Глава 15

Солнце – мой союзник. Его лучи нежно касаются моей макушки, они возвращают в мое тело не только тепло, но и энергию для свершения великих дел. Я сворачиваю на знакомую дорожку, ведущую к уже незнакомому дому. Вернее, не так, он тоже хорошо мне знаком, но за полгода все поменялось, я сама изменилась до неузнаваемости, и все, что случилось в прошлом, кажется теперь наивным, глупым и порой бессмысленным.

Но только не этот дом.

Кусты под окнами разрослись плотной стеной, колючие ветки царапают мою оголенную от жары кожу, но мне все равно. Я уже не чувствую боль так ярко, она стала для меня чем-то необходимым, совершенно нормальным. Неотъемлемым атрибутом существования.

Я взбираюсь по пожарной лестнице так же, как и полгода назад, подтягиваюсь на руках к окну второго этажа, ведущему в комнату. Окно приоткрыто, будто здесь и правда ждут незваных гостей, но я знаю, что меня-то уж точно уже не ждут.

Я бесшумно приоткрываю окно шире и оказываюсь в комнате. Пожалуй, это лучший трюк, что я смогла перенять у Томаса за всю свою жизнь.

Адриан сидит ко мне спиной, он настолько задумчив, что не замечает чужого копошения, пока я не оказываюсь в комнате на своих двоих, пока не застываю у окна, тяжело дыша. Он оборачивается, тут же поднимается на ноги. Его глаза округляются, его дыхание становится тяжелее и громче моего, а я, кажется, совсем пропадаю в глубине этого взгляда. Я теряюсь в его глазах цвета океана, в них я ничтожная рыбешка, что больше других хочет выжить, но постоянно захлебывается в накрывающей ее с головой волне.

Я не знаю, как долго мы можем стоять друг напротив друга, замерев, словно античные статуи со страдальческими выражениями лиц. Он смотрит на меня так, будто я призрак, галлюцинация, а я чуть наклоняю голову, передразнивая его манеру, и силюсь улыбнуться.

– Привет, – говорю я наконец, но Адриан не отвечает. Хлопает ресницами, стоит, опершись рукой о стену, будто после моего появления из ниоткуда он с трудом держится на ногах.

Я кусаю губу. Во рту пересохло, комок сдавливает горло, скребет все внутри, а я перебираю тысячи слов, чтобы выбрать единственное, что будет правильным в нашем застоявшемся молчании, и ни одно не подходит на эту роль.

– Адриан, – тихо говорю я, словно молю его о чем-то, мне хочется сделать шаг или два вперед, но я не могу сдвинуться с места. – Ты снился мне каждую ночь. Ты был в моей голове постоянно, ты... ты убивал меня мыслью, одной только мыслью, что я могу больше никогда не оказаться здесь. Я могла никогда не вернуться.

Маленькая девочка Грета. Сильная девочка Грета. Всю меня обволакивает боль, губы дрожат от едва сдерживаемых слез, и руки дрожат тоже, а мне совсем не за что ухватиться, чтобы не упасть.

Маленький мальчик Адриан. Сильный мальчик Адриан. Он подходит ко мне и медленно, будто все еще не веря, что это не сон, берет меня за руки, сжимает мои ладони в кулаки и прячет в своих. Он держит крепко, так крепко и так близко, что я больше не могу сдерживать эмоции, накрывающие меня волной, я закрываю глаза, и уже в следующее мгновение на моих щеках появляются дорожки от слез.

– Почему ты уехал в тот день? – спрашиваю я, задыхаясь.

– Отец приехал на остров, уж не знаю, как он меня нашел, но у меня просто не оставалось выбора. Прости, Грета. Я... – он закрывает лицо руками – моими руками, я чувствую тепло его кожи, ритм его сердца. – Прости меня. Я не думал, что потеряю тебя, я хотел вернуться. Но вас там уже там не было. Я везде искал. Только потом уже ко мне пришла Люси и привела...

– Себастиана.

– Да.

– Ты и представить себе не можешь, что произошло за все это время.

Я не могу говорить. Слова сплетаются в плотный клубок. Я утыкаюсь лицом в рубашку Адриана, я чувствую его запах и на мгновение расслабляюсь. Он отпускает мои руки и зарывается пальцами в мои волосы, крепко-крепко сжимая меня в своих объятиях.

– Я не отпущу тебя больше.

– Я больше не уйду.

