XX

Солнце уже давно скрылось в омуте ночи. Городские сады источали душные ароматы, исполненные накопленного за день тепла, и казалось, будто в темноте дремлет вовсе не Гафастан, но один из городов южного Мольд.

– Тихлимт бы побрал эту Провидицу, – вздохнула Мьядвейг.

Она знала, что злобный дух остался на Фёне и никак не сможет повредить посланнице Мрок. Но недовольство ее было слишком едким, чтобы молчать.

– Зачем ты так говоришь? – возмутилась Сванлауг.

– Если бы не ее веление, все бы обошлось.

– Разве?

– Да, – она помолчала, подумала и невесело усмехнулась. – Но что я говорю... Чтобы что-то изменилось тогда, события еще более ранние должны были пройти совсем иначе. Кто мы, чтобы противиться воле Девяти? Мы сделали то, что должны были сделать.

– Это испытание? Для Овейга? Для нас?

– Для нас... Нам не суждено править. Наши роли определены и теперь опасно жаждать большего. Один неверный шаг – и Гафастан достанется Фарульву. Теперь нам нужно сделать все, чтобы Наместником стал Овейг.

– А если он опять поддастся искушению? Оступится и всех нас погубит.

– Выбор невелик, – Мьядвейг пожала плечами. – Овейг теперь стал покорнее, спокойнее. Он убил девушку, которую любил по-настоящему. Кто, осознав всю собственную вину, не изменится, не исправится после подобного?

Сванлауг снова подумала о том, что Овейга следовало бы наказать. Должно быть, где-то в глубине души она все еще была обижена на его презрение и потому не желала принимать, что его мучения – достаточная кара.

– Лучше будет, если мы поможем ему. Ненавязчиво. А где возможно – и вовсе незаметно.

– То есть бороться мы не станем?

Мьядвейг в ответ покачала головой.

Сванлауг вздохнула.

– Овейг больше не попытается отстранить тебя от дел. Теперь – я уверена – он будет во всем полагаться на мнение и волю старших Гарванов. По крайней мере, пока не встанет на крыло.

– Хорошо. А если Эмхир вернется, а Овейг не захочет передать ему власть?

– Вот за этим мы с тобой и нужны, Сванлауг. Станем следить, будем осторожны, ведь мы не знаем, чего ожидать.

Уже взошла луна, и ее свет серебрился на влажной листве. Кожа Сванлауг казалась мертвенно-бледной.

– Как же душно сегодня! – Сванлауг позволила накидке соскользнуть с плеч и присела на широкую каменную ограду террасы. – Как ты думаешь, все же кто четвертый Царь? Ведь он рано или поздно должен был появиться в Триаде.

– Этот дух смел сказать Овейгу, что четвертый – я. Но я хорошо помню свой прежний путь и знаю, что сказанное – ложь. Иначе меня бы коснулось какое-нибудь событие, которое бы указало на это. А моя жизнь здесь уже который год неизменна...

– Думаешь, это Овейг?..

– Все возможно. Даже то, что этого Царя все еще нет в наших краях. И чего ждать от него – неизвестно, ведь прочие, если верить легендам, не отличались благородством.

– Это усгибанские легенды, – Сванлауг невольно улыбнулась, – ясно, что они не будут говорить о них хорошо.

***

Это был странный сон, и Сванлауг чувствовала, что его пути влекут ее куда-то выше, быть может, в один из миров, оберегаемых Эсгериу. Когда пелена беспорядочных видений рассеялась, взору Сванлауг предстали поросшие травой уинвольские развалины, разбитые мраморные маски, обломки колонн. С далекого моря дул холодный солоноватый ветер, от которого веяло чем-то родным, как на побережьях Фёна. Она пошла вперед, по густой траве, клонящейся к черной земле, и дышала полной грудью, с упоением, которого не знала в пустынях.

«Бывать бы здесь почаще», – подумала нойрин.

– Сванлауг!

Знакомый голос заставил ее обернуться.

– Эмхир! Ты жив? Или пришел из загробного мира? Или это лишь мой сон?

– Сон твой, но мне пришлось его нарушить.

Эмхир выглядел уставшим и изможденным. В его облике смешались смирение и печаль, которые заставили Сванлауг забеспокоиться.

