XIX

Иногда Овейг видел сны Суав. Он не хотел ее искать, но знал, что нередко ей снилось, будто она захлёбывается кровью сестры, и она просыпалась в холодном поту, и плакала, в бесплодном гневе желая Овейгу разделить участь Рависант.

Овейг видел, что заплатил не самую высокую цену за свои ошибки: Матери Пустыни знали, что он наказывает сам себя. Тоска оплетала его тугими веревками, врезаясь до боли, до крови, и порвать эти путы не хватало сил. Когда она настигала Овейга, он не мог совладать с собой; горячие слёзы начинали жечь глаза, и прекрасное лицо искажалось от невыносимой горечи.

По счастью, Матери Пустыни не лишили Овейга ни магии, ни красоты, ни жажды жизни, а Скарпхедин не отстранил Овейга от дел. Он добровольно шёл в караул, был вместе с другими Учениками дозорным в Этксе и ничему не противился. Ученическая покорность и прилежание были также оздоровительны, как и снадобья Мьядвейг.

Приходилось учиться метать ножи и фехтовать левой рукой; правая стараниями Мьядвейг годилась разве что для колдовства, и то, получалось через раз. Каллиграфия и фёнская письменность – все приходилось тренировать, чтобы владеть так же хорошо, как когда-то правой.

В Этксе ходили слухи о том, что один из Гарванов, должно быть, в скором времени будет казнен. Овейг к этим слухам поначалу отнесся с долей пренебрежения, а потом и вовсе стал тревожиться за собственную жизнь. Но, когда он узнал, что речь шла об Одмунде, он оставил свои прежние настроения и направился к Скарпхедину. Но того не оказалось ни в Зале пяти углов, ни в других комнатах Этксе, куда Овейгу было позволено зайти. Кто-то предположил, что Скарпхедин, должно быть, отлучился в другое крыло, чтобы провести время с женой и сыном, или, быть может, снова отбыл в Нидву. Овейг чувствовал, что Скарпхедин в Гафастане, но не стал его искать: ему навстречу шла Мьядвейг.

– Овейг, кого ты ищешь?

– Я пришел, чтобы спросить о судьбе Одмунда.

Мьядвейг покачала головой. Они вместе вышли на террасу, залитую солнечным светом. В жаркий час в стенах Черного сердца Гафастана было тихо.

– Он все еще в тюрьме. Я думаю, он будет казнен. В законе нет двусмысленности. Ты же знаешь, в чем его обвиняют?

– Если правду говорят в городе, его схватили за то, что он курил гафастанский дурман.

– Да. Весьма опрометчиво. Но что же... Он, правда, так и не сказал, кто продал его ему. Ему и его товарищам. Они точно ничего не знают, а Одмунд молчит. Быть может, мы найдем продавца и без него.

Чувство вины больно кольнуло Овейга.

– Нам следует его пощадить.

Брови Мьядвейг дрогнули. Она внимательно взглянула на Овейга – ему показалось, что она улыбается, – и отвернулась.

– Да, я знаю о семье Одмунда. Что делать? Он знал, на что идет. И, вероятно, решил, что оно того стоит, – она пожала плечами. – Нам бы не понравилось, если бы Одмунд выполнял свою работу не так хорошо, как это требовалось бы Этксе. Но, подумай, сколько ошибок совершали наши воины, сколько заданий было провалено. Одним больше, одним меньше... В основном, ничто, с точки зрения вечности. У Одмунда был выбор. И он его сделал.

– Я прошу тебя, Мьядвейг...

Мольба в его голосе позабавила нойрин. Она не сдержала усмешки, но взор ее был холоден и строг.

– Нет, Овейг. Все будет как будет. Оставь это.

– Я могу поговорить с Одмундом?

– Пожалуйста. Он в тюрьме.

Овейг ушел поспешно, понурив голову. Мьядвейг проводила его долгим взглядом, лелея смутную надежду на то, что Овейгу достанет смирения не идти против гафастанских законов.

***

В Триаде редко отправляли в темницу надолго: большая часть преступлений влекла либо казнь, либо виры, либо изгнание, реже – телесные наказания. В заключении обвиняемый томился до суда, когда в присутствии жрецов Наместник или кто-то из уполномоченных Вестников должен был решить его судьбу.

На улицу Овейг вышел без наручей, с рукой на перевязи и плотно завязав тагельмуст. Казалось бы, никто не должен был узнать в нем провинившегося перед Матерями Пустыни Гарвана, но Овейг все равно ловил на себе подозрительные взгляды, слышал недобрые шепотки, видел, как некоторые люди шарахались от него.

В темницу Овейга впустил старый изможденный стражник. Он проводил Гарвана до темной камеры, где заперт был Одмунд, и, звеня тяжелыми ключами, удалился. Откуда-то слышались горестные стоны и негромкие причитания.