Мне хочется раствориться в нем, мне хочется быть с ним единым целым и никогда больше не разделяться. Я хочу провести так всю жизнь, вслепую утыкаясь носом ему в грудь и плакать, а потом улыбаться и ждать, пока на щеках высохнут слезы. Но я отталкиваю его, чтобы посмотреть в глаза.

– Что тебе рассказала Люси?

Адриан хмурится.

– Что ты узнала о своей бабушке что-то важное, нашла адрес и сбежала в Россию, бро...оставив Люси на острове.

Я закусываю губу и отвожу глаза.

Люси подумала обо всем. О том, что новость о Томасе разобьет Адриану сердце и оставила все это мне. Никто из них не решился рассказать Адриану правду.

И у меня тоже не хватает смелости, чтобы сделать это.

Я снова поднимаю глаза и провожу рукой по щеке Адриана. Он чуть наклоняет голову, смотрит на меня внимательно, будто видит во мне это смятение.

– Я люблю тебя, – говорю я слабо, голос и руки дрожат, правда разрывает голову изнутри, и вакуум в животе всасывает в себя все мое тело.

Адриан кладет голову мне на плечо и обнимает за талию. Его дыхание врывается в мое сознание, заполняет все вокруг. Его так много, оно такое громкое, тяжелое, надрывное, что я больше не могу думать о чем-то еще. Я больше не могу быть зацикленной на себе, на своих проблемах. Я забываю обо всем на секунду. В эту секунду что-то разрывает меня изнутри, что-то дикое норовит вырваться наружу, но я старательно сдерживаю его, на что уходят все мои силы.

Его дыхание просто сводит меня с ума.

Но и Адриан тот еще сумасшедший.

– Я думаю о тебе каждую секунду своей жизни, – его голос так близко. Он касается губами моей шеи рядом с ухом, он проводит пальцами по моей талии, я вздрагиваю и пропадаю. Я закрываю глаза, я теряюсь в темноте за опущенными веками, и в моем мире продолжает звучать только его голос. – Больше всего на свете я боялся, что больше никогда тебя не увижу.

Я повисаю на его шее, так крепко держа в объятиях, как это возможно.

Адриан впечатывает меня в стену и целует, и я наконец растворяюсь в нем, забываю обо всем, что было до и может случиться после. Дорожки слез на моих щеках уже высохли, но теперь мне снова хочется плакать, на сей раз – от счастья.

Я стягиваю с Адриана футболку. Мне нравится проводить руками по его торсу, чувствовать все изгибы и неровности, выпирающие ребра, подниматься наверх и искать на ощупь ключицы и заканчивать лопатками.

Ему нравится меня целовать.

Мы дышим в унисон, и теперь, кажется, оба обо всем забываем, и правда наконец-то меня не волнует. В эту секунду я – это я, а не то, что со мной когда-то случилось, не то, что со мной сделал кто-то другой.

Мы опускаемся на кровать, Адриан стягивает одежду и с меня тоже, я снова плачу. Он сцеловывает слезинки с моих щек и просит больше никогда не плакать, и я честно обещаю ему это.

Секунда, одно лишь мгновение растягивается на километры кинолент в моей памяти. Взрыв. И мы становимся единым целым.

Мы – единственные живые, дышащие, чувствующие существа в этом мертвом океане.

И у нас есть то, ради чего стоило выживать.

***

«Тебя зовут Томас», – я закрываю глаза и говорю это внутрь своей головы.

«Да», – его голос звучит в моем подсознании, и на обратной стороне век вырисовывается улыбка Чеширского кота. Томас очень на него похож.

– Привет.

Мне приходится снова открыть глаза, я щурюсь от яркого солнечного света. Я стою на пороге дома, передо мной два брата, один из который на две головы выше другого. Коротышка Ади держит аквариум с рыбкой в одной руке и машет второй. Он улыбается во все тридцать два зуба.

– Привет, – говорю я.

– Меня зовут Адриан.

– Грета.

Он протягивает мне руку, я краснею, пожимая ее, а Адриан улыбается еще шире. Томас же не говорит ни слова вслух, проходит мимо меня в дом без приглашения. Он уже знает, что ему скажут. Том знает все.

– Адриан, – тихо говорю я, и по телу пробегает неприятный холодок, я крепко зажмуриваюсь, пытаясь прогнать картинку из детства, но никак не выходит. Адриан переворачивается на бок и утыкается носом мне в шею, его дыхание становится тихим и размеренным, я прижимаюсь к нему поближе, пытаясь согреться, но не выходит. – Я должна... должна кое-что тебе рассказать.

