Глава 18

Четыре месяца тишины

Зима накрыла город белым одеялом.

Снег падал крупными хлопьями, укрывая улицы, крыши, деревья. Горели гирлянды, пахло мандаринами и хвоей. Скоро Новый год.

Но в маленькой палате реабилитационного центра время шло по-другому.

Молли лежала на кровати уже четыре месяца. Кома удержала её в своём плену — неделю, вторую, третью. Врачи разводили руками: «Организм восстанавливается, но когда она очнётся — неизвестно».

Родители Молли дежурили сутками. Мама спала на стуле, держа дочь за руку. Отец сидел в коридоре, пил кофе из автомата и молчал.

Паркер приезжал каждый день. Сидел на том же стуле, смотрел на дверь реанимации. Не заходил — боялся. Боялся увидеть её неподвижное лицо. Боялся, что она не простит. Боялся, что она никогда не откроет глаза.

— Ты должен верить, — сказала ему однажды мама Молли.

— Я верю.

— Тогда иди домой. Отдохни. Она бы не хотела, чтобы ты себя убивал.

— Я не могу.

— Пойми, если она очнётся — ты должен быть в силе. Для неё.

Паркер кивнул. Но продолжал приезжать каждый день.

---

Тот день, когда Рине рассказали

Это случилось через 4 месяца после аварии.Рине сказали, что Молли уехала на время.

Рина сидела на диване в своей старой квартире, гладила живот. Начало пятого месяца. Живот уже округлился, малышка шевелилась по вечерам — сначала легонько, будто бабочка крыльями, потом увереннее.

Доминик пришёл с работы поздно. Усталый, но с какой-то странной решимостью в глазах. Сел рядом. Взял за руку.

— Рина, нам нужно поговорить.

— О чём?

— О Молли и Паркере.

Она замерла.

— Что случилось?

— Авария. Четыре месяца назад. Молли в реанимации. Паркер в больнице, но в сознании.

— Что? — Рина побледнела, живот напрягся. — Почему вы мне не сказали?

— Боялись за тебя. За ребёнка.

— Я мать, а не хрустальная ваза!

— Мы знаем. Прости.

— Она жива?

— Да. В коме. Врачи сказали, операция прошла успешно.

Рина заплакала.

— Я хочу её видеть.

— Завтра. Сейчас уже поздно.

— Нет. Сейчас.

— Рина...

— Сейчас, Доминик.

Он не спорил.

Они поехали в больницу в полночь.

Рина стояла у окна реанимации, смотрела на Молли. Белая, худая, с трубками. Такая далёкая. Такая хрупкая.

— Ты дура, — сказала Рина сквозь слёзы. — Ты не имеешь права умирать. Ты будешь крёстной моей дочери. Ты обещала.

Молли не отвечала.

Рина стояла долго. Доминик держал её за руку, чувствуя, как дрожат её пальцы.

Потом они уехали.

С тех пор Рина приезжала каждый день. Садилась на тот же стул, гладила живот, говорила с Молли.

— Ты не представляешь, как я скучаю по твоим рисункам, — говорила она. — Мы купили дом. Маленький, уютный. Там будет комната для тебя. Чтобы ты рисовала. Ты будешь рисовать мою дочку. Ты слышишь меня?

Молли не отвечала.

Но Рина не сдавалась.

---

Это случилось в среду, за две недели до Нового года.

Молли открыла глаза. Не как обычно — мутно, сквозь сон. А ясно. Чётко. Первый раз за четыре месяца.

Рядом сидела мама — уставшая, но улыбающаяся.

— Доброе утро, дочка, — сказала она.

Молли посмотрела на неё. Медленно, будто вспоминая каждую черту.

— Мама, — прошептала она.

Голос был слабым, чужим. Но это был её голос.

Мама заплакала.

— Ты заговорила.

— Я... — Молли замолчала, собираясь с силами. — Я всегда умела.

Мама засмеялась сквозь слёзы.

Вошёл отец. Увидел, что дочь очнулась. Замер.

— Молли?

— Папа.

Он подошёл, обнял. Осторожно. Боясь сделать больно.

— Ты как? — спросил он.

— Жива.

— Это главное.

Она посмотрела на дверь. Там кто-то стоял за стеклом.

Паркер.

