перед ним.И в этот миг реальность вокруг них окончательно дала трещину, проваливаясь в удушливый, психоделический морок. Звуки прибоя вдруг стали глухими, а свет блеклого нью-йоркского солнца болезненно исказился. Себастьян смотрел на неё, и его извращённое восприятие зафиксировало невозможную, завораживающую картину.Сельва стояла перед ним, её грудная клетка судорожно, тяжело вздымалась. Но там, где под мокрой тканью платья должно было ровно биться сердце, зияла пустая, сквозная дыра. Края этой ментальной раны рвано пульсировали, источая мертвенный неоновый свет, точь-в-точь как у тех выброшенных медуз. В этой пустоте не было жизни — всё человеческое, всю её душу он уже выжег, оставив лишь послушную оболочку.И глядя на дыру в её груди, он ощутил волну чистого, глубокого удовольствия, граничащего с экстазом. Это был триумф его контроля, его идеальный, завершённый шедевр искупления. Он смотрел на её опустошение с холодным, упоительным восторгом творца, который подчинил себе саму природу этой молодой женщины.И в этот момент очередная крупная волна с шипением накрыла их ступни. Вода отступила, и Стоун физически почувствовал, как склизкие, холодные тела медуз, принесённые прибоем, мазнули по его лодыжкам, смываемые пенистой кровавой водой. Океан словно праздновал вместе с ним этот акт поглощения.Сельва тяжело дышала, глядя на него своими потемневшими, безумными от любви глазами. Заметив его пристальный, застывший взгляд, она тихо, с затаённым трепетом спросила:

— Почему ты так смотришь на меня?

Её голос заставил психоделическое наваждение мгновенно рассеяться: перед ним снова была просто бледная, исхудавшая девушка на сером нью-йоркском пляже. Он привычно скользнул обратно в своё состояние леденящего, безупречного спокойствия, убирая из глаз лишние искры.Он посмотрел на неё — абсолютно безэмоционально, равнодушно, скрывая только что пережитое наслаждение под маской топ-модели.

— Ты прекрасна... - прошептал. — Но тебя смоет точно также как и этих мертвых медуз, Сельва Керли. - сухо ответил он.

***

Гримёрка закрытого показа в Нью-Йорке тонула в удушливом психоделическом полумраке, прорезанном резкими вспышками неоновых ламп и запахом лака для волос. За стеной уже гудел басами тяжёлый промышленный техно-бит, от которого вибрировали стёкла. Это был час его абсолютного триумфа.Сельва стояла перед огромным ростовым зеркалом, почти не дыша. Себастьян лично завершал её образ, никого не подпуская к своей музе.На ней было то самое роскошное, тяжёлое платье из белого шёлка с глухим, удушающим воротом, которое стягивало её исхудавшее тело, словно саван. Дизайн наряда был пугающе гениален: многослойный, полупрозрачный подол из тончайшего шёлка шлейфом стелился по полу, а его рваные, невесомые края в движении создавали иллюзию гипнотического танца той самой медузы, выброшенной на подиум.Сельва стояла неподвижно, пока длинные пальцы Себастьяна с ледяной точностью затягивали шнуровку корсета на её спине. Каждый стежок, каждый рывок шёлкового шнура заставлял её вздрагивать изнутри от смеси боли и обожания. Корсет безжалостно сдавливал рёбра, лишая возможности сделать нормальный вдох и фиксируя её осанку до манекенной жёсткости.

И когда шнуровка была завершена, Себастьян взял её за плечи и слегка подтолкнул к тяжёлой бархатной портьере, отделявшей гримёрку от главного зала, позволяя ей сквозь узкую щель взглянуть на сцену.Сельва замерла, всматриваясь в пространство. Зал был оформлен пугающе, монументально. Вместо привычного яркого подиума — длинная, вытянутая дорожка, подсвеченная мертвенно-белыми, направленными вниз лучами, которые резали густую тьму. Зрительские ряды тонули в абсолютном чернильном мраке, из которого, словно призраки, едва проступали бледные лица критиков и байеров. Вдоль подиума застыли огромные, футуристические стеклянные колбы, заполненные тёмной водой, в которой вяло пульсировали едва заметные нити искусственных медуз. Всё это выглядело как гигантский, глянцевый склеп, готовый поглотить любого, кто посмеет ступить на свет.Она медленно отпрянула от портьеры, оборачиваясь к Себастьяну. В её глазах, обрамлённых густыми тенями, застыл психоделический, отрешённый ужас пополам с безумным восхищением.