Ком застревает в горле, желудок сводит от страха. Адриан приподнимает голову и смотрит на меня, я же отвожу взгляд и натягиваю одеяло до подбородка.

– Люси не все рассказала тебе о том, что произошло на острове. Мы многое узнали, Адриан, все это связано с Томасом, он...

Снизу слышен стук, за которым следуют голоса.

Адриан подпрыгивает, словно ошпаренный.

– Черт-черт-черт... это отец.

Я застываю на месте. Сердце громко стучит в висках, ни мысли, ни тело меня не слушаются. Адриан быстро одевается, а я все еще не могу пошевелиться.

– Будь здесь, – говорит он мне. Я заставляю себя подняться и потянуться за одеждой, все еще сидя на кровати, а потом отворачиваюсь, смотрю в стену, теряюсь в прострации.

Вижу лишь боковым зрением, как Адриан пятится к окну. Оглядываюсь на секунду.

– Поправь воротник у рубашки, – говорю я и снова отворачиваюсь.

Раздается хлопок. Моя голова мгновенное пустеет, мир расплывается перед глазами, и, кажется, то мгновение, пока я поворачиваюсь, затягивается надолго. Пока я подскакиваю на ноги, пока медленно взрывается мое сердце, пока я падаю на колени, пока начинаю кричать, проходит вечность.

На полу у окна – осколки стекла. В самом окне дыра от пули.

На моих руках кровь.

Я не понимаю, что происходит.

Я не понимаю, как это происходит.

Весь мой мир взрывается, горит, весь мой мир пронизан криком, который срывается с моих губ бесконечной лавиной страха. У меня пропадает голос. Я все еще слепо шарю руками перед собой, переворачивая Адриана на бок.

У него закрыты глаза. Кажется, он не дышит. Он уже потерял столько крови, что вся моя одежда, кажется, пропитана ею насквозь.

– Нет, пожалуйста, нет... – хриплю я, раздирая свое горло. Так сложно выдавить хоть звук.– Нет! Нет, нет!

Страх имеет форму. Он липкий на ощупь, он выжигает дыру в моей груди, он выворачивает меня наизнанку. Мне так страшно, что я не могу плакать. Мои слезы сейчас – это кислота, и она льется вовнутрь, а не наружу.

Страх – это слишком больно.

Андерсон вбегает в комнату и кидается к Адриану, даже не замечая меня.

Чьи-то руки хватают меня сзади и оттаскивают от лужи крови. Я успеваю обернуться и вижу, как бледнеет лицо Лероя, что держит меня, словно в тисках. Я безвольно повисаю на его каменных руках и неотрывно смотрю на расслабленное лицо Адриана, словно завороженная.

Оно сильнее всего залито кровью.

Я ничего не слышу. Слишком много людей забегает в комнату, слишком много голосов, и крик Андерсона громче всех. Он красный, как рак, то ли от злости, то ли от того же страха, что пожирает и меня. Он меня все еще не видит, будто не хочет замечать.

Я не слышу, что он говорит.

Лерой пытается вывести меня из комнаты, но тут я выхожу из оцепенения и начинаю сопротивляться.

– Нет! Я должна знать, что с ним, я должна быть с ним!

Лишь немногие оборачиваются на мой крик, а Лерой совершенно непреклонен. Он выволакивает меня в коридор и тащит вниз по лестнице. Я уже сдаюсь и соглашаюсь сама плестись за ним, но он меня не отпускает, будто боится, что я сбегу.

Он отпускает меня, только когда мы оказываемся в гостиной. Мы смотрим друг на друга. Я – вся растрепанная, одичавшая, в крови. Лерой берет с тумбы стопку салфеток и протягивает мне, и я начинаю тереть уже засохшие пятна на своей коже.

Лерой наливает мне воды и кивает в сторону дивана.

Я сижу и смотрю на свои руки. Изучаю каждую трещинку, ранку, царапину. Кожа становится совершенно сухой и безжизненной. Я закрываю глаза.

Картинка за опущенными веками – поцелуи Адриана. Его руки, нежно скользящие по моему телу, его тихий приятный голос, обрываемый частым дыханием и бессмысленностью слов. Слезы прорываются наружу, и я сгибаюсь, обхватывая руками колени. Я плачу и не могу дышать.

