себастьян

Мужчина лет сорока накинул свою куртку, привычным жестом поправил очки и, тепло улыбнувшись, взглянул на жену. Она подошла к нему вплотную, нежно чмокнула в щёку и тихо, с какой-то особенной домашней мягкостью сказала:

— Мы будем очень ждать тебя, Гаспар.

— Вернусь — не успеешь соскучиться, - он крепко прижал к себе свою любимую женщину, уткнувшись носом в её волосы, а затем перевёл взгляд на застывшего рядом сына. — Веди себя хорошо, ладно? Слушайся маму. Я люблю вас двоих.

Гаспар взялся за выдвижную ручку своего увесистого чемодана и покатил его к выходу, нарушая тишину прихожей мягким стуком колёсиков. Женщина проводила мужа долгим, любящим взглядом и аккуратно закрыла за ним дверь, повернув замок на два оборота.Она повернулась к сыну с кроткой, немного уставшей улыбкой и поинтересовалась:

— Малыш? Ты пойдешь сегодня в гости к Бонни?

Мальчик поднял на неё глаза и произнёс отчётливо опечаленно:

— Планы изменились. Бонни сегодня поедет на пикник с родителями. Как ни странно, он решил мне об этом сообщить в самый последний момент, когда я уже обувался.

— Ну надо же, ладно, - суетливо погладила его по плечу мать, словно пытаясь на ходу сгладить углы. — Чтобы ты сильно не огорчался, я разрешаю тебе сегодня вечером подольше поиграть в компьютер. Можешь сидеть, пока гость не уйдёт.

— Гость? - мальчик в недоумении вскинул брови.

— Как же? Я же предупреждала тебя ещё утром, что Фернандо придёт. Мы должны закончить квартальный отчёт.

— Ах... - сын слегка неловко вздохнул, вспоминая образ коллеги матери. — Тот мужчина с чудной, слишком пышной стрижкой, с которым ты работаешь?

— Не говори так, Фернандо действительно хороший, очень отзывчивый человек.

И Фернандо действительно казался мальчику хорошим, замечательным и весьма дружелюбным взрослым. Но единственный огромный минус кудрявого Фернандо, как оказалось чуть позже, крылся в его пугающей, почти первобытной физиологии. Избыток тестостерона буквально сквозь кожу заявлял о себе: мужчина был чересчур волосатым, массивным и душным. Из-за этой чрезмерной животной природы от него всегда веяло каким-то тяжёлым, доминантным мускусом, который не мог заглушить никакой дорогой одеколон.

Ближе к полуночи, синеватое свечение монитора осталось единственным источником жизни в детской. Мальчик был полностью поглощён игрой, пока сквозь плотные амбушюры наушников не пробился странный, чужеродный звук. Это не было похоже на шуршание бумаг или обсуждение отчёта. Хлёсткий, глухой хлопок, а вслед за ним — протяжный, надрывный всхлип, от которого внутри у ребёнка всё мгновенно сжалось в тугой узел.Он резко сдёрнул наушники, оставив их висеть на шее. В душной тишине квартиры звуки повторились, долетая из родительской спальни в самом конце коридора. Это было рваное, судорожное дыхание и глухие, влажные стоны матери, перемежающиеся с тяжёлым, утробным сопением Фернандо.Движимый липким, безотчётным страхом, мальчик поднялся из-за стола. На ватных, почти невесомых руках и ногах он подошёл к полуоткрытой двери спальни и заглянул в узкую щель. То, что предстало перед его глазами, погрузило его неокрепший разум в состояние чистого, парализующего шока.В полумраке комнаты, едва прорезаемом лунным светом сквозь узкие ламели жалюзи, привычный мир рушился с каждым новым звуком. Его кроткая, суетливая мама была полностью, бесстыдно обнажена. Она лежала на спине, судорожно вцепившись тонкими пальцами в белые простыни, а её лицо, бледное и искажённое непонятной, дикой гримасой, блестело от пота. Над ней, полностью подчинив её себе, возвышался голый Фернандо.В этой темноте он выглядел огромным и пугающим: его широкая спина, плечи, грудь и бёдра были сплошь покрыты густой, жёсткой тёмной шерстью. Из-за этого обилия волос он казался не человеком, а каким-то первобытным, ворвавшимся в цивилизованный дом зверем.Каждое движение этого волосатого тела заставляло тяжёлую кровать со скрипом прогибаться, а из горла матери вырывались новые, громкие стоны, которые в сознании ребёнка поначалу звучали как крики о помощи. Но она не звала на помощь. Её ноги были безвольно, широко разведены, а пальцы в какой-то момент переместились на лопатки Фернандо, судорожно царапая его шерстяную спину и прижимая его к себе ещё крепче, ещё глубже.

