Глава 17

Они меня боятся. Я не знаю, каково это, чувствовать когти страха, смыкающиеся на моей шее, каково чувствовать его холодные костлявые пальцы, давящие на горло. Я не знаю, что значит задыхаться от безысходности, вопить от боли и забиваться в угол, закрывая глаза руками, лишь бы не видеть больше ничего. И никогда.

Я не знаю, что значит быть другом. Врагом. Любить. Доверять. Полагаться на кого-то кроме себя.

Мне кажется, они залезли в мою голову, как только я родился, подкрутили какие-то винтики, что отвечали за чувства и эмоции, и я остался таким – восковой фигурой, манекеном, образом красивого талантливого мальчика, за оболочкой которого – лишь тотальная ненависть ко всему сущему. Меня не воспитать. Меня не изменить.

Я смотрю на свой дом. Лунный свет падает на стекла окон верхнего этажа. За ними спят. Они не знают, что в эту самую секунду милый мальчик Томас уходит из их жизни. Они не знают, что милый мальчик Томас ненавидит их всем своим существом за предательство. За то, что он не такой, как они. За то, что всю свою жизнь он был подопытной крысой Миллингтона.

Милый мальчик Томас – машина для убийства.

Я отворачиваюсь и уже собираюсь уйти, но что-то все равно меня держит.

«Уйди из моей головы!» – кричу я мысленно и хватаюсь руками за волосы, но она не уходит.

Грета.

Я уйду от нее, но она навсегда останется во мне. Девочка, которую невозможно вырвать из подсознания.

Я злюсь.

Злюсь неистово, но все равно возвращаюсь. Взбираюсь по лестнице, увитой ползучими растениями, едва ли не поскальзываясь на их стеблях и не срываясь вниз. Я забираюсь в комнату через окно практически бесшумно. Конечно же, она спит. Глупый ребенок с волосами цвета снега и бледновато-синей кожей, она похожа на призрака, сопящего под розовым одеялом.

Я ненавижу ее.

Я не могу перестать смотреть на нее.

Я злюсь.

– Грета! – кричу я шепотом и толкаю ее в бок. – Грета, ну проснись же!

Она открывает глаза и смотрит на меня заспанным взглядом, будто не видит даже, что я существую.

– Томас? Что ты тут делаешь? – ее голос такой слабый... меня это бесит. Меня раздражает эта медлительность, то, что до нее вечно долго доходит то, что я пытаюсь сказать. Но она единственная, до кого доходит вообще.

– Сегодня особенная ночь, она не для сна, – говорю я так спокойно, как вообще возможно, когда внутри у тебя стая драконов дышит огнем. – Прогуляешься со мной?

Мы идем сквозь густые заросли, пробираемся к нашему пустырю. Грета обнимает себя руками, будто мерзнет, хотя ночь очень теплая, светлая. В ней нет ничего жуткого и опасного, но что-то такое таится во мне.

Я опускаюсь на поваленное дерево, потому что из-за какой-то ужасной слабости ноги не слушаются.

Я с трудом подбираю слова, чтобы объяснить этой маленькой глупой девчонке то, что должен сделать.

– Сегодня особенные звезды, – говорю я, глядя ей в глаза. – Они смотрят на меня, потому что сегодня одна из них станет моей.

– В смысле?

– Самое верное решение.

Конечно, она ничего не понимает. Я незаметно сжимаю кулаки, потому что злюсь и на нее, и на себя самого. Все слишком бессмысленно. Этот разговор ни к чему не приведет.

Я показываю ей светлячка, что поймал совсем недавно. Я хотел выложить дно банки цветами и принести ей, но не успел, и сейчас мой подарок кажется еще более бессмысленным, чем раньше.

– Грета, ты бы сбежала со мной?

Она кажется ошарашенной.

– Куда?

– Куда угодно. Мне все равно.

Я вру. На самом деле я уже давно думал о том, куда хотел бы сбежать от мира, но только сейчас я понимаю, что готов.

– Том, я не хочу никуда бежать, здесь мой дом и мои друзья. Зачем тебе?..

– Я ухожу, Грета.

– Куда?!

Она совершенно глупая. Я вздыхаю: ничего из нее не выйдет. Такая же, как и все. Я все смотрю на банку со светлячком и сую ее обратно в свою сумку.