— Знаешь... - тихо, с какой-то изломанной улыбкой произнесла она. — Я сейчас посмотрела на зал... Почему это так сильно похоже на похороны?

Пальцы Стоуна даже не дрогнули. Он лениво скользнул взглядом по её бледному лицу.

— С чего ты взяла? - его голос прозвучал как шелест сухой листвы, перекрывая далёкий гул сабвуферов.

— Этот свет, - прошептала она, и её пальцы судорожно прижались к белой ткани прямо над сердцем. — Он мёртвый. Люди в темноте сидят как покойники в ожидании какого-то ритуала. Декорации ложатся на это пространство как погребальные ленты, а в воздухе будто пахнет мелом и лилиями. И то, как Майкл радуется моим съёмкам, как он закрывает глаза на то, где я пропадаю... Он ведь просто продал меня тебе. Этот контракт.. Что это? Что происходит?

Себастьян лишь лениво ухмыльнулся. В его глазах не было страсти — только холодное, упоительное удовольствие от вида её абсолютного ментального краха. Он наклонился и едва ощутимо коснулся губами её холодного виска.

— Ты очень проницательна, - тихо ответил он, глядя на то, как бешено бьётся жилка на её шее. — Из тебя получится идеальная покойница. Но всему своё время. Прекрати болтать и не порти осанку, пожалуйста.

Его слова, произнесённые с леденящим, абсолютным спокойствием, окончательно подорвали остатки её разума. В потемневших глазах Сельвы вспыхнул дикий, извращённый огонь. Её губы дрожали в обожающей улыбке жертвы, которая полностью приняла свой финал. Она сделала шаг к нему вплотную, шёлковые щупальца платья-медузы скользнули по его ногам. Она поймала его за ладони, впиваясь ногтями в его кожу, и хрипло, задыхаясь от нехватки воздуха в тугом корсете, выдавила:

— Возьми меня прямо здесь. В этом платье.

Себастьян медленно опустил взгляд на её пальцы, впившиеся в его ладони. В его глазах по-прежнему не было ответного безумия или животной страсти — только холодный, исследовательский интерес хищника. Желание Сельвы осквернить свой саван прямо здесь, в шаге от подиума, идеально вписывалось в его концепцию.И вместо того чтобы ответить на её объятия, он силой развернул девушку спиной к себе, лицом к длинному металлическому рейлингу. Он резко, с оглушительным треском рванул тяжёлый белый шёлк на её спине — прямо вдоль шнуровки. Ткань лопнула до самой поясницы, обнажая бледную кожу и врезающиеся в рёбра жёсткие пластины корсета. Дорогие кружева и нити полетели на пол, превращая безупречный кутюр в изломанные лоскуты.Сельва в ужасе обернулась, насколько ей позволяла тугая конструкция, хватаясь руками за холодный металл рейлинга. В её глазах застыла смесь шока и паники:

— Ты что творишь?! Это же финал коллекции, через несколько минут мой выход!

Себастьян даже не моргнул. Он лениво скользнул взглядом по рваным краям шёлка и оголённой спине, на которой от резкого рывка уже проступали пунцовые полосы. На его губах застыла ленивая ухмылка топ-модели.

— Я сделаю из этого шедевр. Так ты похожа на настоящую, живую утопленницу, которую океан выбросил на этот подиум. - тихо, завораживающе произнёс он, и его голос перекрыл давящий гул техно-бита за стеной.

Не давая ей опомниться и прийти в себя, он грубо перехватил её за талию, фиксируя на месте и прижимая лицом к вешалкам. Его рука бесцеремонно собрала остатки шёлкового подола, поднимая их вверх. Себастьян заставил её прогнуться в пояснице, преодолевая сопротивление китового уса корсета, который мёртвой хваткой сдавил её рёбра, полностью перекрывая кислород.Харт стоун, как будто ведомый неведомой силой, схватил свечу, зажег ее и начал поливать открытые участки кожи. Воск, обжигая, медленно стекал, оставляя на теле болезненный след. Капля, скользнув по спине, вдоль позвоночника, достигла наконец своего места назначения, застыв на том, что еще недавно было чистым.Он, рыжеволосый, словно хищник, выслеживающий добычу, теперь сосредоточил свое внимание на ней. Целенаправленно, шаг за шагом, он обливал воском ее вульву, игнорируя ее тихие стоны, которые, казалось, лишь подстегивали его. Каждый новый поток горячего воска вызывал дрожь, каждый треск застывающего вещества казался зловещим предзнаменованием.