Одмунд сидел, привалившись к холодной тюремной решетке, и не поднял взгляда, когда пришел Овейг.

– Одмунд, – позвал он его.

– Ты собираешься говорить с трупом, – глухо ответил Одмунд. – Зачем это? Меня больше нет. Или ты принес добрые вести? Хотя... Ты и сам не лучше меня, чего ждать добрых вестей от убийцы...

«Неужели все знают?» – сокрушенно подумал Овейг.

– Я ничем не могу тебе помочь. Но ты можешь немного очистить свое имя.

Одмунд рассмеялся. Смех исказил его заострившиеся черты, тощие плечи заходили, как у чахоточного.

– А ты – своё?

– Ты так и не поведал ни нашим, ни Вестникам, кто продал тебе дурман. Подумай: если ты скажешь, мы сможем быстрее найти преступника, и он больше не сможет разрушить ничью судьбу. Другие семьи не пострадают, как твоя. Одмунд...

Дрожащей рукой он схватился за один из горизонтальных прутьев и поднялся. Овейг с трудом удержался, чтобы не отпрянуть, когда лицо Одмунда оказалось напротив его собственного.

– Ты плохо следишь за своими друзьями, Овейг.

Губы Овейга горько дрогнули, но он ничего не сказал.

– Мне предложил ваш дурман один из знакомых Сандара. Жилистый такой, шустрый. Как его имя...

– Терниб?

Одмунд несколько раз моргнул, сухо кашлянул и сказал:

– Да, этот.

«Значит, мне не мерещилось тогда», – подумал Овейг, чувствуя, как неизжитая жгучая ярость охватывает разум. Стало трудно дышать, Овейг ослабил тагельмуст, дернув его таким порывистым движением, будто хотел сорвать его с себя.

– Я... сам его убью, – процедил Овейг и бросился к дверям.

Краем уха он услышал, как Одмунд сказал: «Правда, не все ли равно, чью кровь проливать?»

Это чуть отрезвило Овейга, но не умерило его решимости.

Он прошел по улицам, не обращая внимания на взгляды горожан и разговоры, не замечая ни солнца, ни пыли, ни шума. Его вел Дар, он прял тонкую нить, указывавшую ему дорогу. Перед внутренним взором Овейга она то становилась ярче, то пропадала совсем, но он впервые следовал за ней, не сомневаясь.

Терниба Овейг нашел у какой-то лавки. Они с продавцом торговались яростно, и можно было подумать, что дело кончится дракой. Овейг не преминул прервать их:

– На пару слов, – сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно.

За собственным гневом Терниб не заметил скользнувшей в голосе Овейга угрозы. Он отвел Терниба в сторону, подальше от лавки, ближе к беленым стенам, за которыми укрылся внутренний двор чьего-то дома.

– Не стану тебя задерживать, – сказал Овейг, смягчая тон, – просто спрошу... как друга. Не найдется ли у тебя, Терниб, какого-нибудь дурмана?

Терниб нервно улыбнулся.

– Для тебя найдется, – осторожно ответил он. – Но почему же у тебя его нет, ты же Маг?

– Я имел неосторожность перечить Мьядвейг, так что теперь я его лишен. А надолго ли... не знаю.

– Так пойдем, у меня есть точь-в-точь такой же, как ваш, – он слащаво улыбнулся. –  Я не ношу его с собой. Дома надежнее хранить.

Следовало выждать, умерить ярость, позволить Тернибу все показать, выдать себя. Но у Овейга не было больше терпения: только злоба, жажда наказать, отомстить. Овейг схватил Терниба за ворот и встряхнул.

– Откуда ты взял его?

– Эй-эй, что ты вообще... Скажу! Скажу! Мы подобрали его на улице, какие-то Гарваны обронили целый кисет. А потом мы сами разобрали, что в него входило... не всё, конечно...

Овейг толкнул его, и Терниб оказался на земле. Глядя с ужасом и непониманием, он стал отползать назад.

– Ты понимаешь, кто от этого пострадал? – жестко выговаривая каждое слово, спросил Овейг. – Ты хоть понимаешь, кто еще мог пострадать?

– В этом нет ничего дурного, – голос Терниба дрожал. – Для вас дурман – обычное дело, вы не получаете от него правильного удовольствия. Только мы, смертные, можем оценить его по достоинству.

– Это дано нам, но не для праздных утех. Мелкие умы могут только низводить и отравлять.

Овейг продолжал наступать. Он слышал, как по соседней улице проехали всадники: они могли бы их заметить; нужно было торопиться, нужно было решать.

– Отдам тебя нашим людям. Тебя ждет казнь, Терниб.