– Я ухожу, – говорю наконец, хотя в горле застревает обида. – Прости, что нам не удастся нормально попрощаться.

– Том, объясни мне...

– Я не могу, Грета. Слишком поздно. Оставайся дома и забудь о том, что я вообще когда-то существовал.

Она кричит мне вслед. Она кричит что-то о яблоке, которым я ее угостил, но она не знает, что яблоко тут совсем ни при чем. Дело во мне. Я закрываю глаза и мысленно прошу ее забыть меня, забыть обо всем. Я строю эту стену кирпичик за кирпичиком, чтобы ей не было больно так, как мне. Я не знаю, почему делаю это так.

Я ненавижу ее.

Но что-то во мне горит, срывается. Я бросаю рюкзак, я рывком достаю банку со светлячком и со всей силы бью ее о камень. Банка разбивается вдребезги, осколки оцарапывают мне руку. На коже выступает несколько капель крови, но мне все равно. Я не чувствую боли.

Все горит. Мысли путаются.

Я ненавижу ее. Ненавижу за то, что должен уйти, за то, что я могу заставить ее забыть меня, но не могу заставить себя забыть о ней. Я бегу. Колючие ветви царапают мое лицо, но мне все равно, я смотрю на Луну. Я тону в его свете. Я больше ничего не вижу, потому что перед глазами застывает мутная пленка.

Она мокрая. Предательски соленая.

Я чувствую слезы на своем лице в первый и последний раз в жизни.

***

Кто-то хлопает меня по плечу, и я рывком поднимаю голову. В глазах мутнеет и двоится, веки склеены от засохших слез, и я тру воспаленную кожу.

– Грета? – спрашивает мужской голос.

Я оборачиваюсь и вижу Себастиана. За ним стоит Андерсон, и они оба удивленно смотрят на меня. Я отпускаю руку Адриана, которую все еще сжимаю в своих, и с трудом поднимаюсь на затекших ногах, опираясь на протянутую руку Себастиана.

– Все в порядке? – спрашивает он.

Я не отвечаю, пытаюсь кивнуть, но, кажется, он не замечает этот жест. Я смотрю на Андерсона, вид у которого такой, будто он хочет что-то сказать мне, но не может подобрать слов.

– Ты... – все же выдавливает он, – ты можешь залезть в его голову? Ты можешь понять, о чем он думает?

Я киваю.

– И... что ты видела?

– Адриан все слышит, мистер Андерсон. И знает обо всем.

– Ты можешь его вернуть? – в его голосе одна мольба. Я опускаю взгляд и с трудом пытаюсь совладать со своим дыханием.

– Я сделаю все, что в моих силах. Спасибо, что пустили меня к нему.

Я пытаюсь направиться к двери, мне хочется на воздух, потому что стены душат меня.

– У меня ничего не осталось кроме него, Грета! – кричит мне в спину Андерсон, его голос накатывает на меня волной, и я захлебываюсь в ней.

– У меня тоже ничего не осталось, мистер Андерсон, – оборачиваюсь я и сжимаю кулаки. – Ничего. Я люблю его, поймите это. Он был единственным человеком, не пытавшимся скрыть от меня правду, он был искренним, честным и добрым, он был самым лучшим из всех, кого я знала, – слезы ползут по щекам, выжигая на них уже проторенные тропы. – Но я не господь Бог, чтобы вернуть его. Я не могу воскресить своих родителей или вашу жену! Я не могу забыть обо всем и начать жить с чистого листа! Я не могу простить Томаса, но найти и убить его я тоже не могу. Мне проще умереть самой.

Я срываюсь с места, выворачиваюсь из рук Себастиана, который хочет меня остановить, и выбегаю на улицу. Я наваливаюсь всем телом на фонарный столб и закрываю лицо руками, потому что ненависть жжет мне лицо и все внутри, потому что мне так больно, и я устала от этой боли. Потому что теперь я чувствую не только себя, но еще и Томаса внутри своей головы.

Я знаю, что ему тоже больно. Я знаю, что больно каждому человеку вокруг меня.

Себастиан выходит за мной.

– Ничего не говори, – прошу я, и он подчиняется, молча привозит меня назад в IDEO. Силы понемногу возвращаются, пока я поднимаюсь в нашу с Люси комнату и застываю на пороге, поймав на себе взгляд двух пар испуганных глаз.