– Что у вас произошло? – спросил он. – Тени Царей внезапно обрели такую силу, что чуть не одолели нас. Мы потеряли нескольких человек, включая Бессмертных. – Он помолчал. – Орм погиб.

Сванлауг прикусила губу. Воспоминания вихрем рванули разум, смутная вина и горечь тронули душу.

– Овейг попался в ловушку кого-то из древних, – с трудом ответила она. – Кто бы мог знать, кто бы предвидел, что Орм... Как быть нам с Овейгом? Достоин ли он жизни после всего?.. Разве возместим подобную утрату?

Эмхир покачал головой.

– Это было предсказуемо. Четвертый царь... – он задумчиво тянул слова. – Теперь мы знаем точно. Если он будет готов искупить свою вину... Что ж, тогда пусть доблести его превысят те, которых мы лишились, потеряв Орма. У Овейга на это целая вечность.

– Ты так спокоен.

– Почтить все горести мира – не хватит слез. А жизнь идёт, и сердце бьется, отсчитывает время...

Он коснулся левой стороны груди и едва заметно поморщился, будто от боли.

– Не знаю, прощаюсь ли навеки или ненадолго, – сказал Эмхир. – Мы ещё не победили, но и не проиграли, хотя, конечно, минувшая битва нам дорого обошлась. Знайте, еще одного такого удара мы не выдержим.

Сванлауг шагнула ближе, чувствуя, как ее душат невидимые слезы.

Эмхир вздохнул и, не глядя на нойрин, в полголоса произнёс:

– Да, сердце бьется. Сердце бьется...

– Эмхир!..

Он улыбнулся, взглянув на неё, и пожал ее запястье – прежде чем исчезнуть. Сванлауг обдало могильным холодом, и она проснулась.

***

Зачем душа болит, чужда отдохновенья,

‎Неразлучимая с тоской,

Меж тем как для всего нисходит миг забвенья,

‎Всему даруется покой?

Альфред Теннисон «Вкушающие лотос»

В ту ночь Овейгу не спалось; на душе было неспокойно: его снова изводила жгучая вина, переплетенная с тоской по Рависант. А на утро Этксе было взбудоражено вестью о том, что кто-то украл Царскую цепь. Мьядвейг ходила мрачная и казалась более ядовитой, чем всегда.

– Быть может, и хорошо, что цепь пропала, – с опаской произнёс Овейг, – возможно, сами боги ее забрали.

– Богам нет дела до источников бессмертия, ведь его у них не отнять, – сказала Мьядвейг и, помолчав, добавила: – И надо же, именно в эту ночь все спали, будто сон опять принесли эти проклятые птицы. Я позову лучников, пусть они их перестреляют, чтобы ни одной – ни в Этксе, ни в остальном городе.

– Нет! Это не ими принесённый сон, кто угодно бы это понял. Не нужно трогать птиц... – голос Овейга дрогнул.

– Эмхиру они не нравились. Был бы он против? – Мьядвейг вскинула бровь.

– Это не повод. Птиц нельзя трогать. Они священны, пожалуй.

– Неужели? Я что-то не помню, чтобы они упоминались хоть в чьем-то культе.

– Даже Царям их не приносили в жертву, – Овейг посмотрел Мьядвейг в глаза.

– Что ж, вероятно, тебе виднее, – она дернула плечом. – Но кто-то все же украл цепь. Это может быть опасно. Нужно отправить людей на поиски.

Ее взбудораженные чувства быстро улеглись, уступив место холодным раздумьям и деятельным планам. Выработанное за века чутье шептало ей, что Царскую цепь они так просто не найдут: она – что змея, зарылась в песок, уползла неслышно. Пусть теперь она в руках неведомого вора, даже он не сможет назвать себя ее хозяином. Слишком древняя вещь, она помнила прикосновения Царей и, должно быть, лишь им повиновалась. Овейг не желал ее вернуть и просить его было бесполезно. Он все еще был сломлен, разбит и слаб, и Мьядвейг ждала, когда на месте этих «руин» вырастет новый дворец.

«О, если эта цепь у Фьёрлейв, мы пропали», – подумала Мьядвейг.