Тот вскочил и бросился бежать, но заклинание Овейга настигло его и сбило с ног. Терниб вскрикнул от боли.

«Если Мрок простила меня тогда, неужели не простит и сейчас? – мелькнуло в голове Овейга. – Тогда преступником был я, теперь же закон на моей стороне».

Рука потянулась к спрятанному за поясом ножу.

– Нет, Овейг! – воскликнул Терниб. – Прошу!.. Разве мы не были друзьями? Разве не помогали друг другу? Разве...

Чья-то сильная рука перехватила запястье Овейга. Он все еще был слишком слаб, чтобы сопротивляться и лишь попытался выдернуть руку, намереваясь отбиться очередным заклинанием.

– Овейг! – голос Сандара прозвучал отрезвляюще. – Что здесь происходит?

Овейг выронил нож и Сандар отпустил его. Сандар смотрел сурово и прямо, впервые за долгое время не отводя взгляда.  Они с Овейгом были одного роста, но теперь Гарвану отчего-то казалось, будто Сандар и сильнее него, и выше.

Обрадовавшийся Терниб собрался бежать, но Сандар не дал ему этого сделать.

– Отведём его к Вестникам, – Овейг кивнул на Терниба. – После расскажу. 

***

– И все же, он наш друг. Ну, или был им, – снова пряча глаза, произнес Сандар, когда Овейг закончил свой рассказ. – Можно было как-то иначе...

– Одмунд тоже был моим другом. И, в отличие от Терниба, ему было что терять. Как я тогда был неразумен! Я же почувствовал запах дурмана, когда в тот вечер мы собирались у тебя... И ты, ты ведь знал, чем Терниб промышляет?

– Нет. Я не знал. Я даже не знаю, как пахнет ваш дурман. И Терниб ничего не говорил и не предлагал ни мне, ни Ноттиарну, ни Эрдему.

Они свернули в новый усгибанский квартал, полный вычурных домов состоятельных горожан. Мимо них, по-жирафьи покачиваясь, прошел чей-то раб с корзиной на голове.

– Все рухнуло, все пошло прахом, – вздохнул Овейг.

Сандар помолчал и спросил.

– Как твоя рука?

Овейг искоса взглянул на него.

– Неважно. Ты же наверняка слышал, что случилось? Хотя я не знаю, насколько приукрашена была история, которая до тебя дошла...

– Они говорят, ты зачем-то убил жену. Принес ее в жертву древним богам. Осквернил алтарь Мейшет. Она наказала тебя или жена сопротивлялась – этого никто не знает.

– Она не могла сопротивляться.

– Будь иначе – ты бы ее отпустил?

К горлу подступил ком.

– Нет, – сдавленно ответил Овейг.

Со скрытого за беленой стеною двора донесся взволнованный возглас. Послышались чьи-то шаги, негромко хлопнули ставни.

– А что же Суав? – Сандар надеялся, что его голос прозвучит участливо настолько, насколько это уместно.

– Суав? – Овейг запнулся о камень. – Она прервала меня. Она все погубила – или спасла. Да, наверное, спасла... Спасла.

– Она жива?

– Да. Но почему твой голос так дрожит? Разве есть тебе дело до Суав?

Сандар молча смотрел на дорогу, не решаясь перевести взгляд на друга.

– Если все так, и... И ты... если тебе и раньше она не была нужна, то, быть может, ты уступил бы ее мне?

Овейг удивленно вскинул брови. Тень подозрения, соткавшаяся из мелких воспоминаний о вещах и событиях, которым он прежде не уделял внимания, теперь явственно обрисовалась в его разуме.

– Погоди... – Овейг нахмурился. – Тогда... то платье... и постоянные отлучки, и те нитки на твоем ковре... У вас с ней что-то было?

Они остановились. Мужественное лицо Сандара показалось Овейгу и суровым, и жалким одновременно.

– Ты ее не любил, не обращал на нее внимания, – негромко произнес Сандар.

– Сандар! Ты был мне как брат, ты... – голос Овейга выцвел от отчаянья. – Как?! Боги не убили меня, чтобы меня добили, растоптали, вы, смертные! И кто?! Самые близкие, самые...  И что ты теперь думаешь? Ты хочешь Суав? – он издал горький, ядовитый смешок. – Но ее нет, нет той прежней Суав!.. И она, если отыщешь ее, проклянет и тебя, Сандар, как проклинает меня – каждый день – давясь слезами и кровью!..

Боль пронзила изуродованную руку и часть груди. У Овейга перехватило дыхание, защипало глаза. Казалось, будто из его сердца ушли последние соки, и он сам уничтожен: отравлен ядом чужого предательства и собственной глупости.

– Всё... всё умерло, Сандар, – выдохнул он и, обессиленный, покачнулся.

Он упал бы, если бы Сандар не поддержал его.