– Какого черта?.. – выдыхаю я, и головная боль на секунду становится нестерпимой.

– Грета, я все объясню... – лепечет Люси, но я ее не слушаю.

Передо мной стоит Майк. В моей комнате. В моем мире. И перед моими глазами разрастается алая пленка ненависти. Я бросаюсь вперед, хватая его за воротник рубашки, и впечатываю в стену.

– Какого черта?! – кричу я громче.

– Грета, остановись, пожалуйста! – Люси пытается оттащить меня от Майка, но это не так-то просто.

– Как ты вообще посмел приходить сюда? Как посмел попадаться мне на глаза?

– Генри, я...

– Ты слабак! Ты трус, ты... мешок дерьма, вот ты кто!

– Грета, отпусти его, прошу тебя! – кричит Люси, и на этот раз я подчиняюсь. Отхожу к противоположной стене и осматриваю Майка с ног до головы. Он в чистой выглаженной рубашке, подстриженный и такой, каким я его раньше никогда не видела. Он поправляет свой воротник и смотрит на меня с опаской, будто я могу сорваться во второй раз, и тогда от него уж точно и мокрого места не останется. А я ведь и правда могу.

– Грета, – говорит Люси слабым голосом. – Выслушай его.

– Как ты вообще только додумалась привести этого засранца сюда?

– Грета, я...

– Потом поговорим. А у тебя есть тридцать секунд, чтобы меня удивить, – говорю я, пристально глядя на Майка.

– Я бы никогда не бросил тебя там, клянусь! Да, мы были знакомы с Томасом, и...

Я прыскаю.

– Пф... знакомы? Да ты спал с ним!

– Генри, это... это было один раз, он.. он свел меня с ума просто своими бесконечными разговорами. Он будто влезал в мою голову, понимал меня прежде, чем я что-то скажу и все такое. Но клянусь, я не помню ничего из того, что случилось в ту ночь на складе! Я не помню, как... как бежал. Это чистая правда.

– Да ты врешь, – говорю я. – В меня стреляли. Я звала тебя, ты остановился, посмотрел на мою рану и побежал так, что аж пятки сверкали.

– Генри, клянусь, я бы так ни за что не поступил. Я очнулся наутро с полным рюкзаком товара и отвез его человеку Томаса. Он дал мне деньги и сказал, что нам больше не стоит встречаться. Я обдолбался., я... потратил половину денег, но через пару дней пошли слухи о том, что тебя подстрелили. Что тебя не отпускают и скорее всего убьют. Я ничего не помнил о той ночи, клянусь!

– Но что ты делал тогда у Андерсона на его собрании?

– Я... я узнал кое-что о Томасе. Я узнал, что он – сын Андерсона, которого все считали без вести пропавшим еще в детстве, и я пришел с повинной, чтобы все рассказать. Я хотел, чтобы тебя отпустили.

– Бред какой-то, – прыскаю я. – Ты пожертвовал собой, чтобы спасти меня?

– Когда они узнали, что сбежали Хьюстон, Чак и Черри, а еще и ты с сыном Андерсона, меня избили до полусмерти. Они думали, что я в этом замешан!

Майк приподнимает рубашку и демонстрирует шрам на ребрах.

– И что было потом?

– Меня отпустили.

– Для чего же?

– Я нашел сына Андерсона, и его забрали.

– Адриана? – Майк кивает. – Ты был на острове?

– Да.

– Значит, видел и меня.

– Да, Генри... я видел и тебя, и Томаса. Я следовал за вами, не знаю, зачем, мне просто некуда было податься. Я прожил в Гонолулу около месяца и видел, как вернулся Томас. Один.

– То есть, ты знаешь, где он сейчас? – спрашиваю я и застываю на месте.

– Поэтому я здесь.

***

«Почему я должна верить ему?» – спрашиваю я у самой себя, когда мы выходим на улицу.

«Ты можешь удостовериться в том, что он говорит правду. Это совсем не сложно».

Я закрываю глаза, чуть отдаляясь от Майка и Люси. Я представляю невидимые для других людей тонкие серебристые нити, которые исходят из моей головы и прикрепляются к затылку Майка. Главное – представить, главное – заставить себя верить в это. Такой себе эффект плацебо. Аутотренинг. Обрати действие в образы, а мозг все сделает сам.

