Глава 16

– Попробуй еще раз.

– Я не могу, – говорю я и откидываюсь на спинку стула. – Все бесполезно.

Перевожу взгляд с одного лица на другое. Всего нас здесь трое: я, Чарльз и безымянный для меня мужчина, который молчаливо следит за работой всей аппаратуры.

От моей головы отходят провода, и, сидя на самом обычном белом стуле, я на секунду чувствую себя приговоренной к казни. Единственный шанс избежать ее – внушить мысль девочке, что сидит по ту сторону экрана. Люси находится в пустой комнате за стеклянной стеной. Я вижу ее, но она меня – нет. Мы слышим ее, она нас – нет. И как только до нее дойдет то, что я хочу ей внушить, она должна произнести это вслух, и тогда мы все поймем, что эксперимент удался.

Но пока что он с треском проваливается.

– Есть ли вообще какая-то активность в моей голове? – спрашиваю я, поворачиваясь к Чарльзу.

– Сиди ровно, – только и отвечает он, утыкаясь в экран. – Есть аномальная активность, но ее очаг минимальный. Надо работать.

– Я не могу больше.

– Последний раз, Грета.

Я закрываю глаза. Приходится отпустить зрение и вестибулярный аппарат восвояси, не думать о физической оболочке, не чувствовать больше пространство. Я концентрирую взгляд на внутренней стороне век, а потом перед глазами начинают плыть разноцветные круги, я не наблюдаю за ними, я наблюдаю сквозь них, и... вспышка!

Начинается светопреставление. Проходит время, много времени. Я плыву по нему, засыпая. Я плыву в обратную сторону, просыпаясь. Я плыву и стою на месте. Я повсюду, я и есть все.

Снова вспышка. Второй звоночек, как в театре. Зрители рассаживаются по своим местам.

Открываю глаза. Снова оказываюсь на моей нейтральной территории, на пустоши, но на сей раз близко к воде. Это океан, наверное. Если все это только в моей голове, то я уверена, что это океан. Но в нем нет рыб. Нет животных и птиц. Нет китов.

Я единственное живое существо здесь.

Я стараюсь транслировать только эту мысль «Я единственное живое существо здесь». Я пытаюсь поймать Люси и тоже перенести сюда, на пустошь. Я пытаюсь сделать это, но все никак не выходит.

Я единственное живое существо здесь.

Повторяю снова и снова, много-много раз, мысленно кричу во все горло, но, кажется, меня все равно никто не слышит.

На плечо падает чья-то рука. Я вздрагиваю, закрываю глаза, и когда открываю их снова, вижу плывущее в причудливых формах пространство. Тело Люси за экраном все так же неподвижно, а Чарльз стоит позади меня.

– На сегодня хватит.

Я выдыхаю и откидываюсь на спинку стула, расслабляя напряженные мышцы тела.

В следующую секунду с грохотом распахивается дверь, и все мы смотрим в сторону взъерошенного Себастиана. Я встречаюсь с ним взглядом и тут же подскакиваю на ноги.

– Что случилось?

– Адриан... он...

– Что? Что с ним?!

– Он впал в кому, Грета.

Я хватаюсь за спинку стула и едва стою на ногах. Не могу вдохнуть. Не могу выдохнуть. Легкие обжигает.

В динамиках, подвешенных к потолку комнаты, раздается шипение. Из звука помех вырывается голосок Люси: «Я единственное живое существо здесь».

Я смотрю на Чарльза, а он – удивленно таращится на Люси через экран.

А в следующую секунду я теряю сознание.

***

Почему я боюсь выйти за границы пустоши? Почему боюсь переступить через порог темного леса? Почему не нырну в океан, чтобы его волна накрыла меня с головой? Что если там я найду то, что ищу? Что если там скрыта новая тайна?

Но я не могу заставить себя пойти дальше. Какой-то внутренний блок не позволяет мне сделать это, паника накрывает с головой, боль отдается фантомом во всем теле, и я падаю на колени, зарываясь пальцами в песок. Я чувствую его так ярко, будто пляж – не сон вовсе, будто пустошь – не плод моей фантазии, и даже искусственное небо может существовать на самом деле.