Он приезжал каждый день. Сидел в коридоре, не заходя. Ждал, когда она позовёт.

Она не звала.

Но сегодня... сегодня она кивнула.

Отец открыл дверь.

— Зайди, — сказал он.

Паркер вошёл. Рука всё ещё на перевязке. Лицо в шрамах — мелких, но заметных. Глаза красные.

— Молли, — сказал он. — Я...

— Не надо, — перебила она. — Я не хочу тебя видеть.

Он замер. Словно земля ушла из-под ног.

— Молли...

— Ты убил меня.

— Что?

— Ты убил меня. Твоя гонка. Твоя скорость. Твоя глупость. Я чуть не умерла из-за тебя.

Паркер опустил голову.

— Я знаю.

— Ты знаешь. Но ты не понимаешь.

— Понимаю.

— Нет. Ты не лежал здесь четыре месяца. Ты не учился заново ходить. Ты не чувствовал, как тело становится чужим. Ты не просыпался в панике, потому что не мог пошевелить пальцами.

— Я чувствовал, как умираю без тебя.

— Это не одно и то же.

— Молли, я люблю тебя.

— А я не знаю, люблю ли я тебя.

Тишина.

Мама и отец вышли. Оставили их вдвоём.

— Что ты хочешь? — спросил Паркер. Голос дрожал.

— Не знаю. Время.

— Сколько?

— Не знаю.

— Я буду ждать.

— Не надо.

— Я всё равно буду.

Она посмотрела на него. Долго. В её глазах была боль, страх и что-то ещё — то, что она сама не могла назвать.

— Уходи, — сказала она.

Он ушёл.

Когда дверь закрылась, по её щеке потекла слеза.

Первая за четыре месяца.

Она плакала тихо, чтобы никто не слышал.

А в коридоре, прислонившись к стене, плакал Паркер.

Они расстались.

Но никто из них не знал — навсегда или нет.

---

Через час мама Молли позвонила Мэдисон.

— Она очнулась. Говорит. Но Паркера выгнала.

Мэдисон выдохнула.

— Мы едем.

Она позвонила Тайлеру. Доминику, Кристиану и Делии. И Рине.

— Рина, Молли очнулась.

Рина заплакала.

— Я еду.

— Ты беременна. Не волнуйся.

— Я волнуюсь. Она моя подруга.

Доминик взял трубку:

— Мы будем через час.

Все собрались в больнице к вечеру.

Молли лежала на кровати. Худая, бледная, с длинными волосами, которые мама заплела в косу. Но глаза — живые, ясные.

Первой вошла Мэдисон.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответила Молли. Голос слабый, но твёрдый.

— Ты выглядишь...

— Как смерть? Знаю.

— Я хотела сказать — как воин.

Молли слабо улыбнулась.

— Ты всегда умела говорить красиво.

— Это ты меня научила.

Они обнялись. Осторожно, боясь причинить боль.

Потом вошли остальные. Делия плакала. Кристиан держал её за руку.

— Ты дура, — сказала Делия. — Не смей больше так.

— Я не дура. Я пострадавшая.

— Одно и то же.

— Нет. Дура — это та, кто сама виновата. А я — нет.

Делия засмеялась сквозь слёзы.

Тайлер кивнул Молли.

— Рад, что ты жива.

— Спасибо.

— Паркер... он ждёт.

— Я знаю.

— Он каждый день здесь сидел.

— Я знаю.

— Ты не хочешь его видеть?

— Не знаю. Пока нет.

Тайлер не спорил. Он понимал — такие вещи не решаются за один день.

Рина вошла последней. С большим животом, заплаканная.

— Молли, — сказала она. — Ты меня напугала.

— Прости.

— Не смей больше.

— Не буду.

Они обнялись. Рина плакала. Молли — нет. Держалась.

— Ты такая большая, — сказала Молли, глядя на живот.

— Там девочка.

— Я знаю. Я буду её рисовать.

— Будешь.

— Обещаю.

Рина улыбнулась сквозь слёзы.

---

Пока Молли лежала в больнице, жизнь Рины и Доминика шла своим чередом.

Они купили дом.

Маленький, двухэтажный, с белыми стенами и синей крышей. Рядом с квартирой Тайлера и Мэдисон — через дорогу.

— Мы будем соседями, — сказал Доминик, когда они впервые стояли на пороге.