Из сильного бурлящего потока мыслей я выуживаю некоторые, наиболее яркие. Я распределяю их по эмоциям: боль, страх, радость, разочарование. На одной из картинок мы с Майком танцуем на той вечеринке в честь его инициации. Он расслаблен и немного пьян, он едва ли успевает соображать за тем, что делает и говорит. На следующей картинке – моя злость. Я кричу на него из-за таблеток, Майк испуган, не может подобрать слов, чтобы успокоить меня. Да и я не очень-то хочу его слушать.

Следующий кадр. Более яркий, радостный, возбужденный. Томас рассказывает Майку, где достать таблетки. Они обговаривают план и оплату, все выглядит идеально. Майк в полном восторге, он еще не знает, что в этот день лишится всего, кроме этих денег.

Темно. Я слышу, как часто бьется сердце Майка, чувствую, как в его голову бьет адреналин. Он сходит с ума от страха и паники. Он бежит и теряет меня из виду. Слышит свое имя, возвращается. Видит кровь на моей руке, слышит мой голос. Слышит чужие голоса и крики. Выстрелы.

Я знаю, чего он хочет. Ему больно и страшно, он пытается перевернуть меня, приподнять и спрятать за поворотом, чтобы переждать погоню, но что-то щелкает в его голове. Майк на секунду пропадает. А уже в следующую – бежит со всех ног от меня, забывая, кто он, где он и что здесь делает.

Совсем как я в день пожара.

Майк идет впереди. Я так настойчиво сверлю взглядом его затылок, что он поворачивается и смотрит мне в глаза. Он рассказал правду, я это вижу.

– Нам нужна машина, – говорит он.

– Я позвоню Себастиану.

Но прежде, чем я достаю телефон, он уже выходит из здания лабораторного корпуса и направляется к нам.

– Майк! – говорит Себастиан и хлопает парня по плечу, будто старого друга. А потом переводит взгляд на меня и видит всеобщее замешательство. – А что здесь...

– Майк знает, где сейчас может находиться Томас. Нам нужно ехать туда.

– Грета...

– Ему можно доверять, Себастиан. Я проверила.

Он приоткрывает рот и молчит какое-то время. Потом достает телефон.

– Кому ты звонишь?

– Бертраму.

– Что?! Нет, не надо!

– Грета, ехать туда одним опасно. Ты сама знаешь, что Томас вооружен и неуправляем.

Нам приходится ждать еще около часа, пока не приезжает два джипа, и в четырех незнакомых амбалах я не узнаю Лероя.

– Привет! – машет ему Люси, и на секунду мне кажется, что губы мистера Шкафа подергивает улыбка.

Майк говорит, что нам надо ехать в сторону заброшенного порта. Чуть дальше места, где проходили собрания Андерсона.

– Там есть разрушенное двухэтажное здание, – говорит он, и Лерой находит его после пары часов блужданий по окрестностям.

– Куда теперь? – спрашиваю я, когда мы останавливаемся и выходим из машины.

– Он жил здесь, в подвале.

Майк идет первым, я за ним, а следом – Себастиан и люди Андерсона. Люси с Лероем остаются в машине, хотя мартышка громко вопит и протестует. В подвале пахнет сыростью и ржавчиной. Слышно, как капает вода, но больше не раздается никаких звуков.

Здесь есть одна большая комната, со всех сторон окруженная трубами, и вторая – совсем маленькая, как углубление в стене. Все пространство заполняют наваленные друг на друга матрасы и одеяла.

Я обхожу все помещение, добираясь до деревянного стола, что качается на подпиленной ножке, по нему разбросаны исписанные листы бумаги. Почерк неровный, непонятный, большие буквы перемежаются нечитабельно мелкими, но в конструкции строк я узнаю стихи. Все записи начинаются с указания даты и времени, и я сгребаю их в охапку, чтобы забрать с собой.

Я помню, как Томас любил вести подобные записи в детстве, как исписывал целые блокноты своими мыслями и идеями и сжигал их у меня на глазах. Как по несколько часов исписывал десятки страниц стихами и рвал на мелкие кусочки.

Меня передергивает.

– Грета, – слышу я голос Себастиана и оборачиваюсь.

– Здесь нет никого.