Мальчишку мгновенно пробило на слёзы глубокого, беспомощного недоумения. Горячие капли обожгли щёки, застилая обзор. Горло сдавило удушливым спазмом, а в голове набатом стучал один и тот же вопрос: что происходит? Почему папа всего пару часов назад уехал, оставив здесь свои очки, улыбку и слова о любви, а мама прямо сейчас, в этой извращённой темноте, так легко, шумно и грязно отдаётся чужому, волосатому мужчине?Психоделический морок этой сцены — глянцевый пот на белой коже матери, тяжёлый запах чужих тел и ритмичный, безжалостный скрежет матраса — навсегда выжглись на сетчатке его глаз, закладывая первый, самый прочный камень в ледяную философию маленького Себастьяна.

День за днём он не мог вымолвить ни слова о происходящем. Он не мог это остановить, ведь день за днём, стоило отцу уехать, они встречались в спальне вновь и вновь. Квартира пропиталась этим удушливым, чужим мускусом и фальшивыми отчётами. Мальчик стал безмолвной тенью в собственном доме. Время от времени он замечал, как после ухода Фернандо мама с какой-то судорожной поспешностью пила белые таблетки из безымянного флакона, после которых мгновенно проваливалась в тяжёлый, беспамятный сон, длящийся часами.

И тогда, в один из этих дней, когда отец снова отсутствовал, а мать в очередной раз отдавалась этому мужчине, которому явно ничего не было нужно, кроме её послушного тела, в голове мальчика созрел гениальный и, пожалуй, самый ужасный план. Ненависть поразила его разум, как молния. Ужас пророс в его сознании пугающим, контролирующим паразитом.В тот вечер он подготовился. Спрятавшись заранее в родительский шкаф среди тяжёлых отцовских костюмов, он дышал нафталином и наблюдал сквозь узкую деревянную щелку, как волосатые ягодицы чужого человека ритмично и безжалостно двигались между ног его родной матери. Кошмар происходил в паре шагов от него. Когда всё закончилось, Фернандо, как обычно, небрежно оделся и покинул дом, а мать, даже не обмывшись, неспешно уснула, разбросав руки по постели.И тогда мальчик бесшумно выбрался из шкафа. Он долго стоял над спящей голой матерью, хладнокровно рассматривая её беззащитное тело, и сжимал зубы от удушающей ненависти предательства. Она казалась ему грязным, сломанным манекеном. Он взял тот самый флакон и силой, проталкивая пальцами вглубь её безвольного рта, напоил её этими таблетками — дозой, способной усыпить её так глубоко, чтобы она не смогла пошевелиться, когда начнётся главное действие.А затем в темноте спальни началась хирургическая, безумная работа.

Стежок за стежком. Иголка с толстой суровой нитью послушно протыкала податливую кожу. Мать застонала — но уже не от извращённого удовольствия, а от тупой, пробивающей даже сквозь наркотический сон боли по всему телу. Её веки тяжело приоткрылись, туманный взгляд с трудом сфокусировался на темноте под потолком. Увидев нависшего над ней маленького, бледного сына, она судорожно и тяжело задыхалась.В её угасающем сознании словно по щелчку сработал стыд — вспомнив о своей наготе перед ребёнком, она попыталась инстинктивно сжаться, укрыться одеялом, спрятаться как можно скорее. Но не могла. Она даже не смогла пошевелить пальцами, потому что её руки и запястья были намертво, до кровавых подтёков привязаны к спинке кровати и грубыми, неровными стежками пришиты прямо к матрасу.