И я чувствую ветер, что взъерошивает мои волосы. Я чувствую прохладу, и от нее мое тело покрывается гусиной кожей. Я обнимаю себя руками и ухожу подальше от океана. Поворачиваясь к нему спиной, я на секунду боюсь того, что он окатит меня с головой неожиданно сильной волной цунами, но все эти страхи беспочвенны.

Я хочу преодолеть барьер. Мне кажется, именно за ним находится что-то важное.

Боюсь идти в сторону леса, поэтому пересекаю каменистую равнину и добираюсь до сваленных в кучу валунов. Взбираюсь на возвышенность, но за ней вижу лишь еще одну каменную стену. А дальше начинаются скалы. В них – темные ущелья и пещеры. Я смотрю под ноги, все пытаясь найти здесь хоть одного паучка или жука, но нет, пусто. Здесь нет ни единого признака живого.

Мне кажется, что океан обладает каким-то своим гравитационным полем: он тянет меня назад. Не пускает вниз, к ущелью. Стоит мне сделать шаг, как порода рушится под ногами, и я падаю на следующий выступ, пролетаю не больше метра, но зарабатываю несколько синяков и царапин.

Поднимаюсь на ноги, осматриваюсь. Глядя отсюда вверх, кажется, понимаю, что не смогу забраться назад и вернуться на пляж. И вроде бы его притяжение ослабевает. Я могу свободно идти вперед.

Что-то говорит мне, что я должна добраться до ущелья.

Хватаюсь за выступы в скалистой породе, чтобы не упасть, перепрыгиваю с одного валуна на другой. Останавливаюсь у предпоследнего, чтобы перевести дух и замечаю, как что-то блестит у моего ботинка. Присматриваюсь: это подсушенная на солнце мертвая золотая рыбка.

Сердце стучит в висках.

Я быстрее пробираюсь к пещере.

Я знаю, что там найду.

Вернее, кого.

Он сидит на плоском продолговатом камне, опустив голову. Я вижу очертания его фигуры, и схожу с ума. Так больно, так страшно... сон ли это? Очередной кошмар, лишающий меня возможности чувствовать? Почему я снова заставляю себя страдать?

Я медленно подхожу к нему, опускаюсь на корточки. Касаюсь его лица. Он холодный, совершенно холодный. Его взгляд направлен в одну-единственную точку, просверливая меня насквозь.

– Адриан, – шепчу я. По щекам ползут слезы. – Я здесь, Адриан. Ты слышишь меня?

Он не отвечает. Адриан – статуя, замороженный в моей памяти мальчик.

Герда пришла спасти тебя, Кай.

Но он, кажется, замерз навсегда.

Я долго сижу так. Кладу голову на его холодные безжизненные колени. Рыдаю взахлеб, обнимая себя руками. Все внутри меня сначала обжигает пламя, а потом покрывает корочка льда. Я кричу во все горло, потому что я – единственное живое существо в пустоши, и я могу накричаться вволю, пока не охрипнет голос. Я так злюсь, что швыряю огромные камни в стены пещеры, пока меня не покидают последние силы, и тогда я снова обнимаю безжизненную статую Адриана и глотаю горькие слезы.

Эта пустошь – мое единственное спасение.

Я заглядываю в глаза Адриану, который совсем на меня не смотрит, и в самой глубине их вижу что-то живое. Или же мне просто хочется это видеть.

Он должен вернуться ко мне. Должен вернуться.

***

Что-то холодное ложится мне на лоб, и я переворачиваюсь на бок, смахивая мокрую тряпку на пол.

– Эй, – слышу недовольный голосок Люси.

С трудом разлепляю веки, долго привыкаю к свету и наблюдаю за тем, как она сосредоточенно полощет полотенце в небольшом тазу с водой и снова тянется ко мне, чтобы положить его мне на лоб.

– Не надо, – бурчу я и отворачиваюсь.

– Грета, это ты? – спрашивает она, будто удивляясь тому, что я до сих пор в своем уме.

