XVIII

           

О, дайте смерти или сна.

Альфред Теннисон «Вкушающие лотос»

Овейг очнулся в своей келье. Его сон караулила мрачная прислужница из Библиотечной башни. Увидев, что Овейг открыл глаза, она тут же позвала Мьядвейг. Та вплыла в комнату, сухо позвякивая украшениями, невозмутимая, бесстрастная.

– Я должна что-то сказать тебе, Овейг. Но у меня, пожалуй, нет слов. Ты зашел очень далеко.

Овейг искоса взглянул на нее, и в глазах его мелькнул испуг. Осознание содеянного приходило постепенно, и чем яснее оно становилось, тем больший ужас охватывал Овейга. Он чувствовал, что внутри он выжжен и опустошен, точно кто-то выпил из него всю магию. Она возвращалась тонкими нитями, медленно, медленно, наполняя контуры, напитывая силой. Он отвлекся от этих незримых ручьев, от их тонкой пряжи – все происходило, как надо. Овейг перевел взгляд на Мьядвейг: она стояла, наклонив голову и будто бы внутренне боролась с какими-то сильными чувствами.

– Вставай, Овейг, – в ее голосе слышались суровые, угрожающие нотки.

Овейг повиновался и не сразу заметил, что грудь его замотана тонкими бинтами, а правая рука слушается очень плохо. Он посмотрел на нее и вздрогнул: обожженная плоть потемнела, кожа усохла; мышцы почти не слушались.

– Я сделала, что могла. По крайней мере, у тебя остались обе руки. И правая даже сгодится для того, чтобы колдовать, пусть и не очень хорошо. Может быть, тебе достанет сил еще немного улучшить ситуацию. Простой смертный бы так легко не отделался. Я протянула сквозь кости и мышцы нити твоего Дара и восстановила подобие кожи. Не знаю, как лучше назвать результат. Будь это обычный огонь или какое-нибудь едкое вещество, все было бы замечательно. Но обожгло тебя, как ты догадываешься, чем-то другим. И часть груди обожгло, но не так сильно, там будет меньше шрамов.

Она помолчала.

– Овейг-Овейг. Будь ты простым смертным, ты был бы мертв, и все было бы... спокойно. Не везет Эмхиру с учениками...

Губы Овейга предательски дрогнули.

– Ты говоришь так, будто все Этксе разом наложило на себя руки.

Мьядвейг горько усмехнулась.

– Вовсе нет. Для кого-то случившееся – и правда мелочь. Очередное яркое событие, вроде казни, предательства или, например, покушения на шаха. Но для тебя и твоего Наставника – это все очень нехорошо. Для Триады – особенно нехорошо.

Она впустила в келью помощниц. Они перевязали Овейгу руку, помогли ему одеться. Мьядвейг смотрела молча, иногда хмуря брови и нетерпеливо поправляя тагельмуст.

Она повела Овейга в подвалы Библиотечной башни. Там в неверном свете чадящих факелов он различил завернутое в саван тело. Сердце Овейга болезненно сжалось, но разум искал сторонние оправдания, лелея пустые надежды. Мьядвейг бросила на Овейга внимательный взгляд, полный колючего укора и – не спеша – сама отдернула край ткани.

На холодном камне, опутанная царской цепью лежала Рависант. Овейг вздрогнул и отступил на шаг, борясь с захлестнувшими его чувствами. Надежды рухнули, истина обнажила свой строгий лик: Рависант была мертва.

– Нет-нет, – сухо произнесла Мьядвейг. – Подойди и посмотри внимательно.

Овейг помотал головой, не в силах произнести ни слова.

– Давай же, ты должен понять, что ты сделал и чем все могло закончиться! Смотри! – голос ее был жесток и холоден.

Овейг повиновался.

Плотная грубая ткань окутывала Рависант. Он вгляделся в ее лицо, но черты показались ему иными. Половина лица была искажена, точно начала меняться, и приобрела явственные черты Эсхейд. Правый глаз – прежде зеленый – стал золотым, скула истончилась, подбородок вытянулся. Левая часть лица сохранила прежний вид.

Овейг опустился на колени. Это странное искажение, сотворенное обрядом, почти не волновало его. В глубине души он все понял, но отмел, оставил эти мысли, позволив чувствам течь свободно. Ничто не имело значения, кроме того, что Рависант, его прекрасная, любимая Рависант, лежала теперь перед ним мертвая, и не было в мире средства, чтобы вернуть ее – именно ее, в этом теле и с этой душой, полную прежнего света, – к жизни.

Он поднял взгляд и увидел, что Мьядвейг наблюдает за ним с горьким состраданием.

– Я все понял.

Он был юн и слаб, он был никем боле. Ни знатным Гарваном, ни Бессмертным Магом, лишь когда-то – самоуверенным юнцом. Та жизнь прошла, не осталось ничего, и словно бы ледяной ветер терзал его сердце.

Мьядвейг молча шагнула к Рависант и осторожно высвободила ее из пут Царской цепи. Перчатки берегли нойрин от прикосновения к золоту. Цепь змеисто поблескивала и покачивалась, как живая. Как только последнее из звеньев оказалось в воздухе, тело Рависант рассыпалось. Остался лишь пепел и белые кости.

Овейг судорожно дернулся и закрыл лицо руками.

– Мы будем плакать вместе, Овейг, – сказала Мьядвейг. – А потом ты расскажешь мне всё.

***

– И как мы поступим с Овейгом теперь? – спросила Мьядвейг.

Вместе со Сванлауг и Скарпхедином они собрались в одной из комнат, недалеко от подвалов Библиотечной башни. Хвостатая Царская цепь зловеще поблескивала на грубой древесине стола.