Не может такого быть. Не может быть, чтобы Томас сбежал, не оставив нам подсказки о своем местонахождении, это была бы слишком скучная игра без иллюзии моей победы. Томас умнее. Ловчее. Безумнее. В самом углу, за письменным столом стоит деревянная прикроватная тумбочка. Я выдвигаю верхний ящик – в нем пусто. Открываю нижнюю створку и вижу послание.

Золотая рыбка умерла совсем недавно. Капли воды на ее теле блестят в свете лампы. Дрожащей рукой я тянусь запиской, которая едва различимо шепчет:

«Ты все еще играешь в мою игру, Грета».

***

Музыка живет внутри моей головы. Когда я думаю о чем-то, пальцы сами собой перебирают невидимые клавиши фортепиано, движутся по воздуху, выбирая ноты тишины и создавая мелодию, которую слышат исключительно мои уши.

Я голоден.

Желудок сводит спазмом, тошнота раздражает пищевод, голова совсем не соображает, мысли ударяются о невидимую стену и разбиваются на осколки. Осколки врезаются в руку, я сдираю кожу ногтями, чтобы хоть как-то отвлечься. Я обнимаю свои выпирающие ребра, крепко сжимаю себя руками, чтобы не думать о голоде или боли, но подсознание живо представляет картинки сытного обеда.

Я уже готов разорвать и сожрать любого, кто встретится на моем пути.

Я уже готов стать животным.

И я снова поднимаюсь на ноги и иду по темной улице.

Я не смотрю, куда иду, нет сил поднять веки, и мое слабое тело мотает из стороны в сторону. Мне хочется сдохнуть поскорее. Мне хочется убить себя, но совершенно нет на это сил.

Я думаю о том, как прекрасна была музыка раньше, и как сильно я ненавижу ее сейчас. Я представляю, как мои пальцы скользят по клавишам, а в следующую секунду хватают топор и разбивают инструмент в щепки. В этом мире нет ничего прекрасного, изысканного, возвышенного. Это иллюзия богатеньких деток.

Мне жарко.

И в следующую секунду холодно.

Я не перестаю злиться на свое тело за то, что оно слабое. Мой разум знает, что я выберусь, я всегда выбираюсь, но тело звереет. Оно шлет мне картинки свежего мяса. Индейки. Стейка. Хот-догов.

Я останавливаюсь и начинаю смеяться. Не пытаюсь себя заткнуть, тело уже не реагирует ни на какие позывы мозга, поэтому я ржу, как чокнутый. Облокачиваюсь на стену дома, и слышу лишь свой хрипящий надрывающийся голос. Выуживаю из кармана несколько смятых листов бумаги. Смотрю на записи: сто шестьдесят два дня на улице. Последние двенадцать из них совсем без еды.

– Эй, ты чо, – слышу я пьяный прокуренный голос позади и заставляю себя обернуться. Бездомный больше похож на обдолбанного йети. – Ты чо? – повторяет он видимо в ответ на мое сумасшествие. – Ты чо, надо мной ржешь, сука?

«Нахер ты мне сдался», – хочу ответить я, но язык тоже не слушается.

– Я те чо, типа клоун, да? Смеяться будешь, сука?

Йети наступает, закрывая мои пути отхода, но сил на бег уже не остается совсем. Я сдаюсь. Приклеиваюсь спиной к холодной кирпичной стене и просто жду, что будет дальше.

В руке у йети сверкает нож.

– Ты чо, думаешь, можно надо мной просто так ржать?

Он повторяет это снова и снова.

Я озираюсь по сторонам, растрачивая последние силы, чтобы повернуть голову. Патрульная машина останавливается в паре сотен метров, но не видит эту глупую сцену, потому что в подворотне совсем темно.

– Копы, – выдавливаю я.

Йети озирается и тоже замечает патрульных.

– Ах ты сука, – шипит он, замахивается и беззвучно вонзает лезвие мне под ребра. Все происходит слишком быстро. Я закрываю глаза. Открываю: рядом никого нет.

Я предвкушаю жжение в животе, но его нет. Опускаю взгляд: оказывается, я успел закрыть ребра рукой, и нож прошел прямо сквозь запястье.

Крови много. Ноги больше не держат, и я сползаю вниз по стене.

Мне не хочется умирать здесь, но выбора не остается.

***

– Грета, ты в порядке? – Себастиан опускается рядом со мной. Он видит дохлую рыбину, но не видит записку, которую я сжимаю в кулаке.