– А кто еще? У меня наблюдалось раздвоение личности?

– Нет, просто... ты долго не приходила в себя.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю на Люси. Сильная боль разрастается ото лба, от места, что чуть выше переносицы. Я тру его пальцами, надавливая изо всех сил – только так хоть ненамного становится легче.

– Долго – это сколько?

Люси молчит и снова полощет свою тряпку.

– Люси, что произо...

– Ты помнишь, что случилось там, в лаборатории? – она выглядит взволнованной.

Я закрываю глаза, и воспоминания возвращаются с трудом.

– Адриан, – шепчу я и делаю усилие, чтобы сделать вдох.

– Но Грета... после того, как вошел Себастиан, у тебя все получилось! Ты... ты как будто ворвалась в мою голову. Я собой не управляла даже.

Я снова смотрю на Люси.

– И что ты чувствовала?

– Я... я не помню. Ничего не помню, но Миллингтон показал мне записи.

Я усмехаюсь.

– Добро пожаловать в мой мир. Мир, где ты можешь забыть, что делал несколько минут назад.

Люси хмурится и ставит таз в угол комнаты. Потом теряется где-то в коридоре, прикрывая за собой дверь.

Я откидываю одеяло и приподнимаюсь на локтях. Все тело ноет от боли, болит каждая мышца, как бывало после долгой работы в порту. Я спускаю на пол сначала одну ногу, затем вторую. Я встаю, цепляясь обеими руками за стенку. Руки дрожат. Ноги не слушаются. Я волочу их к двери и останавливаюсь, вцепившись в дверной проем, чтобы передохнуть.

– Эй, зря ты встала, – строго говорит Себастиан. В коридоре я вижу всех троих: и его, и Люси, и Миллингтона. Послушно возвращаюсь в кровать.

Чарльз сует мне градусник и щупает лоб, измеряет пульс и задает глупые вопросы из разряда «сколько пальцев я показываю?», не показывая ни одного.

– Со мной все в порядке, – говорю я, ни на секунду в этом не сомневаясь. – Правда.

– Ты помнишь, что произошло после сеанса в лаборатории?

– А что произошло после сеанса?

– У тебя была лихорадка, Грета, – отвечает за Миллингтона Себастиан. – Ты свалилась без сил. Жар держался больше суток, и ты бредила.

Я хмурюсь и перевожу взгляд с одного лица на другое.

– И что я говорила в бреду?

Ни Чарльз, ни Себастиан не отвечают. Но отвечает Люси.

– Ты звала Адриана. Просила, чтобы он проснулся.

Больше никто ничего не говорит. Я снова натягиваю одеяло до подбородка и обнимаю руками колени. Не смотрю ни на кого, прокручиваю в голове кадры из сна. Его я запомнила лучше, чем многое из того, что происходило в реальности.

***

IDEO – это отдельный мир. Он имеет множество слоев и различных ответвлений, блоков для работы и отдыха. IDEO – это огромный комплекс зданий загородом, в них находится с десяток лабораторий, здесь есть даже отдельное здание, отведенное под библиотеку, и теннисный корт.

На то, чтобы обойти всю базу, может уйти не один час, и я растягиваю это время, медленно шагая по выложенной искусственными камнями дорожке вдоль нескольких фонтанов.

– Грета!

Я останавливаюсь. Чарльз подходит ко мне, приветственно улыбаясь.

– Добрый день, – говорю я.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Вполне. У вас здесь безумно красиво.

Чарльз оглядывается по сторонам и вздыхает.

– Я потратил на создание этого комплекса всю свою жизнь.

– IDEO – это больше, чем фармацевтическая компания, не так ли?

Чарльз указывает рукой в сторону сада, приглашая меня прогуляться. Он улыбается, и есть что-то в улыбке Миллингтона, что мне трудно распознать, понять, идентифицировать верно. Я – не Томас, я не умею читать чужие мысли, но я сканирую лицо Чарльза, пытаясь понять, что у него на душе.