– Я не знаю. Случившееся непонятно и неутешительно. Что Овейг рассказал тебе, Мьядвейг?

Нойрин тяжело опустилась на истёртый стул, сохранивший некоторые из айдутских узоров на перекрестье ножек.

– Он рассказал следующее, – она вздохнула и покачала головой. – После смерти Эсхейд пропало вдохновение, он принёс жертву Амре, она заговорила с ним сквозь сон, – кто знает, может быть в какой-то момент это и правда была она, – и предложила ему одну из дочерей ул-Нареда. Или обеих. В любом случае он выбрал обеих. И был вполне доволен.

– Это нам известно, – сказал Скарпхедин.

– Да, но может быть в этом что-то кроется. Так вот, – Мьядвейг задумчиво поправила край тагельмуста. – Пока он был в Гафастане – ничего не происходило. Амра с ним не заговаривала. И в Афлетане тоже. Думаю, привязки к городу не было, зато Овейг искренне считает, что, когда он, возвращаясь в Гафастан после скачек, сорвал на могиле Анданахти цветок, якобы потревожил ее дух.

Сванлауг удивленно вскинула брови.

– Да. Потому что ночью ему явилась некая женщина. Темноволосая, смуглая, поджарая, с тонким носом и острой линией челюсти.

– Не Анданахти, – сказала Сванлауг.

– Да. И никакой жреческой атрибутики.

– Ты сказала Овейгу, что цветы на могиле – это твоих рук дело?

– Сказала. Но он не знал! Не знал, ничего не знал и даже не думал у нас спросить. Не хотел говорить с нами – спросил бы у других Старших, но он был так уверен в себе, что не стал!.. Этот дух морочил ему голову достаточно долго, чтобы смешать все его обнаженные чувства, чтобы все перемешать! Обеты, обеты, все в костёр страстей! – в голосе Мьядвейг слышалась холодная ярость.

– Что конкретно хотел этот дух? И чей это был дух? – спросил Скарпхедин.

– Не знаю, чей. Но он собирался вернуться в мир, заняв и изменив тело одной из жён Овейга. Для этого нужна была Царская цепь.

– Наверное, это все старые айдутские грехи, – произнёс Скарпхедин.

– Вероятнее всего. А это, – Мьядвейг указала на Царскую цепь, – я бы изучила. Очень интересная вещь.

Сванлауг не сдержала легкой улыбки: Мьядвейг не могла не заинтересоваться возможностями цепи, ведь ее протравленное насквозь бессмертное тело рано или поздно станет слишком слабым и не сможет удерживать душу; а умирать нойрин, насколько было известно Сванлауг, пока не собиралась.

– Нам правильно подумать о том, допустимо ли Овейгу после всего этого, даже если он понял и раскаялся, позже стать Наместником Гафастана. Случившееся не получится утаить, жрецы и Вестники знают, слухи пойдут точно, так что, боюсь, репутация у Овейга будет зловещей. Последствия же предсказать... непросто.

– Если мы отказываем Овейгу, что ж, ты готов принять бессмертие, Скарпхедин? – Мьядвейг вскинула брови. – Или мы передаем Гафастан Фарульву? Или ищем другой выход?

– Я не вижу возможности кому-то еще, кроме упомянутых Эмхиром, править Гафастаном. Кто знает, не Провидица ли шепнула ему эти имена?

Скарпхедин видел, как Сванлауг и Мьядвейг украдкой переглянулись.

– И твое тоже, Скарпхедин.

– Да, так. Но я не приму бессмертие. Я считаю, что Овейг должен стать Наместником, и никто иной. У меня было достаточно времени поразмышлять над волей Эмхира.

– Если страдание исцелит Овейга, вернет на путь, то хорошо. Так тому и быть. Станет Наместником, – холодно произнесла Мьядвейг. – А если народ его не примет?

– В наших силах заставить народ думать так, как нам угодно. Пусть не сразу, но куда мы торопимся? Я надеюсь еще пожить достаточно, чтобы народ успел подзабыть случившееся.

– Будем честны, – негромко добавила Сванлауг, – все мы живем надеждой на возвращение Эмхира.

Мьядвейг вздохнула.

– Ты хочешь вернуть прежнее, а как прежде – уже никогда не будет. Он должен принести нам новое, изменить, улучшить существующее. Старое будет шагом назад.

– Ты права, Мьядвейг, – молвил Скарпхедин. – Не станем думать о том до поры, но сохраним то, что нам вверено.

Он взглянул на нойрин, но она прикрыла глаза, и приложила руку к основанию шеи, на которое спадал неровными складками край тагельмуста.

– Станем ли мы наказывать Овейга по закону? Он ведь убил свою жену, – Сванлауг вопросительно посмотрела на Скарпхедина.

Он не успел ответить; Мьядвейг издала сухой смешок.

– Вот эту убитую жену он купил у ул-Нареда, – сказала она, – как рабыню, и свободу ей так и не даровал. Забыл, должно быть.

– Но обряд-то в Обители Амры состоялся, как его могли провести с рабыней?

– Не могли, но провели. Никто не спрашивал. Так что брак получался действительным только со второй из жен, которая была жрицей Амры, но она, насколько мне известно, так и не закончила покрывало, а, значит, тоже не освободилась. Итак, Овейг, получается, совершенно свободен от обеих. А убил он рабыню, на что, в целом, мог иметь право.

Скарпхедин покачал головой.

– Зыбко, но в целом верно. И как бы мы стали наказывать Овейга? Мне кажется, он сам себя наказал больше, чем кто-либо.

– А на мой взгляд, ему повезло так, будто всё и вовсе сошло ему с рук.