И тогда маленький Себастьян запомнил единственный её вопрос, сорвавшийся с пересохших губ:

— Луи... чего ты вновь натворил?..

Она назвала его прежним, детским именем, которое он позже навсегда сотрёт из документов. Ответа своего малыш бы не запомнил, но он отчётливо, в мельчайших деталях помнил то, что произошло в следующую секунду.Длинный кухонный нож с тихим металлическим отблеском опустился на её грудь — туда, где под белой кожей ещё стучало её бешеное, напуганное сердце.Он помнил её оглушительный, истошный крик. Её дикий визг, разрезавший ночную тишину многоэтажки, на который соседи за стеной сто процентов отреагировали в ту страшную ночь, начиная стучать по батареям. Но мальчик уже ничего не слышал. Он действовал в состоянии чистого транса.И он помнит вкус её сырого, горячего сердца.Он помнил, как через хлынувшие слёзы, голодный до правды мальчик, сидя на простынях, полностью залитых липкой кровью, захлёбывался плачем и кричал в пустоту комнаты:

— Мама, за что ты так с папой?! За что?!

Он смотрел на окровавленную плоть в своих маленьких руках. Он считал её сердце ужасным, лживым, насквозь прогнившим от секретов. Он больше не считал, что это сердце имеет право биться дальше. Оно должно было замолчать навсегда — и оно замолчало в его руках, превратив маленького Луи в ледяного, неприкасаемого Себастьяна Харт Стоуна.

Полиция Парижа, прибывшая на место по вызову испуганных соседей, застала в квартире картину, которая навсегда въелась в память каждого офицера той смены. В воздухе стоял тяжёлый, удушливый запах железа. Но то, что они увидели на залитой кровью постели, не укладывалось в рамки человеческого разума. Французские сыщики, повидавшие немало ужасов в неблагополучных пригородах, были парализованы. Жёсткие стежки, вспоротая грудная клетка — это была работа расчётливого, хладнокровного мясника, безумного садиста.Ни один здоровый рассудок никогда бы не смог поверить, что этот изощрённый ритуал совершил хрупкий, восьмилетний мальчик. Для этого требовалась нечеловеческая, ледяная отстранённость, которой у ребёнка просто не могло быть.Молодая женщина-офицер, тяжело дыша и прикрывая рот ладонью от подступающей тошноты, шокировано взглянула на маленького Луи. Он стоял посреди этого кошмара — бледный, с растрёпанными рыжими волосами, в испачканной одежде. На его лице застыли дорожки от слёз.Заметив её взгляд, мальчик, словно очнувшись от психоделического оцепенения, с диким плачем подбежал к ней и крепко, судорожно обнял её за форменные брюки, пряча лицо в ткани. Он дрожал всем телом, изображая абсолютный, первобытный ужас невинной жертвы, которая только что увидела гибель самого дорогого человека. Сердце офицера сжалось от яростной, защищающей жалости. Она опустилась на колени, прижала его к себе и пообещала, что теперь всё будет хорошо.А следователи сработали быстро. Вся картина «очевидного» преступления лежала на поверхности. В прихожей нашли следы присутствия чужого мужчины, соседи в один голос твердили о волосатом любовнике, который тайком приходил по ночам, а на ручке входной двери и мебели остались отпечатки пальцев. Фернандо арестовали уже к утру в его собственной постели. Его крики о невиновности, его шок и слёзы полиция сочла за дешёвую актёрскую игру трусливого убийцы. Избыток тестостерона, животная агрессия и мотив страсти — улик и психологического портрета хватило, чтобы суд Парижа упрятал кудрявого коллегу за решётку на пожизненный срок без права на апелляцию. Отец мальчика, Гаспер, сломленный известием об измене жены и её жуткой гибели, замкнулся в себе и вскоре пропал из жизни сына, не в силах смотреть на ребёнка, напоминающего о трагедии.