Надрывно пытаюсь втянуть в себя воздух, но никак не выходит. На глазах застывает мутная пленка. Тело бьет крупная дрожь, и когда все же получается сделать вдох, я захожусь приступе кашля и какого-то животного отчаянного воя.

Я не знаю, что мне делать дальше.

Шаги приближаются. Люди идут на первый этаж, я так резко подскакиваю на ноги, что в глазах темнеет и кружится голова.

Адриана несут на носилках по лестнице. Лерой прикрывает мне путь и не позволяет выбежать к нему.

– Пустите меня! – кричу я, и на мгновение Андерсон оборачивается. Мы встречаемся взглядами, и я вижу застывшие в глазах сурового человека слезы. Он тут же отворачивается, и больше никто не реагирует на мои крики.

Андерсон смотрит на меня так, будто я виновата в том, что произошло.

И я думаю, что он прав.

***

Адриана увозят на скорой. Лерой все так же остается со мной.

Я прижимаю колени к груди и больше не могу плакать. Внутри меня вакуум. Не хочу ничего. Не хочу жить. Не могу жить больше.

Лерой сидит в кресле напротив и неотрывно смотрит в одну точку вот уже полчаса. Но когда я встаю и направляюсь к выходу, он резко вскакивает и перекрывает мне путь.

– Я не могу уйти?

Он качает головой.

– Я могу позвонить?

Он кивает.

Я возвращаюсь на диван и достаю телефон из кармана. Даже на него попала алая капелька, и меня передергивает. Рука с телефоном сильно дрожит, я не могу сосредоточиться на цифрах и буквах, пляшущих по экрану.

– Се-серый, – хриплю я и не могу больше ничего сказать.

– Грета? Что случилось? С тобой все в порядке?

– Адриан... А-адриана застрелили. Я не знаю, что мне делать, я... – я всхлипываю и с трудом уговариваю себя дышать. – Они увезли его куда-то, ничего мне не говорят. Не разрешают даже выйти из комнаты.

– Где ты, Грета?

– У Андерсонов.

– Все будет хорошо, малышка, я все узнаю. Никуда не уходи.

Отбой. Я опускаю руку, и телефон выпадает из нее, с глухим стуком ударяясь об пол. Я обхватываю колени руками и теряюсь в океане.

Меня колотит. Меня бьет озноб. Я сворачиваюсь калачиком на диване, обхватывая себя руками, а Лерой приносит откуда-то плед.

Мы смотрим друг на друга, две немые рыбины. Я думаю: как много он хочет сказать, но не может?

Я думаю: а хочет ли он вообще говорить?

Слова бултыхаются во мне, будто кусочки консервированных фруктов. Только банка оказалась деформированная и все фрукты давно испортились.

***

Все вокруг какое-то серое и мутное. Лучи солнца едва опускаются мне на плечи, я их совсем не чувствую. Здесь не жарко и не холодно, не темно, но и не светло. Поднимаю голову, вижу небо, какое-то искусственное, приклеенное к потолку с нарисованными облаками.

А вокруг на многие, многие мили простирается какая-то совершенно неживая земля.

Я иду по каменистой равнине в сторону леса. Он красивый, но меня поглощает страх, когда я рассматриваю лес в мельчайших подробностях.

Высокая темная фигура идет ко мне навстречу из ниоткуда. Он улыбается, но это совсем не добрая улыбка. Это улыбка самоуверенного победителя, который всегда получает то, что ему нужно.

– Ты сон? – спрашиваю я, когда Томас оказывается достаточно близко. – Или опять врываешься в мою голову без разрешения?

– А что есть сновидение, моя маленькая рыбка?

Меня передергивает.

– Это фантазия, Том.

– А что если фантазий не существует? Что если все, что ты только можешь себе представить, существует на самом деле в бесконечном множестве измерений?

Он идет ко мне. Все ближе и ближе, и я отворачиваюсь, пячусь, не хочу, чтобы он был рядом. Никогда.

– Зачем ты сделал это? – выкрикиваю я. – Почему ты разрушил все, что у меня было?

– Я ли, милая Грета. Я ли?

Я поворачиваю голову и на секунду встречаюсь с Томасом взглядом, он улыбается шире, поднимает руку, щелкает пальцами и растворяется в воздухе у меня на глазах.

«Это нереально. Сон... ничего не существует. Всего лишь кошмар».

– Грета.