— Искусство и красота... - прошептал он словно самому себе. — Всегда требует жертв.

И в этот же миг, без единого лишнего движения и прелюдий, он резко, до упора вошёл в неё изнутри. Затвердевший воск, впился в нежные стенки влагалища, И от этой внезапной, острой вспышки боли и удушья Сельва судорожно выгнулась, намертво вцепляясь пальцами в металлические стойки рейлинга. Грудная клетка судорожно вздымалась, сознание мгновенно начало плавиться, а перед глазами поплыли цветные круги. Это было жёстко, холодно и абсолютно подконтрольно. Внутри неё снова заворочался тот самый запретный, леденящий экстаз, подчиняющий её волю этому человеку до самого конца. Назад дороги не было.А он, утолив первую жажду, отодвинулся лишь для того, чтобы закурить. Дым, смешиваясь с запахом воска и ее страха, окутывал комнату. И пока он резко и быстро двигался в ней, возвращаясь к своему исступлению, он схватил ее за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. Воск, некогда символ искусства, теперь был свидетелем ее полного подчинения, безмолвным памятником его воли.И тогда, почувствовав, как её тело дрожит в последний раз, он вышел из неё. В руке дымилась сигарета. Он сделал последнюю, долгую затяжку, а затем, без колебаний, затушил её об её самую нежную часть.Сельва закричала. Это был не крик удовольствия, а пронзительный вопль боли, обжигающей, всепоглощающей. Ожог, казалось, пропитался в самую сущность её, оставляя клеймо, которое останется в её влагалище на всю жизнь.

— Господи! Что ты творишь!? - выдохнула она, задыхаясь от боли и шока.

Она не знала, от чего её крик был сильнее: от той боли, что заставила её кончить, или от той, что теперь прожгла всё её тело. Он просто отстранился, с холодным спокойствием наблюдая, как её лоно приобретает багровый оттенок, как её некогда нежная кожа теперь покрыта болезненным красным пятном.Взгляд Харта застыл на этом пугающе красивом, почти хищном зрелище. В комнате повисла густая тишина, нарушаемая лишь его тяжелым, прерывистым дыханием. Он отбросил окурок в сторону и, опершись свободной рукой о стол, начал быстро и ритмично двигать кистью. Его движения были мокрыми, сфокусированными, словно он поклонялся этому моменту.Перед ним, в луже собственного отражения, стояла Сельва. Под тяжестью ее наклона капли стекали с нее, как драгоценный нектар, падая на холодный пол тяжелыми, влажными ударами. Каждая капля отскакивала от деревянной поверхности, создавая причудливый узор, который Харт впитывал каждой клеточкой. Это было слишком прекрасно, чтобы оставаться просто моментом; это стало ритуалом.

— Размазывай это всё по своим бедрам. - произнес он хрипло, не прекращая своего занятия. Голос его звучал как приказ и одновременно как мольба.

Сельва медленно подчинилась. Её пальцы, дрожащие и мокрые, коснулись её же тела. Опуская руки вниз, она медленно погружала пальцы внутрь себя, чувствуя, как разгоряченная плоть послушно поддается. Она вытягивала их, покрытых её собственной обильной смазкой, и начинала медленно, почти лениво, размазывать скользкую влагу по внутренней стороне бедер.Движения её рук были завораживающими — она растирала жидкость кругами, заставляя кожу блестеть в тусклом свете свечи. Харт наблюдал, как её бедра покрываются тонким, влажным слоем, как её пальцы скользят по самым чувствительным местам, вызывая новые, тихие всхлипы. Это было бесконечное, чувственное самоуничижение, превращенное в искусство, и он не отрывал взгляда, пока она продолжала это священнодействие, окунаясь в себя снова и снова.Слёзы стекали не только по лицу от всё ещё сильной, тянущей боли внутри, но и смешивались с каплями, сбегая ниже. Сельва оставалась повернутой к нему спиной, её тело было изломано в этой неестественной, подконтрольной позе, а бёдра были поданы назад, подставляясь под его леденящий взгляд. Вся её гордость, вся воля были смяты вместе с шёлком этого кутюрного платья.И тогда он остановился на секунду, его голос прозвучал очередным приказом, не терпящим возражений:

— Сядь на стол, раздвинь свои ноги максимально широко, суй свои пальцы в себя, снова обливаясь воском.