– Ты печешься о птицах, Овейг, но пренебрегаешь чужими жизнями, – голос Сванлауг прозвучал неожиданно грозно.

Овейг вздрогнул. Мьядвейг неспешно обернулась.

– Орм погиб, – сказала Сванлауг.

– Откуда ты знаешь? – спросила Мьядвейг.

Мертвенно бледный Овейг чуть слышно произнес:

– Но здесь я причем?

– Я говорила с Эмхиром. Во сне. Это был один из тех снов, которые посылает сама Эсгериу, – Сванлауг сверкнула глазами, – и Эмхир мне сказал, что произошло. И я не знаю даже, жив ли теперь он сам. Это из-за твоей выходки, Овейг, тени Царей чуть было не победили. Но Орм, среди прочих, все же погиб. – Ее губы нехорошо дрогнули, и она отвела взгляд от Овейга.

– Я... Мне лучше покинуть Триаду, я полагаю, – с трудом произнес он.

– Нет! – воскликнула Сванлауг.

Мьядвейг удивилась ее резкости.

– Эмхир сказал, что ты – четвертый Царь. Ты должен искупить содеянное! Живи здесь, со всеми, и стань лучше, чем был сам, и лучше... чем Орм.

– Да, бегство всякому под силу, – заметила Мьядвейг.

Овейг обвел их затравленным взором.

***

В середине дня разыгралась песчаная буря, а когда минула ночь и первые лучи заскользили по небу, к стенам Гафастана подошел караван. Белый верблюд, украшенный пропыленными кистями, опустился на колени и с него соскочила нойрин. Крикнув что-то погонщику, она осмотрелась и быстрым шагом направилась к городским воротам, где ее встретили Вестники.

– Без подорожной не пустим, – сказал один из них.

Нойрин вскинула брови.

– Как так? Я нойрин Йорунн из Нидвы, Наместник меня хорошо знает.

– Мастер Скарпхедин распорядился. Не могу пропустить никого без подорожной.

Йорунн всплеснула руками.

– Ладно, помоги мне тогда снять наруч. Папирус под ним.

Вестник взглянул на нее с опаской и подозвал какого-то мальчишку. Пока он неловко возился с ремешками, словно боясь сделать какое-то неосторожное движение и прикоснуться к коже нойрин, Йорунн на мгновение закатила глаза и случайно заметила край бьющегося на ветру траурного полотна.

– В Гафастане траур? – спросила она.

– Да. Город оплакивает Мастера Орма.

«Как они узнали? – подумала она. – Неужели кто-то вернулся? Или кто-то из Девяти сообщил? В котором городе теперь должна быть Провидица?..»

Какая-то часть ее сознания отказывалась верить. Мальчишка, тем временем, справился с ремешками на наруче нойрин и вытащил из-под них мятый папирус. Йорунн протянула его Вестнику.

Вестник пробежал его взглядом, вздохнул и вполголоса произнес:

– В Гафастане сейчас творятся нехорошие вещи.

– Мне следует чего-то остерегаться?

Вестник пожал плечами, вернул Йорунн ее папирус и приказал пропустить нойрин за городские стены.

Йорунн чувствовала легкую усталость – тяготы пути не обошли ее стороной, а в голове и вовсе шумело, будто там не улеглись отголоски минувшей бури. До центральных кварталов ее подвез торговец вином; его телега ехала медленно, приятно поскрипывая, а обложенные соломой большие глиняные кувшины еще хранили прохладу погреба. Нойрин сошла у Храма Девяти, в благодарность оставив торговцу мелкую серебряную сузу.

До Этксе оставалось пройти совсем немного, но внимание Йорунн привлекло непривычное для Гафастана зрелище. На храмовых ступенях сидела группа нищих, а среди них– Гарван. Йорунн невольно пригляделась повнимательнее, силясь понять, не обманывают ли ее глаза. Юноша с рукой на перевязи – другой он закрывал лицо, будто пряча слезы – сидел среди нищих, и его по-матерински утешала сухая старуха с порванными мочками. Другие оборванцы тянули руки, выпрашивая милостыню, и бормотали на каком-то непонятном языке.

