XXI

           

Гафастанская ладья бесшумно скользила по темным водам Великой реки. Чуть слышно скрипели снасти, слышно было дыхание бьющегося о парус ветра, шелест тростника, обильно росшего на берегу. Временами беспокойными всполохами крики ночных птиц взрезали умиротворение погруженного в сон простора.

Залитый тусклым лунным сиянием, среди трепета украшавших ладью факелов Овейг казался неземным духом. Отсветы причудливо ложились на складки темных одежд, на безыскусно завязанный тагельмуст, отражались от скромных узоров на наруче. Прекрасное лицо Овейга было исполнено печали, и едва ли бы нашелся во всем мире художник настолько талантливый, чтобы запечатлеть бесконечное очарование этого юноши.

Он размышлял о Девяти, о древних легендах, об истории Триады и о собственной жизни, которая была переплетена с ее судьбой гораздо теснее, чем он когда-то думал. По происхождению он был сыном далекого Фёна, но душа его словно бы принадлежала древним пескам и тем безымянным царствам, которые существовали там прежде, но теперь истерлись из людской памяти.

Сванлауг и Йорунн подошли почти неслышно.

– О чем ты думаешь, Овейг? – спросила Сванлауг.

– О том, куда меня приведет этот извилистый путь.

– Мне рассказали о том, что произошло, – произнесла Йорунн, понимающе глядя на Овейга.

На скулах у него заходили желваки, и он отвернулся. Йорунн была самой человечной из всех Магов, с которыми Овейг был знаком; ей как-то удавалось не терять голову и не совершать ошибок, о которых бы вся Триада говорила годами.

– Но все же мне было бы интересно узнать, как этим странным духам – или духу – удалось тебя так смутить?

Овейг тяжело вздохнул, собираясь с силами. Он чувствовал на себе взгляд Йорунн, краем глаза заметил, как Сванлауг покачала головой и скрестила руки на груди.

– Подмена была мастерски сделана. Анданахти...

– Это ненастоящая Анданахти, – устало заметила Сванлауг.

– Да. Этот дух заставил меня – как? я и сам не знаю – заставил меня оплакивать то, что имею, и жаждать ту, к которой я холоден.

– Поясни.

– Она подменила образы. Исказила мои чувства. Прекрасный образ, на который отзывалось мое сердце – это была Рависант. Вина и холод – Эсхейд. А не наоборот, как мне казалось... Я был неправ, что не послушал Мьядвейг. Тогда Эсхейд была бы жива и свободна, а я бы все равно встретил Рависант. И каждый был бы счастлив. А теперь все мертвы, и в том лишь моя вина. Сам позволил себя запутать, сам поверил. А что это был за дух? Никто не знает.

– Все было бы действительно скверно, если бы тебе не дали шанса исправиться, – произнесла Йорунн. – Учитывая, насколько опасно все это было и что ты все-таки жив, пусть и наказан, мы можем надеяться на то, что Матери Пустыни все же уготовили для тебя славную судьбу. Не противься им.

– Если Мейшет не простила Анданахти, то мне прощения ждать тем более не следует.

– Откуда нам знать, простила ее Мейшет или нет? Или ты хочешь, чтобы мы на алтаре нашли подписанный фирман, в которым было бы сказано: «Я, Мейшет, настоящим прощаю мою жрицу Анданахти» ... и что? – она невесело усмехнулась. – Всё как-то в итоге исправляется. Горести выцветают, преступления наказываются, грехи искупляются. Как бы ни было мне тяжело признать, но Анданахти была той жертвой, которую нам пришлось принести, чтобы восстановить Культ Девяти, немного подправить собственные ошибки... Возможно, это было угодно Матерям Пустыни, возможно, так Анданахти и получила прощение. Великая Тид... Я теперь не могу вспомнить ни лица Анданахти, ни собственной дочери... Память изъедена песком...

Повисло молчание, нарушаемое лишь плеском воды и редкими звуками ночи.

– Подумать только, – молвила Сванлауг, – мы, казалось бы, живем так долго, а все ещё не научились терять.

– Это потому что мы не становимся богами, но остаёмся людьми. И наши сердца не каменеют.

– Ты хочешь сказать, что у богов каменные сердца? – Сванлауг изогнула брови.