Её сознание, одурманенное нехваткой кислорода в тисках корсета и психоделическим трансом, подчинилось беспрекословно. Девушка медленно повернулась к нему лицом, пачкая рваный подол о настил, и взобралась на высокий рабочий стол гримёрки. Села напротив него, раздвинув колени так широко, как только позволяли остатки шёлка. В её потемневших глазах горело абсолютное, фанатичное обожание.Она взяла со стола ту самую массивную свечу. Горячий воск потек по её пальцам, когда она начала этот извращённый акт, капля за каплей ошпаривая собственную кожу и смешивая острую боль с экстазом. Себастьян стоял рядом, наблюдая за этим зрелищем с холодным, упоительным восторгом творца, чей шедевр полностью разрушил себя ради него.

И в этот момент Стоун почувствовал, как его собственное наслаждение достигает пика. Это была финальная точка его контроля. Он резко подошел к ней, одним движением скинул её со стола и силой посадил на колени прямо перед собой.Сельва не открывала рот. Она замерла, тяжело вздымая грудью, и просто заворожённо наблюдала снизу вверх за тем, как его рука быстрыми, точными движениями направляет его член прямо перед её лицом. Это были секунды абсолютного, звенящего напряжения, перекрывающего грохот техно за стеной.И вот он — момент. Момент, когда её испорченный, потекший макияж, её бледное, изнурённое лицо быстро покрылось густой белой жидкостью, которая импульсивно била ей в лицо, пачкая щёки, лоб и ворот уничтоженного свадебного платья. Она приняла этот финал до конца, оставаясь неподвижной манекенщицей у его ног.Себастьян медленно отстранился. Его грудная клетка тяжело, прерывисто вздымалась, ловя ртом воздух, наполненный запахом дыма, парафина и дорогого парфюма. Туман, окутывавший гримёрку, начал рассеиваться, уступая место душной реальности закулисья.Он стоял над ней, глядя сверху вниз на то, что только что сотворил. А Сельва Керли всё ещё сидела на коленях у его ног — бледная, задыхающаяся, с разорванным до поясницы кутюром, испачканным воском и белыми каплями, которые медленно стекали по её лицу, смешиваясь с размазанной тушью.Стоун всматривался в этот хаос на её лице, и на его безупречные губы медленно вернулась привычная, леденящая ухмылка. В его глазах вспыхнула настоящая, едкая насмешка художника, который видит абсолютный крах своего материала.

— Это настолько уродливо, что это красиво. - тихо произнёс он, чеканя каждое слово с явным, изощрённым удовольствием.

Эти слова ударили по Сельве сильнее, чем физическая боль. Внутри неё, прямо под корсетом, что-то горько и остро сжалось. Она до последнего искала в его взгляде хотя бы каплю ответной страсти или признания, но наткнулась лишь на глухую, издевательскую стену.Он, больше не обращая на неё внимания, спокойно застегнул свои штаны, поправил ремень и безупречные манжеты. Он подошёл к тяжёлой двери гримёрки, уверенным движением потянул ручку на себя и на секунду замер в проёме, откуда в комнату тут же ворвался оглушительный, вибрирующий гул техно-бита.Он обернулся, окинув её последним, леденящим взглядом топ-модели — абсолютно пустым и равнодушным, словно перед ним лежал использованный холст.

— Две минуты у тебя есть, чтобы собраться с мыслями, - холодно бросил он, и его голос прозвучал как смертный приговор. — И не смей ничего портить в моём искусстве, которое я сотворил.

Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком, оставив Сельву одну в полумраке, наедине с тикающими секундами до её финального выхода.

***

Тяжёлая портьера взметнулась, и Себастьян Стоун ступил на подиум. Зал мгновенно взорвался сокрушительной волной промышленного техно, от которого, казалось, вибрировал сам бетон под ногами. Мертвенно-белые лучи прожекторов разрезали глухую тьму, выхватывая его безупречный, точёный силуэт. Он шёл предпоследним. Его шаг был ленивым, гипнотическим и пугающе уверенным — шаг хищника, который точно знает, что этот вечер принадлежит ему. Лица зрителей тонули в чернильном мраке, но Себастьян физически ощущал на себе сотни заворожённых взглядов.Дойдя до края вытянутой дорожки, он на секунду замер под прицелом сотен объективов. Вспышки камер слепили, отражаясь в стеклянных колбах с тёмной водой, где вяло пульсировали нити искусственных медуз. Стоун развернулся и двинулся обратно.