– IDEO – это намного больше, чем фармацевтическая компания, – наконец говорит он. – У меня было несколько проектов, но многие из них были подавлены правительством, как будто я пытался сделать что-то революционное.

– Например?

– Меня всегда интересовали самые разные сферы науки. Фармакология, медицина, химия, физика, генетика, биология, вирусология. Я долго занимался изучением клонирования и того, как из одной-единственной клетки вырастить целый человеческий организм.

– Разве не подобные эксперименты проводились в нацистской Германии?

Чарльз смотрит на меня, и у него взгляд кролика.

– Нет, Грета... все мои идеи были во благо науки, но и остались они лишь на бумаге.

– А что было бы... если бы вы смогли создать такого человека? Из пробирки. Что стало бы с ним?

– Сейчас я бы работал с генетикой Томаса. Воспитал бы этого нового, другого, но определенно одаренного человека иначе. Я бы хотел, чтобы такие люди служили во благо науки, а не занимались тем, чем страдает Том. Мне бы так хотелось все изменить...

– Что-то произошло между вами. Вы поссорились или вроде того. Все из-за его идеи?

– Это была глупая затея. Сумасшедшая. Никто бы не поддержал ее в здравом уме.

Я вдыхаю и опускаю взгляд.

– Это прозвучит странно, но мне бы хотелось, чтобы Томас был прав. Он дал нам задачку не из простых, чтобы я нашла его. Он хочет доказать вам, что вы ошибались.

– Ты думаешь, я ошибаюсь?

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. Нам нужно и дальше проводить опыты. У меня получится, должно получиться.

Чарльз кивает, но не смотрит на меня.

– Вы с Люси пробовали сами проводить сеансы?

– Да.

– Получалось?

– Не всегда. Нужен сильный всплеск эмоций, чтобы проецировать свою энергию. Люси обычно ничего не помнит после этих сеансов.

– Как долго вы знакомы?

– Три года. Она мне как сестра.

Чарльз улыбается, и есть в этой улыбке что-то непонятное и незнакомое мне.

– Ты вообще знаешь хоть что-нибудь о ее прошлом?

Я качаю головой.

– Ее отец был героиновым наркоманом, а мать – сумасшедшей. В порыве ярости она убила своего мужа у Люси и ее брата Хьюстона на глазах.

Я приоткрываю рот и удивленно таращусь на Чарльза.

– Откуда вы знаете? Она не могла вам это рассказать.

– Нет, конечно. Кто я ей? Мои люди навели справки. Я не могу работать с людьми, ничего о них не зная.

Я киваю.

– Думаю, сегодня мы устроим еще один сеанс. Не возражаешь?

Я качаю головой.

– Тогда мне позвать Люси?

– Не стоит. Сегодня я сам поработаю с тобой, Грета.

***

Я снова стою на берегу, вдали от скал. Я оказываюсь здесь, потому что в пустоши что-то меняется. Дует ветер, бросая мне в лицо капельки соленой воды и песок. Я жду. Но чего?

Еще не успела разобраться в этом странном ощущении.

Раздается звук. Громкий гул отовсюду и сразу. От него вибрирует земля, сбиваются порывы ветра и увеличивается давление. Он сжимает мою голову. Как крик парохода, он приближается ко мне темной тенью из-за горизонта.

Это кит. Огромный кит, вмещающий в себя целый мир, он плывет ко мне, движется с умопомрачительной для такого большого создания скоростью. Я пячусь. Едва ли сохраняю равновесие и держу себя в руках. Кит огромен. Кит силен. Мне так страшно перед ним.

Первое желание – броситься вон, убежать, скрыться от него за скалами, где он меня не достигнет.

Но я понимаю, что для моего кита нет преград.

И меня тянет к нему, словно магнитом. В одно мгновение я втягиваю в себя воздух, с трудом совладав со страхом, а в следующее – бросаюсь со всех ног в воду. Бегу навстречу киту, ныряю в кристально чистую неживую воду, пока ее волны не смыкаются над моей головой, и я не становлюсь маленькой золотой рыбкой в объятиях большого кита.