Тоненький голосок тихо зовет меня по имени. Передо мной стоит маленькая девочка. Ей лет двенадцать, светлые волосы завязаны в плотные косички, изумрудные глазки смотрят на меня внимательно и отчего-то осуждающе.

– Кто ты? – спрашиваю я.

– Ты.

Я рефлекторно наклоняю голову в бок, разглядывая девочку, а она делает то же самое, будто она – мое отражение в зеркале.

Улыбка сползает с ее лица, оно становится испуганным. Появляются маленькие морщинки на лбу, и девочка уже кажется такой расстроенной, что едва ли не плачет.

– Почему ты позволяешь ему все это?

– Что ты имеешь ввиду?

– Почему не пытаешься бороться с ним? Почему не допускаешь хотя бы мысли о том, что можешь быть сильнее него? Ты ведь совсем ничего о себе не знаешь.

Она плачет. Я, кажется, тоже.

Я протягиваю руку вперед, чтобы успокоить маленькую меня, но она дергается. Злится. Ненавидит меня.

– Не трогай меня! Не вздумай больше жалеть меня, то есть саму себя! Никогда больше не делай этого! Борись, Грета, беги, разорви его в клочья, сожги его дом, ворвись в его голову, и если ты снова сдашься, то больше никогда не проснешься...

На секунду мне кажется, что маленькая Грета становится полупрозрачной на фоне темного леса, и вот-вот исчезнет, как призрак Томаса, но я ошибаюсь. Девочка все так же остается на месте, а я растворяюсь в воздухе, проваливаясь в трещину между реальностью и сном.

***

– Грета?

Я забываю обо всем. Всего лишь на секунду, и в первое мгновение я успеваю почувствовать страх падения в пустоту, страх кромешной темноты в мыслях, а в следующую – облегченно вздыхаю.

Но потом все возвращается.

Я вспоминаю окровавленное лицо Адриана и свои руки, вспоминаю крик, застревающий в горле и зацикливающийся в голове.

– Грета...

Вокруг темно: близится ночь. В свете от окна я различаю лицо Себастиана, склонившегося надо мной. Несколько темных прядей падают ему на лицо, он выглядит таким потрепанным и уставшим, он смотрит на меня, а глаза – черные точки в темноте. В них я вижу какую-то глупую жалость, и меня уже от нее тошнит.

Я поднимаюсь и сажусь на диване, заспанные, склеенные слезами веки зудят, и я тру лицо до красноты. Смотрю в коридор: оттуда пробивается свет сквозь прикрытую дверь. Дом тихо гудит от переизбытка людей в нем. Все разговаривают тихо, но слышны громкие шаги, стуки, грохотания.

Голова раскалывается. Желудок сводит. Я притягиваю колени к груди, обнимаю их, упираюсь в них лбом, и мой организм разваливается на части. Каждый орган работает сам по себе и разражается ноющей болью.

– Что с ним? – тихо спрашиваю я у Себастиана. Не уверена, что готова услышать ответ. Серый молчит. Смотрит не на меня, но куда-то в пол и молчит. – Скажи мне, что с ним.

– Адриан в очень тяжелом состоянии.

На секунду меня отпускает боль.

– Жив, – я выдыхаю, запрокидывая голову назад и глядя в темные очертания потолка.

– Что произошло там, Грета?

Слишком больно. Больно-больно-больно.

Электрический ток уходит в подушечки пальцев. Голову будто сдавливают в тисках.

– Я не знаю. Все произошло слишком быстро... я... – мой голос – сухой и безжизненный. В нем совершенно не осталось эмоций, сил, чтобы их выражать. – Андерсон здесь? он вернулся?

Себастиан кивает.

– Бертрам тяжело переживает все это

Я замираю.

Бертрам Андерсон.

А я все никак не могла вспомнить это имя.

– Он знает о Томасе?

Себастиан отворачивается.

– Не знал. Но Чарльз уже поговорил с ним, и сейчас Бертрам один. Грета, пойми, ему сейчас очень тяжело от всей этой информации...

– Но и мне непросто, Себастиан! – неожиданно взрываюсь я. Частое-частое дыхание, как у собаки. И все равно кислорода не хватает. – Представь себе, как я должна себя чувствовать!

– Грета...

– Я должна поговорить с Андерсоном обо всем. Он имеет право знать всю правду.