И именно в этот момент на подиум ступила она.Сельва закрывала показ. Появление девушки произвело эффект разорвавшейся бомбы — зал буквально оцепенел от шока. По рядам пронёсся глухой, свистящий выдох удивления. На ней не было того безупречного кутюрного лоска, к которому привыкла изысканная публика Нью-Йорка. Она выглядела жутко, порочно и магнетически красиво.Белоснежный шёлк платья-медузы был безжалостно разорван на спине, обнажая бледную кожу в тисках корсета, а рваные, асимметричные края подола шлейфом волочились по настилу, словно обглоданные щупальца. Но главным шоком было её лицо и тело. Потёкший, тёмный макияж и белёсые импульсивные потёки, которые Себастьян оставил на её коже, въелись в её бледность, превращая лицо в пугающую маску мёртвой невесты. По всей её шее, ключицам и плечам застыл красивыми, рельефными каплями парафиновый воск, поблёскивая в мёртвом свете софитов как психоделические слёзы. Шёлк платья, испачканный и измятый, местами лип к телу, обнажая бёдра, где её влажная от пота и смазки кожа откровенно и порочно блестела при каждом шаге.

На обратном пути их взгляды встретились. Себастьян шёл мимо, и на его безупречном лице не дрогнул ни один мускул. Его изумрудный взгляд в упор полоснул по её изнурённому лицу. Это была секунда абсолютного триумфа творца: он смотрел на своё творение с леденящим, едва заметным одобрением, оценивая идеальную небрежность её уничтоженного образа. А в глазах Сельвы, застывших и пустых, всё ещё горело то самое безумное, фанатичное обожание жертвы. Она держала спину каменной благодаря корсету, проплывая мимо него, как послушный, сломанный манекен.В ту же секунду тишина зала разорвалась неистовым стрёкотом затворов. Фотографы в первом ряду, опомнившись, начали бешено, без остановки щёлкать камерами, ослепляя её непрерывными вспышками. Пресса, критики, байеры — все они были в абсолютном, экстатическом восторге. Для этого циничного мира моды её изломанный, грязный вид казался вершиной концептуального искусства, гениальным перформансом и чистым авангардом. Никто из них не догадывался, что этот «шедевр» был сотворён всего пару минут назад на полу гримёрки, и что пустота в груди этой девушки была самой настоящей.

Себастьян переступил порог гримёрки, и тяжёлая портьера с глухим шорохом отсекла его от оглушительного рёва толпы. Но он не ушёл вглубь комнаты. Творец не мог отказать себе в удовольствии увидеть финал своей личной постановки.Он подошёл к узкой створке технической двери и слегка приоткрыл её, оставаясь в спасительной тени. Отсюда, из полумрака закулисья, весь подиум был виден как на ладони.То, что происходило в зале, походило на массовый религиозный психоз. Керли дошла до края подиума, и мёртвый белый свет прожекторов вспыхнул на её теле с максимальной силой, заставляя капли засохшего воска на ключицах отливать холодным глянцем, а влажную кожу у бёдер — хищно и порочно блестеть. Циничная, пресыщенная публика Нью-Йорка буквально сошла с ума. Критики, которые ещё полчаса назад лениво переговаривались, теперь повскакивали со своих мест, вытягивая шеи. Люди в темноте больше не напоминали безмолвных покойников — они превратились в беснующуюся толпу, которая боготворила эту изломанную, мёртвую невесту. Вспышки камер слились в одну сплошную, ослепительную стену огня, и все они до единого восхищались её уничтоженным видом, видя в этом вершину кутюрного гения.Глядя на этот хаос через узкую щель, Себастьян медленно, хищно улыбнулся. Его губы растянулись в торжествующем, почти оскаленном выражении. В его глазах горело леденящее, упоительное превосходство.Он улыбался, потому что знал: этот показ транслируется в прямом эфире. Все эти грязные, порочные детали, этот разорванный шёлк свадебного савана, капли воска и белёсые потёки на лице Сельвы прямо сейчас, в эту самую секунду, крупным планом видит на своём экране её муж. Майкл увидит каждую секунду её триумфа и её абсолютного ментального падения. Он поймёт, что цена контракта оказалась куда выше, чем он думал, и что Стоун не просто забрал его женщину для съёмок — он полностью, безвозвратно перекроил её, осквернил и превратил в своё личное, извращённое искусство на глазах у всего мира.Себастьян тихо прикрыл дверь, смакуя эту мысль, словно дорогой алкоголь. Ритуал был завершён идеально.