– Нет, – грустно улыбнулась Йорунн, – просто они способны вместить то, что наши сердца не вместят никогда. Пока мы живы, пока разум наш замкнут и привязан к этому миру.

Сванлауг вздохнула.

– Я, пожалуй, пойду отдохну. Вряд ли Фьёр принесет нам добрые вести.

– Да, быть может, она прознала что-то о Фарульве... Или у нее Царская цепь, – молвил Овейг, когда Сванлауг удалилась.

– О Фарульве? – Йорунн вскинула брови и заулыбалась.

– Да. Эмхир распорядился, чтобы его поставили над Гафастаном, если ни я, ни Скарпхедин не сможем остаться наместниками. И Мьядвейг перед отплытием сказала мне, чтобы я противился всякой попытке отлучить меня от... власти. Которая может быть мне передана.

Йорунн рассмеялась.

– Вам не стоит так бояться Фарульва, просто не отклоняйтесь от пути. Не предавайте Эмхира.

Овейг вопросительно взглянул на Йорунн.

– Он говорил со мной незадолго до того, как покинул Триаду. Я могла бы тоже уйти, но, признаюсь, мне кажется, что я нужнее здесь. Так вот, я знаю о его сомнениях. Эмхир поделился ими со мной, и пришел к выводу, что упомянуть Фарульва будет лучшим решением, ведь вы бы сделали все, лишь бы не отдать ему город. Смотри, Овейг, ведь это действительная угроза. Придет Фарульв – и Гицуру, считай, достанется два города. Если нет, то тебе будет угрожать лишь Фьёрлейв, но пока она будет ладить с Гицуром, ее интриги будут не так страшны. Стань достойным Наместником, Овейг, несмотря ни на что. Если правду говорят, что ты четвертый из Царей, то ты просто не можешь уклониться.

– Я понимаю, – ответил Овейг.

– Лучше иди поспи, быть может, Эсгериу во сне подскажет тебе что-нибудь, – Йорунн ободряюще улыбнулась. – Доброй ночи.

Овейг остался на палубе один. Он вслушивался в плеск воды и шепот ветра, отгоняя тревожные мысли.

***

Из всех городов Триады только Нидва чем-то напоминала далекий Фён. Гицур, утаивая истинные настроения своего сердца и как полновластный хозяин вверенного ему города, установил там порядки более строгие, чем в Гафастане и Афлетане. Если Афлетан медленно тонул в пороке, в остальном мало чем отличаясь от любого другого города Пустынных Царств, а Гафастан равно принимал всех, согласных подчиниться, то Нидва была суровой и строгой: здесь было особенно много чистокровных нойров, Бессмертных и Магов, здесь жило большинство Старших Гарванов, и ни один айдут или усгибан никогда не мог попасть за стены местного Этксе. Рабами в нем были – как во времена йалтавара – уинвольцы, и само Этксе было велико. Среди его домов можно было найти построенные по образцу фёнских особняков, стены их украшали гобелены и росписи, ничуть не похожие на южные. В сердце Нидвы звучала сплошь чистая фёнская речь и многие молодые Гарваны с презрением нисходили до бесед на афлетанских наречиях.

В других царствах Нидву считали чудесным, сказочным городом, каким был древний Афлетан в преданиях усгибан и айдутов. Мало кто знал, что стены Этксе здесь были плотно окутаны заклинаниями, оттого за ними было гораздо холоднее, чем в остальном городе и самих пустынях.

– Почему мы в Гафастане так не сделали? – спросил Овейг, вдыхая прозрачный, прохладный воздух Нидвы.

– Это требует многих сил, с одной стороны? – ответила Сванлауг. – А так Эмхир решил, что раз мы оказались в Пустынях, мы должны их принять, сродниться с ними, а не создавать здесь подобие Фёна. Хватит и того, что заклинаниями опутаны комнаты Этксе.

Овейг, никогда прежде не посещавший Нидву, рассматривал светлые улицы с нескрываемым любопытством. Все здесь выглядело особенно чистым, новым, иным, будто он оказался вовсе не в одном из городов Триады, но в какой-то совсем другой стране. Ему казалось, будто город звучит, прохладно, неуловимо, как, должно быть, звучал Фён для каждого нойра.

Люди Гицура – на вид чистокровные нойры – встретили гафастанских гостей и проводили их в один из просторных и светлых залов Этксе.