Здесь я не вижу темной китовой тени, не слышу громоподобного гула, здесь не вибрирует земля, но в воде мне хорошо и спокойно. Мне тепло. Я жива.

Я смотрю по сторонам, перебирая в воде руками. Здесь еще не так глубоко, не больше трех метров, но что-то падает ко дну впереди. Я тут же подплываю ближе, потому что вижу: это человек. Я хватаю его за куртку, тяну на себя и вверх. Слишком тяжело. Не хватает сил в ногах, чтобы оттолкнуться от воды и всплыть. Уходит много времени на то, чтобы совладать с собственным телом, но заканчивается кислород. Я делаю последний рывок, и меня выбрасывает на берег какой-то невиданной силой.

Все тело ноет от боли.

Я бросаюсь к парню, выброшенному на берег вместе со мной.

– Адриан! – кричу я и бью его по щекам. Глаза закрыты, дыхания нет. – Очнись, Адриан!

Я надавливаю ему на грудь, пытаясь вспомнить, как это делается, чтобы вода вышла из легких. Я так отчаянно пытаюсь привести его в чувства, но внезапно его пальцы смыкаются на моей руке, и я замираю. Адриан держит меня мертвой хваткой.

– Остановись.

– А-адриан?..

Он отпускает меня и садится на песке, обхватывая голову руками. Он тяжело дышит и хмурится, будто у него сильно болит голова, и он вовсе не соображает, что происходит вокруг.

У меня на глаза наворачиваются слезы. Я уже не вижу ничего вокруг себя.

Я подаюсь вперед, пытаясь поверить в его существование, но Адриан снова сдерживает меня. Смотрит мне в глаза слишком серьезно.

– Остановись, Грета. Он здесь.

– Кто здесь? Том?

– Он хочет, чтобы ты нашла его, но он не знает, что и я тоже здесь. Он готовит для тебя кое-что... Ты должна его перехитрить.

– Ты поможешь мне?

Адриан кивает.

– Пойдем.

– Адриан, стой! – я окликаю его. – Меня ждет Чарльз. Я вернусь к тебе позже. Мы должны закончить эксперимент.

Адриан хмурится, будто не понимает, о чем я говорю. Может, он и правда ничего не понимает, но в следующую секунду он разбегается и скрывается в океане, будто Адриан – такой же, как и я, всего лишь рыба, за которой наблюдает огромное чудовище.

«Я нашла кита», – говорю я, и голову одолевают смешанные чувства. Горечь и радость, отчаяние и страх. Я не верю в реальность того, что происходит со мной в этом сне, но я опускаюсь на корточки и зарываюсь пальцами в песок – он кажется таким настоящим...

– Я нашла кита! – кричу я громче, транслируя эту мысль, чтобы завершить эксперимент.

Перед глазами разрастается белая вспышка. Я безболезненно возвращаюсь назад.

***

– Чарльз? – я и еще несколько лаборантов склоняемся над ним. Я легонько бью Миллингтона по щеке, приводя в чувства.

Спустя мгновение он наконец-то приходит в себя.

– Что...

Он пытается что-то сказать, но невозможно разобрать ни слова.

– Вы помните, что произошло, Чарльз? – говорю я.

Он вертит головой из стороны в сторону, будто не узнавая никого из нас.

– Мистер Миллингтон, – подает голос один из лаборантов. Он тут же подает Чарльзу руку, помогая ему сесть прямо. – С вами все в порядке?

– Да, – наконец отвечает он. – Можно мне воды?

Лаборанты бросаются за водой всем скопом, а я как стояла на месте, так и стою.

– Что с вами?

– Все как в тумане. Как будто снилось что-то... и не могу вспомнить, что, – его голос хрипит. – Кажется, я видел что-то вроде твоей пустоши.

– Видели? Правда?

Миллингтон пожимает плечами.

– Не помню подробностей. Нужно посмотреть запись сеанса.

Снова появляются лаборанты, один из них протягивает Чарльзу стакан с водой. Я протягиваю ему руку, помогая встать, и мы вместе идем к компьютеру. Миллингтон включает запись.