Кадры с закрытого показа в Нью-Йорке мгновенно парализовали индустрию, превратившись в вирусный манифест. Фотографии Сельвы — с поблёскивающими каплями воска на бледных ключицах, порванным кутюром и импульсивными белёсыми потёками на лице — разлетелись по всему интернету. Ведущие глянцевые издания и модные критики в один голос назвали этот перформанс «безупречным, грязным олицетворением изнанки модельного бизнеса». В её изломанном виде увидели глубокий метафорический смысл: жестокость индустрии, пожирающей своих муз. Один известный концептуальный художник даже посвятил ей монументальную картину, где на фоне чернильного мрака выделялся лишь блеск её обнажённых бёдер и застывший, мёртвый взгляд, заложив в полотно именно эту идею — абсолютную объективацию и гибель красоты ради искусства.

Но реальность внутри элитной квартиры на Манхэттене оказалась далека от высокого искусства. Она была уродливой и душной.Дверь едва успела захлопнуться, как Майкл настиг её прямо в прихожей в один из дней славы. Он не стал слушать оправданий. Первый удар — тяжёлый, наотмашь — сбил Сельву с ног, и она полетела на паркет, болезненно ударившись рёбрами, которые всё ещё ныли после тисков корсета.

— Ты думала, я слепой?! - взревел Майкл, тяжело дыша и нависая над ней. Его лицо было багровым от ярости и унижения. — Ты думала, я не пойму, что это было на подиуме?!

Он схватил её за волосы, заставляя поднять голову, и её лицо, уже чистое, исказилось от боли.

— Майкл, это просто концепт... Дизайнер так видит коллекцию, это перформанс... - прохрипела она, пытаясь защитить лицо руками.

— Заткнись! - он швырнул её обратно на пол и нанёс резкий удар носком туфли в живот, заставив её сжаться в комок. — Это не концепт, это грязь! На тебя смотрели как на шлюху, которую только что оттрахали в подворотне! По всему интернету висят снимки твоей голой задницы и этого дерьма на твоём лице! Ты выставила меня куколдом перед всеми моими партнёрами!

Он расстёгнул ремень и с размаху опустил его на её открытые плечи. Кожа мгновенно вспыхнула багровыми полосами поверх тех, что уже оставил Себастьян. Сельва закричала, вжимаясь в холодный пол, но внутри неё, сквозь дикую боль, странным образом пульсировало то самое извращённое чувство завершённости. Ритуал Стоуна продолжался руками её собственного мужа.Майкл тяжело дышал, его обуревала бессильная злоба человека, который понял, что его собственность осквернили. Он швырнул ремень в сторону и схватил её за подбородок, до боли впиваясь пальцами в щёки.

— Послушай меня сюда, тварь, - прошипел он ей прямо в губы. — Твой контракт расторгнут! Мне плевать на неустойку. Ты больше не сделаешь ни одного шага на подиум.

— Но это моя карьера... - сквозь слёзы попыталась возразить она.

— Мне плевать! - Майкл снова встряхнул её. — Это не работа, а притон! Посмотри на себя. Ты больше там не работаешь. И не дай бог я узнаю, что ты хотя бы дышала в сторону Стоуна. Я запрещаю тебе даже пересекаться взглядом с этим Себастьяном, ты поняла меня?! Если я увижу тебя рядом с ним, если ты хоть раз посмотришь в его сторону на каком-нибудь рауте — я уничтожу тебя. Ты больше не выйдешь из этой квартиры.

Он оттолкнул её, вытирая руки платком, словно испачкался, и ушёл в глубь дома, оставив Керли лежать на полу.Она осталась одна в темноте прихожей, глотая слёзы, перемешанные с кровью на разбитой губе. Но даже сейчас, прижимаясь лицом к паркету, она закрывала глаза и видела леденящий, изумрудный взгляд Себастьяна сквозь створку двери. Запрет мужа лишь разжигал внутри неё психоделический, опасный пожар — она знала, что Харт Стоун всё равно найдёт способ забрать свой шедевр назад.