Фьёрлейв пришлось ждать долго. Овейг неспешно ходил кругами, рассматривая сложные фризы, украшавшие стены. Позже подошел Вестмар – Старший Гарван, старый хитрец, смотритель местного Этксе. После него в зал вошел Гицур.

– Овейг, и ты здесь? – удивился он.

В его взгляде, скользнувшем по перевязанной руке Овейга, он заметил нечто похожее на понимание, которому, однако, не хотелось верить. Повинуясь этому чувству, Овейг постарался избежать беседы с Гицуром и, улучив момент, попросил Вестмара рассказать о том, что символизируют сцены, изображенные на фризах.

***

Фьёрлейв влетела в зал одна, без сопровождающих и помощников. В руке она держала небольшой мешок из грубой ткани, внизу его темнело бордовое пятно. Фьёрлейв улыбнулась краем губ, обвела присутствующих пылающим взором и вытряхнула из мешка женскую голову.

– О, словно на Фёне в старые добрые времена, – усмехаясь, негромко заметил Вестмар.

– Ты знаешь, кто это?

Гицур покачал головой.

– Лицо будто бы знакомое. Как если бы я раз видел ее где-то и тут же забыл.

– Она сказала, – Фьёрлейв насмешливо скривилась, – что ее господин правит в соседнем городе, но взял в жены другую, значит она не мила ему и не может с ним говорить.

Сванлауг показалось – она с трудом верила в это – что за гневом и тревогой Фьёрлейв кроется страх. Сванлауг наблюдала настороженно; на лице ее отразилось глубокое замешательство, но оно касалось скорее Фьёрлейв, чем принесенной ею головы. Старшим Гарванам такое зрелище было привычно.

Фьёрлейв подняла голову за волосы.

– Она говорила, что я когда-то обещала отрезать ей язык...

– Что ж, ты отрезала ей голову, – хмыкнул Вестмар.

Фьёрлейв пропустила это мимо ушей.

– ... и еще она говорила, что знает тебя, Гицур.

– Возможно, тебе стоило привести ее сюда живой? – Гицур взглянул на нее сверху вниз.

Нойрин нервно рассмеялась.

– Это было бы слишком опасно. Я не стала ждать, пока тело и дух снова займут свои места, я действовала быстро, пока тонкое еще было едино с плотным настолько, что оставалось уязвимым. Может быть, этот враждебный дух повержен. А может быть и нет.

Фьёрлейв швырнула голову под Гарванам под ноги. Сама она не могла спокойно стоять на месте, и стала быстрыми шагами мерять выложенную мозаикой середину зала. Овейгу отвел глаза: самый вид этой Лжеанданахти, теперь из плоти и крови, вызывал у него неприятные воспоминания. Он перевел взгляд на Фьёрлейв и заметил, когда край ее накидки в очередной раз взметнулся, хвост цепи, пристегнутой к поясу нойрин.

– Закономерно будет спросить, – произнес Овейг, – как тебе удалось вернуть эту... этого... к жизни? Пусть и ненадолго.

Фьёрлейв сверкнула глазами.

– Очевидно так же, как и тебе.

– Значит, это твои люди украли Царскую цепь.

– Украли что? – переспросил Гицур. – О чем вы говорите?

– Какое серьезное обвинение, – пробормотал Вестмар.

Овейг кивнул на Фьёрлейв, она остановилась.

– У нее на поясе – царская цепь, – мрачно произнёс Овейг. – Я нашел ее в каких-то древних руинах, которые открыла мне Великая Дщерь. Сам дух, притворявшийся Анданахти, сказал мне, что именно ее надо найти, что я помню. Должен помнить. Я сделал, как было сказано.

– Показывай, – сухо произнес Гицур.

Фьёрлейв нехотя повиновалась, и цепь оказалась в руках Гицура и Вестмара. Они рассматривали ее с большим интересом, тянули сегменты, взвешивали на ладонях, заглядывали в глаза золотых змееподобных голов.

– Как ты оправдаешься? – поинтересовалась Сванлауг. – Как-то эта цепь попала от нас к тебе.

– Не все ли равно? – сказала Фьёрлейв; на ее белом лице можно было уловить напряженную работу мысли. – Мы поймали одного... преступника. И у него нашли это.

– И?