Я вижу сразу два окна: на одном – я, на другом – Миллингтон. Я полностью расслаблена в кресле и что-то тихо бормочу сквозь сон – невозможно разобрать, что. Миллингтон же напряжен. Первое время он бодрствует. Поглядывает на часы.

– Прошло восемь минут и тридцать секунд с начала сеанса, – громко говорит он вслух, глядя прямо на камеру. – Никаких изменений не наблюдается.

Он повторяет это еще четыре раза с перерывом в пять-шесть минут. Потом Миллингтон откидывается на спинку стула и чуть прикрывает глаза.

– Клонит в сон, – говорит он тише, чем обычно. И больше не издает ни звука до самого конца сеанса.

– Датчики показывали, что вы оба находились в стадии быстрого сна, – говорит лаборант. – Следовательно, оба видели сон. Вы думаете, один и тот же?

– Что видела ты, Грета? – спрашивает Миллингтон, поворачиваясь ко мне. Я заминаюсь. Не хотела бы, чтобы кто-то еще видел мою встречу с Адрианом. Да и мог ли Чарльз быть там? Могла ли я против своей воли транслировать картинку пустоши в чужую голову?

– Я видела кита, – говорю я. – Огромная тень выплывала из горизонта и двигалась в мою сторону. Сначала я хотела сбежать от него, но потом побежала к нему. Потом меня выбросило на берег, и я вспомнила о том, что идет сеанс, и мысленно выкрикнула фразу. Вы помните ее?

– «Я нашла кита», – отвечает Миллингтон, не думая. Моих губ касается довольная улыбка, и я отворачиваюсь, чтобы никто ее не видел.

Лаборант перематывает запись в самый конец, и мы слышим, как Чарльз во сне произносит именно эту фразу.

– Очень странное ощущение, – говорит Миллингтон, поворачиваясь ко мне. – Как будто все сознание заволокло дымкой, сложно связать мысли с мыслями. Я никогда не принимал наркотики, но что-то мне подсказывает, что они действуют именно так. Думаю, я пока побуду один. Надо все обдумать.

– Чарльз! – окликаю его я, когда он уже успевает добрать до двери. – С вами все в порядке?

– Да, Грета. Спасибо, что показала мне кита.

И он уходит, больше не говоря ни слова.

А я выбегаю на улицу, потому что очередная паническая атака сдавливает горло и не позволяет дышать.

«Адриан, – говорю я себе. – Я нашла его. Я должна вернуть его».

Из глаз брызжут слезы – как ответный рефлекс на возрастающую во всем теле боль.

Я достаю телефон из кармана и долго смотрю на экран, пока плывущие перед глазами буквы не сольются в единую картинку.

– Себастиан? – говорю я после пары гудков. – Мне нужно увидеть Адриана. Ты можешь провести меня к нему в палату?

***

– Эта больница тоже принадлежит IDEO? – спрашиваю я у Себастиана. Он пожимает плечами.

– Не полностью, но это частная клиника, и Миллингтон спонсирует ее. Некоторые помещения выкуплены под лаборатории.

– Они же не проводят эксперименты над людьми? – я улыбаюсь, но на секунду уголки губ передергивает сомнение.

Себастиан ничего не отвечает.

– Андерсон там?

– Да.

– Что он сказал? Пустит меня к Адриану?

– Он хочет поговорить с тобой.

Милая девушка грустно улыбается мне, протягивая белый халат. Я набрасываю его на плечи и иду по коридору, поднимаюсь на третий этаж и ищу номер нужной палаты. Ее я нахожу сразу же, потому что за закрытой дверью толпятся телохранители Андерсона.

– Генриетта о'Нил, – говорю я им довольно тихо, но мне тут же открывают дверь, и я вхожу в просторную светлую палату, тишину которой нарушает лишь писк аппаратуры жизнеобеспечения.

Андерсон даже не смотрит на меня. Он сидит рядом с сыном, уставившись в одну точку, зависнув где-то за гранью реальности. Замечает ли он вообще мое присутствие?