***

Проходили дни, складываясь в удушливую, серую неделю.В это же время на другом конце города Софи, близкая подруга Сельвы, буквально сходила с ума от неизвестности. Она видела те безумные, концептуальные кадры с показа, которые до сих пор сотрясали интернет, но после этого Керли просто испарилась. Софи часами обрывала телефон Сельвы, надеясь узнать хоть что-то. Но в трубке раз за разом шли длинные, безответные гудки. Индустрия замерла в недоумении, а Софи окутывал липкий страх: она слишком хорошо знала, насколько опасны могут быть игры, в которые ввязалась её подруга. Никто в мире моды не знал, что именно произошло за закрытыми дверями гримёрки перед её выходом, и кто стоял за этим пугающим «перформансом» — все считали это чистой случайностью или личным безумием модели.

В один из таких дней Себастьян Стоун возвращался в город на своём матовом спорткаре. Ему нужно было заправиться, и он свернул на заправку, где в этот день работала Софи.Двигатель глухо заглох. Рыжеволосый вышел из машины — как всегда безупречный, холодный, несмотря на темное ночное небо. Он небрежным шагом вошёл в стеклянный павильон, взял с полок всё самое нужное — крепкий чёрный кофе, пачку сигарет без фильтра и воду — и подошёл к кассе.Софи замерла, узнав его. Сердце забилось где-то в горле, но она заставила себя сохранить самообладание.

— Привет. Решил спуститься к смертным за кофе? - с натянутой улыбкой спросила она. — Выглядишь сегодня паршиво.

Стоун лишь лениво ухмыльнулся уголком губ. Его зеленые, проницательные глаза мгновенно считал её внутреннюю панику.

— Жизнь полна компромиссов, - лениво отозвался он, доставая карту. — Пробивай, я тороплюсь.

Софи пробила пачку, но карту принимать не спешила. Она подалась вперёд через стойку, понизив голос:

— Раз уж ты здесь... Ты не знаешь, где сейчас Сельва? Она пропала сразу после того дикого показа. Телефон отключен. Я боюсь, что её муж... ну, после всей этой откровенности на подиуме... - замешкалась лучшая подруга девушки. — Короче, он мог что-то сделать с ней. Вы же крутились вместе в последнее время. Где она?

Себастьян на секунду замер, удерживая карту над терминалом. На его лице не отразилось ни капли сочувствия или тревоги — только глухое, леденящее равнодушие хищника, который уже наигрался с добычей. Он медленно убрал карту, и посмотрел на Софи в упор, словно на надоедливое насекомое.

— О чём ты вообще говоришь?

Софи растерянно моргнула, отпрянув:

— Как?.. Но тот показ, то, что с ней там случилось... Ты ведь был там.

— Она была просто одной из моделей на подиуме, — отрезал Стоун, и его голос прозвучал остро, как лезвие. — Шоу закончилось, проект закрыт. Меня не интересует жизнь чужих манекенов за пределами съёмочной площадки. Посчитай кофе.

Он приложил карту к терминалу, дождался звукового сигнала и забрал свои вещи.— Хорошего вечера. - небрежно бросил он, развернулся и направился к выходу.

Софи так и осталась стоять у кассы в абсолютном шоке, провожая взглядом его безупречную прямую спину. Она смотрела сквозь широкое панорамное стекло, как Себастьян ленивой, гипнотической походкой дошёл до своего спорткара, открыл матовую дверь и плавно скользнул внутрь кожаного салона.Но даже сквозь эту толстую витрину, сквозь его непробиваемую леденящую маску и тонны безупречного сарказма, Софи уловила что-то ещё. Что-то едва заметное, странное, шедшее откуда-то из глубины.Это было интуитивное, чисто женское предчувствие — ощущение чего-то неладного, скрытого за его абсолютным безразличием. Издалека, через призму его холодного тона, ей показалось, что это равнодушие было слишком идеальным, почти театральным. Словно под этой зеркальной гладью бушевал тёмный, опасный поток, и Себастьян на самом деле едва сдерживался. Еле удерживал внутри какую-то страшную, извращённую правду, которой ни в коем случае нельзя было делиться со смертными. Будто он знал о Сельве гораздо больше, чем соизволил озвучить.Спорткар глухо, утробно зарычал, быстро срываясь с места и растворяясь в сером потоке машин на шоссе. А Софи так и осталась стоять среди стеллажей, чувствуя, как по коже пробежал холодок. Правда была где-то рядом, но подобраться к ней было сродни прогулке по минному полю.