– А потом вот она, – Фьёрлейв ткнула мысом отрубленную голову, – рассказала мне, что делать. В целом, не могу сказать, что это было для меня особенно ново. Должно быть, царская цепь когда-то побывала и в моих руках.

Вестмар задумчиво провел по подбородку пальцами:

– Ничего не могу сказать об этой вещи.

– А мне она кажется знакомой, пожалуй, – отозвался Гицур; он держал цепь, как тяжелую живую змею.

– Мы должны что-то решить насчет нее. Мне кажется, что она опасна, – сказала Сванлауг и взглянула на Овейга, ища у него поддержки.

– Да. Мало ли кто еще может захотеть вернуться. Да и само прикосновение к ней – уже заставляет нас всех нарушать один из наших Обетов, – многозначительно произнес Овейг.

Фьёрлейв хмыкнула.

– Цепь моя.

– Я бы не хотел, чтобы эта вещь стала причиной еще больших бед, – Гицур нахмурился, но что-то в его лице говорило о том, что ему жалко расставаться с цепью. – Тем не менее, я не вижу повода забирать ее у Фьёрлейв.

Вестмар вскинул брови и скользнул по Гицуру удивленным взглядом.

– Ты уверен? Не лучше ли, например, запереть ее в какой-нибудь Обители? Или хотя бы в одном из святилищ Царей?

Гицур покачал головой.

Фьёрлейв сделала шаг вперед, намереваясь взять цепь, но слова Овейга ее остановили:

– Ты должна мне желание.

– Что? Ах, это...– она усмехнулась. – Это совсем иное, и ты обещал не выходить за рамки разумного.

– Я еще ничего не сказал, как ты можешь судить?

– Что бы ты ни попросил – это все равно несоизмеримо.

– Разве? Тогда ставки были достаточно высоки. Или в чужих судьбах ты ценности не видишь? – в голосе Овейга трепетала угроза.

Ее было мало, чтобы напугать Фьёрлейв, но вполне достаточно, чтобы ее смутить.

– Отдать цепь, ты ведь этого хочешь? Нет, я не собираюсь ее отдавать. Кем ты себя возомнил, чтобы требовать? Ты не наместник, ты всего лишь юнец, ущербный маг, запятнавший себя! Или ты думаешь, раз великая Дщерь тебе что-то показала однажды, значит, она на твоей стороне?

– Но и не на твоей.

– Дай ему сказать, – попросил Вестмар.

– Так вот. Мое желание – если мы не хотим начать вражду, которая бы погубила благополучие Триады – таково: мы разделим цепь на три сегмента и каждый из Наместников получит по одному из них. Если нам она понадобится, мы ее снова соединим. По взаимному согласию и так далее.

– Чего ради? В этом нет смысла. Тебе просто жаль, что такая вещь ускользнула из твоих рук.

– Фьерлейв, – сказал Гицур, – долг есть долг. Пусть Овейг и ошибался, но у него по-прежнему достаточно прав на Гафастан. Тем более что я нахожу его предложение разумным. Оно вполне отвечает идеям, положенным в основу Триады.

– О, и ты против меня, Гицур? – Фьёрлейв недобро усмехнулась. – Что ж, тогда я уступлю. Такая угроза... Но разве Овейг Наместник? Быть может, он им никогда не станет. Кому же мы отдадим часть цепи? Не опасно ли?

– Здесь я, – произнесла Сванлауг. – Я заберу причитающуюся Гафастану часть цепи.

– Ах точно, – Фьёрлейв скривилась. – Я совсем забыла.

Сванлауг попыталась не выказать своего недовольства. Она привыкла к презрению Фьёрлейв, но теперь перед оставшейся Четверкой некому было ее защитить. Она посмотрела на Овейга, хмурившего брови, на Вестмара, по лицу которого нельзя было сказать, о чем он думает, на Гицура, который, возможно, извинился бы перед Фьёрлейв за свое решение, если бы остался с нойрин наедине.

«Почему я не могупокинуть Триаду? – в сердцах подумала Сванлауг. – Или хотя бы сделать Гафастанлучшим местом? Я оставлена. Власть – мираж, она никогда не придет в руки ни комне, ни к Мьядвейг. Семейный очаг для меня – погоня за призраками: где я найдутого, в ком суждено воплотиться духу моего возлюбленного? И кем он будет?.. Дляменя здесь нет ни цели, ни отдушины. Я – разменная монета, как было и прежде».