Я смотрю украдкой на лицо Адриана. У него мелкие царапины на лице, но оно такое спокойное, расслабленное. Какое-то совсем чужое. Будто он – уже не человек, а кукла.

Ему сбрили волосы, чтобы вытащить пулю из головы. Ему совсем не идет, потому что так он меняется до неузнаваемости, и мне становится больно, потому что я виновата. Виновата во всем. Я подставила моего милого, доброго Адриана и теперь не знаю, вернется ли он когда-нибудь. И даже если вернется, будет ли он тем Адрианом, каким был раньше?

– Говорят, они все слышат, – внезапно доносится до меня низкий хрипящий голос Андерсона.

– Они и правда все слышат, – шепотом отвечаю я.

– Ты вроде... мысли читаешь?

– Миллингтон говорит, что должна.

Андерсон прыскает и разваливается на стуле, но даже это у него получается как-то вяло и подавленно.

– И о чем же я сейчас думаю?

Я закрываю глаза. Делаю это так, будто раньше у меня получалось залезать в чужие головы, а на деле же каждая такая попытка заканчивалась провалом.

Но сейчас происходит нечто экстраординарное. Перед глазами возникает вспышка, не такая яркая, как обычно, и отливает она синевой, бледной, размытой, как капелька акварельной краски.

– Томас и Адриан... в комнате. Адриану лет семь, значит, Томасу девять. Все коричневое, темный паркетный пол и оленьи рога на стене. Я думаю, это кабинет. Вы злы, чем-то расстроены. Адриан так напуган, едва ли не плачет, а Томас почти улыбается. Но вы не замечаете эту улыбку, вы думаете только о том, что Адриан слаб, не умеет постоять за себя, вы так хотите, чтобы он был таким, как Томас, вы...

– Довольно! – вскрикивает Бертрам, и когда я открываю глаза и вижу, что его лицо заметно бледнеет. – Ты...

Все мое тело дрожит от страха.

– Миллингтон был прав насчет тебя. Значит, и насчет всего остального тоже.

Бертрам отворачивается, а я стою, не в силах смотреть ни на него, ни на Адриана, и опускаю взгляд на руки.

– Ты правда видела его?

– Томаса?

Андерсон вздрагивает при упоминании имени.

– Видела.

– Я не могу поверить... почему он... почему так...

– Томас не был тем, кого вы любили, мистер Андерсон. Он создал себе роль достойного сына, но он им не был. Он предал всех, – Бертрам не смотрит на меня, но я хочу, чтобы он поднял голову, и мы встретились взглядами. Я пытаюсь докричаться до него. – Он убил моих родителей! И теперь он пытался убить Адриана. Томас залазит в мою голову, как я к вам, и сводит меня с ума. Он животное, а не человек, поймите это, прошу вас...

Бертрам подрывается с места и выходит из палаты, ничего не говоря. Я застываю на месте, и крупные слезы катятся по моим щекам, и даже нет сил, чтобы их смахнуть.

Я опускаюсь на колени перед Адрианом и беру его за руку.

– Почему? – шепчу я, задыхаясь. – Ну почему я, Адриан? Почему? Почему так больно?

Я целую тыльную сторону его ладони и прикладываю ее к своему лбу.

– Вернись ко мне, прошу тебя. Я не справлюсь со всем в одиночку.

Я долго сижу так и плачу, и мысли сплетают вокруг меня плотные сети. Я едва-едва пробираюсь сквозь них, и совершенно внезапно тупая боль обволакивает всю голову, и я проваливаюсь в яму, а перед глазами мерцают серебристо-белые огни.

***

Я стою на берегу. Волны шуршат, разбиваясь о песок перед моими ногами. Все никак до меня не дотянутся и не заберут с собой.

Я все еще плачу, от слез обветривается лицо, и я тру его холодными руками.

– Грета! – я оборачиваюсь на голос Адриана. Он запыхался, толкая лодку к берегу, и теперь, встречаясь со мной взглядом, замирает, и улыбка сползает с его лица. – Эй, ты чего?