Я все еще вижу воспоминания Томаса, чувствую его боль, его голод, его страх, его безумие и на секунду все это смешивается с реальностью, и очередная мигрень становится просто невыносимой.

– Грета, надо идти, здесь никого нет, – говорит Себастиан и протягивает мне руку, чтобы помочь подняться. – Ты... что-то видела? Или как?

Я качаю головой.

– Просто задумалась. Странно все это.

– Не верю я Майку.

– Он не врет. Я точно знаю.

Себастиан кивает, но, кажется, мои аргументы его не убеждают. Мы поднимаемся наверх и выходим на улицу.

– Кстати люди Андерсона нашли винтовку, из которой стреляли в Адриана.

– Где она была?

– Спрятана под матрасами.

– Слишком просто, – выдыхаю я и забираюсь на заднее сиденье авто.

– Томас снова играет с нами?

– Он и не переставал играть.

***

Во сне я вижу круги, что накладываются друг на друга, образуя спираль. Я лечу сквозь нее к началу всего сущего, к тому, что только может родиться. Я верю, что стоит дойти до самого конца, и я смогу постичь смысл и понять, что все мои страдания не напрасны. Я верю, что ради этого священного знания стоит пережить боль. И злость. И отчаяние. И жизнь. Эту чудовищную жизнь, что разрывает меня на кусочки.

Я открываю глаза, перед ними двоится окно. Моя голова чуть повернута влево, туда, где тучи заволакивают все небо, и приятная темнота поглощает комнату.

Пищит аппарат жизнеобеспечения, но то, что я нахожусь в больнице, доходит до меня чуть раньше – по запаху. Этому неприятному запаху чистоты и лекарств.

Дверь открывается с тихим скрипом. Мужчина заходит внутрь и садится на край моей кровати.

– Доброе утро, Томас, – спокойно говорит Миллингтон, а меня тянет плюнуть ему в лицо.

– Вы же не врач, почему вас сюда впустили?

Он улыбается. Чувствует себя правым.

– Ошибаешься, Том. Я получил медицинское образование и даже когда-то работал с самыми обычными пациентами.

– Но я – не обычный пациент.

– Поэтому я сейчас здесь.

– Зачем спасли меня? Могли ведь растащить мое тело на органы.

– Не думаю, что от его разрозненных частей есть толк.

– Вы во всем ищете выгоду, Миллингтон. И хотите казаться самым умным. Валяйте, расскажите обо мне то, чего я еще не знаю.

Он улыбается краем рта и не разрывает зрительный контакт, хотя я вижу, как Миллингтон бледнеет.

– Ты пережил серьезную травму, Томас. Отдыхай, набирайся сил.

«Травму?» – сердце стучит в висках. Я откидываю край одеяла правой рукой и смотрю на перебинтованную левую. Пальцев нет. Кисти нет.

Я кричу. Крик отражается от стен и возвращается обратно в рот, не позволяя дышать.

– Все хорошо, Том... – Миллингтон пользуется своим отвлекающим маневром, прижимает меня одной рукой к кровати, а в другой зажимает шприц и втыкает его острие мне в руку. – Вот так, все хорошо.

Мое тело расслабляется. Больше не хочется биться в конвульсиях и разрушать мир. Я перекатываюсь на бок, поворачиваясь спиной к Миллингтону. Но он обходит кровать, оказывается с другой стороны и снова смотрит мне в глаза.

– Ты не один час пролежал в луже крови на улице. Попала инфекция, началось заражение. У хирурга не было выбора, пришлось ампутировать кисть. Я могу достать тебе лучший протез и снова сделать из тебя человека, Том.

– Это что, шантаж? – я едва ворочаю языком. – Будь подопытным кроликом или умирай калекой в подворотне...

– Я предлагаю тебе хорошую жизнь, Томас.

– Заткнитесь и убирайтесь вон из моей жизни.

Но он так и не ушел.

***

Автомобиль останавливается у дома Андерсонов. Я тру заспанные веки, хотя это даже не был сон, скорее видение из чужой головы. Выбираюсь на улицу под палящее солнце и разминаю затекшие конечности.

Майк подходит ко мне и останавливается напротив.

– Генри, я...

– Я Грета. Генри больше не существует.

Майк хмурится, но потом кивает так, будто понимает, насколько важна эта метаморфоза.