«Быть может, это какой-то чужак, одетый, как Гарван? По незнанию... Да нет, вроде бел, точно нойр, – Йорунн покачала головой. – Прав был стражник. Кажется, Гафастан сошел с ума».

На другой стороне дороги стояли несколько Вестников. Судя по их лицам, они очень хотели прогнать попрошаек, но видели среди них Гарвана и боялись подойти.

Йорунн задержалась на них взглядом и приблизилась к ступеням. Нищие опасливо потеснились, кто-то даже встал и отошел подальше, готовый бежать.

Старуха увидела нойрин и отпустила Гарвана, прежде ободряюще похлопав его по предплечью. Юноша опустил руку, украдкой смахнув что-то со щеки и встретился взглядом с Йорунн.

– Овейг! – воскликнула она. – Что ты тут делаешь? Почему?..

Гарван осторожно поднялся.

– Я пытался узнать, что случилось. Я хочу, нет, я должен им помочь.

– Чтобы им помочь, совсем не обязательно им уподобляться. Это странно для Гарвана. Это вообще странно, – она вздохнула и подумала: «Ты еще так молод, Овейг!»

– А что с рукой?

Овейг болезненно сдвинул брови.

– Неужели тебе еще не рассказали? Неужели не до всех дошла эта история, в какой-нибудь из своих вариаций?

Они пошли к Сердцу Гафастана. Йорунн казалось, что Овейг вот-вот упадет, но он все же держался.

– Я все это время провела в дороге, и никакие новости до меня не доходили.

– Хорошо. Пусть тогда кто-нибудь другой тебе расскажет о моих ошибках, Йорунн, – ответил он.

Нойрин устало вздохнула.

– А что ты решил делать с нищими? Ты узнал, откуда они?

– Нет, я не понимаю их языка, но из мыслей я уловил, что кто-то и правда напал на их караван, и многие погибли. А здесь им никто не помог. Я думаю, нам стоит дать им шанс, если мы не хотим дать им денег и верблюдов, конечно. Или того, кто понимает их язык. Или научить их нашему. Если нет, то лучше отдать их местным земледельцам или знатным атгибан, кто лояльнее, чтобы они у них работали, не голодали и не попрошайничали. И могли бы рано или поздно выкупиться и собрать денег на обратный путь. Или остаться здесь свободными горожанами.

– В этом есть разумное зерно, – сказала Йорунн.

Караульные молча пропустили их в Этксе. Через главную площадь прошел юноша, в поводу он вел могучего каракового коня. В тени стен переговаривались жены Гарванов, и Йорунн явственно различила, что одна из них в своих речах упомянула сэрэх – траву скорби.

– Они еще не обносили Этксе Скорбной чашей? – негромко спросила она у Овейга.

Тот покачал головой.

Йорунн опустила край тагельмуста и, недолго думая, сняла его весь, позволив волнистым прядям цвета мокрого песка рассыпаться по плечам.

– Как вы вообще узнали о том, что Орм погиб? – спросила она.

Им пришлось отойти в сторону, чтобы пропустить всадника. Йорунн посмотрела ему вслед и окликнула его:

– Скарпхедин!

Тот натянул поводья, оглянулся, чтобы посмотреть, кто его окликнул, и спешился.

– Йорунн, Овейг, я вас не заметил, – Скарпхедин как бы извиняясь коснулся повязки на глазу, – простите.

– Это нестрашно. Жаль, что я приехала в такое скорбное время. Я совсем ничего не знала о том, что здесь происходит.

Скарпхедин скользнул суровым взглядом по Овейгу и произнес:

– Да, увы. Я расскажу тебе то, что ты хочешь узнать, если, конечно, слухи не опередили. И все же ты приехала вовремя.

Йорунн вопросительно подняла брови.

– Вот тут послание, – он показал свиток со сломанной печатью, – от Фьёрлейв. Она хочет, чтобы Старшие Гарваны-Наместники собрались в Нидве как можно скорее. Судя по этой скорописи и по тому, что пергамент в нескольких местах надорван, Фьёрлейв чем-то очень недовольна.

– Интересно.

Красивое лицо Овейга приобрело взволнованное выражение.

– Я тогда смогу вернуться в Нидву с вами, – задумчиво произнесла Йорунн.

– Да, тебе незачемторопиться. Пойдем.