— Ты рад? — спросила Рина.

— Очень.

— Не врёшь?

— Никогда.

Она поцеловала его.

Первый этаж: прихожая, кухня, гостиная, туалет. Второй этаж: спальня родителей, детская, игровая комната для малышки и ещё один туалет.

— Зачем нам две игровые? — спросил Доминик.

— Одна для игрушек, вторая для рисования, — ответила Рина.

— Она ещё не родилась.

— А ты уже зануда.

Он засмеялся.

Рина ходила по дому, гладила стены, открывала шкафы, заглядывала в углы.

— Здесь будет наш дом.

— Здесь уже наш дом.

Она обняла его.

— Я хочу, чтобы Молли пришла сюда. Когда поправится.

— Придёт.

— Ты думаешь?

— Я знаю.

Тайлер и Мэдисон пришли в гости на новоселье через неделю после того, как Молли очнулась.

— Уютно, — сказала Мэдисон, оглядывая гостиную. Светлые стены, деревянный пол, большой диван.

— Мы старались, — ответила Рина.

— Ты старалась? Ты лежала на диване и командовала.

— Это тоже работа.

— Ленивая работа.

— Творческая.

Мэдисон засмеялась.

Тайлер и Доминик сидели на кухне, пили чай.

— Ты не боишься? — спросил Тайлер.

— Чего?

— Что не справитесь.

— Справимся.

— Откуда знаешь?

— Потому что мы вместе.

Тайлер улыбнулся.

— Ты повторяешь за мной.

— Ты прав. Я учусь у лучших.

Они чокнулись кружками.

Мэдисон выглянула в окно.

— Отсюда видно нашу квартиру, — сказала она.

— Мы будем видеть, когда у вас свет горит, — сказала Рина.

— Шпионить будете?

— Присматривать.

— Одно и то же?

— Нет. Шпионы — это те, кто лезет в чужие дела. А мы — соседи.

Мэдисон улыбнулась.

— Я рада, что вы рядом.

— Я тоже, — ответила Рина.

---

Через три дня после пробуждения Молли попросила позвать Паркера.

Он пришёл. Себя не помнил.

— Ты звала? — спросил он.

— Да.

— Я думал... ты не хочешь меня видеть.

— Не хотела. Но поняла, что должна.

— Что?

— Сказать тебе правду.

— Какую?

— Я не могу быть с тобой. Пока. Может быть, никогда.

— Почему?

— Потому что каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу ту машину. Слышу удар. Чувствую боль. Она живёт во мне, Паркер. В каждом позвонке, в каждой треснувшей кости.

— Молли...

— Я не виню тебя. Но я боюсь.

— Чего?

— Что ты снова сядешь на мотоцикл. Что ты снова будешь гнать. Что я снова окажусь в этой кровати.

— Я больше никогда не сяду на мотоцикл. Я продал его. В тот же день.

— Ты так говоришь сейчас. А через год?

— Не сяду.

— Ты не можешь это обещать.

— Могу.

— Нет. Не можешь. И я не могу рисковать. Не снова. Не после всего.

Он замолчал. Смотрел в пол.

— Что ты хочешь? — спросил он.

— Чтобы ты ушёл.

— Насовсем?

— Не знаю. На время.

— Сколько?

— Не знаю.

— Я буду ждать.

— Не надо.

— Я всё равно буду. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Она посмотрела на него. Долго.

— Уходи, — сказала она.

Он ушёл.

Когда дверь закрылась, она заплакала.

Впервые при нём — но он не видел.

---

Через неделю после того разговора Молли впервые встала с кровати.

Мама держала её за руку. Отец страховал со спины.

— Я сама, — сказала Молли.

— Не торопись, — ответила мама.

— Я не тороплюсь. Я иду.

Она сделала шаг. Второй. Третий.

Нога болела. Но она шла.

В дверях стояла Рина — с большим животом, с улыбкой.

— Ты идёшь, — сказала она.

— Иду.

— К нам в гости?

— Скоро.

— Жду.

Молли остановилась. Посмотрела в окно.

За окном падал снег.

Где-то там, в другом конце города, Паркер сидел в своей комнате и смотрел на её фотографию.

Они расстались.

Но никто из них не знал — навсегда или нет.

А может быть, просто — пока.

---

Конец восемнадцатой главы

---