Он подходит ко мне и обнимает меня. Я пропадаю. Прижимаюсь к его теплой груди, в которой часто бьется сердце, и снова начинаю рыдать.

– Ну-ну, Грета...

– Ты ненастоящий! – кричу я, всхлипывая. – Почему ты здесь? Почему не приходишь в себя?

– Все хорошо, Грета, я рядом...

– Нет!

Я отталкиваю его изо всех сил.

– Ты убиваешь меня! За что? За что ты меня мучаешь?

– Я хочу помочь тебе, Грета.

– Но ты делаешь хуже.

Он хмурится и отворачивается. Трет затылок и тяжело вздыхает.

– Почему тебе так больно?

– Потому что ты здесь, в моей голове! Ты должен быть в палате. Ты должен прийти в себя и реабилитироваться. Ты должен встать на ноги и быть рядом со мной! Но ты блин в чертовом придуманном мной мире!

– Грета, только так мы можем найти Томаса. Залезай в лодку и вытри слезы. Нам надо поторопиться.

На горизонте мелькает огромная тень кита. Он плывет то в одну сторону, то в другую. Я знаю, что он наблюдает за нами. Адриан не ждет, пока я снова овладею своим телом и выйду из оцепенения. Он хватает меня за талию и одним рывком переносит в лодку. Я не успеваю понять, не начинаю сопротивляться, но хватаю воздух губами, словно рыба вне воды.

Адриан такой живой, настоящий. Я чувствую его всем своим телом.

Он заходит в воду по колено и забирается в лодку сам, отталкиваясь веслами от мели. Волны сходят на нет, чтобы не возвращать нас к берегу, и сам океан несет нас все дальше и дальше. Линия пляжа теряется за горизонтом, а кит все так же наблюдает за нами по другую сторону. Мы – брошенная лодка в мире сплошной водной глади. Если мы умрем здесь, проснусь ли я когда-нибудь в реальном мире или больше уже никогда в него не вернусь?

Чем дальше от берега, тем сильнее притупляются все мои чувства. Погода постоянно меняется: то выходит солнце и слепит нас, то становится пасмурно и легкий шторм качает лодку, поторапливая Адриана, который и так уже выглядит изрядно уставшим, работая на веслах.

– Твоему отцу рассказали о Томасе, – говорю я так, будто верю, что этот Адриан – не плод моего воображения. В ответ его лицо становится чуть удивленным, но Адриан даже не смотрит на меня.

– Значит, теперь ему больше не во что верить.

– Есть, Адриан, – я сверлю его взглядом, заставляя поднять голову и посмотреть мне в глаза. – Он верит, что ты вернешься и останешься жив.

Он ничего не говорит. Морщина делит его лоб на две половины, и у меня пересыхает во рту.

– Ты же вернешься, да?

– Я должен помочь тебе найти Томаса прежде, чем он решит убить кого-то еще.

– А он хочет?

– Томаса надо остановить, Грета. Я не знаю его планов, но уверен, что это не сулит ничего хорошего.

Туманная дымка ползет по воде. Она рождается из большого белого облака, что совсем близко. Я протягиваю руку, и она пропадает из поля зрения.

– Мы почти на месте, – говорит Адриан.

Мы вслепую причаливаем к острову, и туман тут же начинает рассеиваться. Будто вся пустошь – это один живой организм, который ведет нас в единственном направлении.

– Идем, – говорит Адриан и берет меня за руку.

Мы выбираемся из лодки, проходим каменистый берег и поднимаемся к скалам. Здесь такие же пещеры, как и там, откуда я приплыла. Томас сидит на небольшом плоском камне. Его глаза закрыты.

– Я нашла тебя в пустоши в такой же пещере, – говорю я Адриану.

Я подхожу к Томасу и пристально рассматриваю его совершенно умиротворенное лицо. Я кладу руки ему на плечи и легонько трясу, но он – холоден, как ледышка, он не дышит и не отвечает на мои позывы.

– Он не здесь, – говорит Адриан.

– А где же?

– Залезь в его голову и узнай.