А Луи... Луи обрёл новую мать.Та самая женщина-офицер, которая первой обняла его в окровавленной спальне, не смогла оставить мальчика. Её звали Элен. Поражённая его «несчастной судьбой» и той беззащитностью, которую он проявлял только рядом с ней, она прошла через все круги бюрократического ада и усыновила его.Она окружила его пресной, предсказуемой нежностью, окружила заботой и правильными границами, пытаясь исцелить травмированную детскую душу. Она покупала ему лучшие игрушки, следила за его причёской и думала, что спасает сломанный цветок.Но Элен даже не догадывалась, что под маской её идеального, послушного приёмного сына, который год за годом рос примерным мальчиком, медленно расправлял плечи ледяной Себастьян Стоун. Он смотрел на её заботу с тихой, скрытой ухмылкой, уже тогда зная: женщины удивительно слепы, когда хотят верить в красивую иллюзию. И эту иллюзию он пронесёт с собой сквозь годы, чтобы однажды, встретив Сельву, повторить свой гениальный и самый ужасный сценарий.

***

С тех пор мысль о том, что кто-то нарушает клятвы, тайно отдаётся другому или ведёт двойную игру под покровом темноты, стало для него главным грехом человечества, сущим уродством, которое ломает идеальную геометрию жизни. Он искренне считал, что люди, способные на предательство ради мимолётной животной похоти, лишены права на чистоту, на уважение и, в конце концов, на неприкосновенность. Они казались ему порченым материалом, дешёвыми подделками, которые маскируются под порядочных людей, пока их «хозяева» или партнёры смотрят в другую сторону.Он был готов ментально и физически растерзать любого, в ком замечал эту гниль. Но Себастьян никогда не опускался до банального, импульсивного мордобоя. О нет, его месть всегда была извращённым, высокохудожественным актом правосудия. Он превратился в палача для неверных. Стоило ему почуять запах измены — как в Себастьяне просыпался инстинкт хищника.Он сближался с такими людьми только для того, чтобы устроить им персональный кастинг в ад. Он обожал ломать их медленно, стежок за стежком, вытаскивая наружу всю их фальшь. Он заставлял их задыхаться от собственного страха и стыда, превращая их жизнь в месиво, потому что в его ледяной философии лживые сердца не имели права биться ровно. И кажется каждое наказание, которое он обрушивал на изменников, было его личной, нескончаемой попыткой отомстить той самой женщине из своего детства, которая когда-то закрыла дверь перед любящим отцом.

***

И теперь каждый день Сельва смотрела на него с влюблённой, почти безумной улыбкой. Для неё границы реальности окончательно размылись, превратившись в сплошной роман. Она добровольно шла на его извращённые, ледяные ментальные пытки, которые парадоксальным образом выжигали в ней всё человеческое и — к её собственному потаённому ужасу — дико, запретно возбуждали в постели. Страх перед его абсолютной властью смешался с болезненной привязанностью. Она влюблённо смеялась, откинув голову на кожаное сиденье его спорткара, и они целовались ночь напролёт на пустынных набережных, ловя знакомые неоновые блики на стёклах. Она целовала его до тех пор, пока экран её телефона не загорался именем Майкла.Муж звонил ей из их общей квартиры, беспокоясь, где она задерживается после очередного «затянувшегося кастинга». Сельва сбрасывала вызов или лениво лгала в трубку, а затем снова тянулась к губам Себастьяна.

А он... Он лишь механически выдавливал безупречную улыбку топ-модели. Стоун смотрел на неё сверху вниз — абсолютно пустой, лишённый малейших эмоций, незнакомец с ледяными изумрудными глазами. Пока девушка искренне, счастливо смеялась, прижимаясь к его плечу, внутри Себастьяна с удушающей силой поднимался тот самый первобытный, мстительный голод.Она была точно такой же. Ещё одна копия его матери. Керли предавала своего преданного, правильного мужа Майкла точно так же, легко и упоительно, пока тот ничего не подозревал и послушно спал в их постели, ожидая её возвращения. Она лгала человеку, который доверил ей свою жизнь, ради призрачного, грязного удовольствия с чудовищем.

И в эти минуты, глядя на её смеющееся, влюблённое лицо, Себастьян Стоун окончательно утверждался в своём безумии. Травма его детства, проросшая в голове паразитом, требовала завершения ритуала. В его глазах Сельва больше не была живой женщиной — она превратилась в порченый материал, в лживый манекен, чьё сердце бьётся по фальшивым правилам. И этот манекен должен был замолчать. Стежок за стежком.