– Прости, что так вышло. Последний раз я проследил за ним сегодня утром, и он был там.

– Томас поймал нас на крючок, Майк. Как и всегда.

– Ты правда веришь мне? После всего, что произошло?

Я усмехаюсь.

– Скажем так, у меня есть одна... способность. Я вижу то, что творится в головах у других людей. В твоей – полная каша, но ты не врешь.

Он больше ничего не говорит, стоит с открытым ртом, переваривая полученную информацию, а я улыбаюсь шире и иду в сторону дома.

– Грета! – кричит Майк мне в спину.

– Что?

– Ты когда-нибудь простишь меня за то, что я втянул тебя в это? В то, что потащил на склад.

– Я постараюсь, Майк.

– Хорошо, – говорит он и неуверенно улыбается в ответ. – Мне правда жаль, что все вышло именно так.

«А мне не жаль, – проносится в голове, и я удивляюсь собственным мыслям. – Мне не жаль, потому что не будь все так, я бы никогда не узнала, какой сильной могу быть. Я бы так никогда и не узнала правду о самой себе».

«Спасибо тебе, Майкл Ронган», – все так же мысленно добавляю я и захожу в дом Андерсона.

Бертрам ждет нас в гостиной и жестом приглашает меня сесть напротив него, что я и делаю.

– В доме, который показал нам Ронган, никого не было, – говорит Себастиан Андерсону. Тот не выглядит удивленным.

– Мы еще в прошлый раз поняли, что ему нельзя доверять.

– Нет! – встреваю я. – Майк не врет, Томас правда был там совсем недавно.

– Откуда такая уверенность?

– Я верю Майку. Я видела все это... в его голове.

– И что нам теперь делать?

– Дайте ему денег и отпустите его. – Андерсон хмыкает и глядит на меня, как ребенок на заводную игрушку. – Отпустите его, – повторяю я жестче.

– Сделай так, как она просит, Бертрам, – говорит Себастиан, и Андерсон сдается.

– Хорошо. Коллинз, иди разберись с Ронганом, – кивает он одному из своих людей.

Я выдыхаю и откидываюсь на спинку дивана.

Больше никто не говорит ни слова.

– Вы знали о Томасе, – я решаю прервать это молчаливое затишье. – Майк рассказал вам тогда на собрании, но вы не поверили. Сначала. А потом начали копать.

– Опять лезешь в мою голову? – шипит он, как разъяренный кот.

– Констатирую факты. Мне кажется, вы многое узнали за эти полгода. Вы должны были узнать, что Себастиан прятал у себя вашего сына, которого все считали без вести пропавшим. Что потом с ним работал Миллингтон. Но теперь вы спокойно работаете с этими людьми, даже зная правду о своем некогда любимом сыне. Почему?

Губы Бертрама дрожат, мышцы гнева на его лице напряжены до предела. Он сжимает стакан с водой так сильно, что белеют костяшки пальцев.

– Моя жена Эрика, – отвечает он медленно, выделяя каждую букву ее имени. – Умерла не от рака, как все думают, у нее была ремиссия. Эрику отравили.

– Вы хотите сказать, что...

– Да. Томас сделал это, будучи еще ребенком. Он был животным уже тогда.

Бертрам замолкает и залпом осушает стакан.

– Оставьте нас с Гретой наедине, – говорит он. Люди Андерсона выходят из гостиной, и лишь Себастиан не двигается с места.

– Бертрам...

– Я сказал вдвоем.

Себастиан нехотя скрывается за дверью, глядя на меня. Андерсон ставит стакан на журнальный столик и приоткрывает дверцу бара, выуживая из него бутылку виски. Наливает два стакана.

– Ты права в том, что у тебя действительно есть способности, которые помогут в нашей общей цели.

– Что вы хотите от меня?

– Хочу, чтобы нашла Томаса. Я предоставлю для этого любые ресурсы, но о прогрессе в первую очередь отчитывайся мне.

– Это все, чего вы хотите? – я приподнимаю бровь. Андерсон усмехается краем рта.

– Я хочу, чтобы эта тварь сдохла.

Я поднимаю стакан и чувствую улыбку на своих губах.

– За наше общее дело.

Андерсон больше ничего не говорит, не смотрит в мою сторону и осушает стакан виски залпом.