– Грета, ты хотя бы можешь представить себе, что сделает эта правда с ним сейчас? Раздавит. Убьет остатки человеческого. Бертрам – сложный человек, Грета, неэмоциональный, суровый даже, можно сказать. Но он любит Адриана, и намного сильнее, чем может думать кто-либо. И Томаса он тоже любит до сих пор.

И все же это не может меня остановить. Я уже поднимаюсь с дивана и направляюсь к двери, но Себастиан хватает меня за руку.

– Нет, Грета, стой!

– Что не так, Себастиан? Я все равно скажу ему, сейчас или потом – скажу.

Себастиан вздыхает.

– Грета... есть кое-что еще, чего ты не знаешь.

– О чем ты говоришь?

– Томас не родной сын Андерсону. Чарльз только что рассказал ему об этом.

– Боже...

– Лучше не иди туда, Грета.

– Но если он не сын Андерсона, то кто отец Томаса?

Себастиан поднимает взгляд и смотрит мне в глаза. Так, будто я должна узнать ответ, прочитав его мысли. Но никакой телепатии здесь нет, я все понимаю, когда вижу его дрожащий подбородок, сведенные домиком брови и вид застигнутого врасплох человека. Или даже кролика.

– Нет... не может быть, – выдыхаю я.

– Нам нужно серьезно поговорить.

Мы выходим на улицу, едва ли освещенную фонарями. Здесь темно, тихо и пусто. И здесь лучше, чем в доме, дом как будто пускает в тебя свои корни-щупальца, вырывает все эмоции из твоей головы, а здесь ничего этого не происходит. Ты просто дышишь.

Ты можешь дышать.

– Как это произошло, Себастиан?

– Эрика – мать Адриана и Томаса – была лучшей подругой Жозефины. А еще она была замужем за Бертрамом, и с ним мы тогда работали вместе. Все переплеталось очень сложно... это была мимолетная связь, ни на что не обязывающая. Я приехал забрать документы, но Бертрама не было дома. Все случилось так, как случилось.

– Кто знал об этом?

– Лиза. Она... она была помешана на теме своей генетики, они с Чарльзом работали над этим. Мы с Жозефиной были ее подопытными кроликами, и она все боялась, что гены по-иному раскроются в следующем поколении. Когда Лиза обо всем узнала... она приехала к Эрике и убедила ее сотрудничать. Лиза пообещала ей сохранить эту тайну и выполнила обещание. Но еще она оказалась права, Томас был необычным ребенком. Талантливым, одаренным, все в нем души не чаяли. И вроде бы Бертрам ни о чем не догадывался, он не знал о всех тех опытах, что мы проводили.

– Но все-таки об этом знали ты, Лиза, Чарльз...

– Еще Жозефина. Она перестала со мной общаться после того, как узнала. Так и не сказала мне ни слова больше.

Он вздыхает и опускается на скамейку у дома.

– А Томас? Она сам знал об этом?

– Ему никто не говорил. Но Томасу и не нужно было говорить, ты же знаешь. Я уверен, что он быстро нас всех раскусил.

– Что было потом?

– Потом родился Адриан. Совершенно обычный ребенок. Очаровательный, добрый, неугомонный. Как все дети. Его привели в IDEO один раз, просто чтобы убедиться. Но все подтвердилось, его ничто не связывало с особым даром Томаса.

– А потом родилась я...

– Да, потом родилась ты и началась вакханалия. Томас стал сам не свой, все пытался залезть тебе в голову, а ты не понимала, что происходит. И не пускала его. Но потом Бертрам увез семью с острова на несколько лет. Изредка Эрика отвозила мальчика в IDEO, но с тобой он больше не контактировал. Ты росла как обычный ребенок.

– А потом появились они двое. Мама сказала, что у нас гости и велела мне встретить их. Я открыла дверь. Адриан держал в руках аквариум с рыбкой и улыбался мне, а Томас чуть наклонил голову и сказал «Привет». Только рта он не раскрывал.

Себастиан удивленно смотрит на меня, и мы встречаемся взглядами.

– Он пользовался мной, как подопытным кроликом. Мне было восемь. Девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать... мне было четырнадцать, когда я увидела его в последний раз.

Прохладный ветер зарывается мне в волосы, ворошит их и уносится далеко от этого места. Я смотрю вслед невидимому призраку, а на его месте появляется Чарльз Миллингтон и идет к нам с Себастианом.

– Скажите, что с Адрианом, – говорю я прежде, чем он сам успевает что-то сказать.

– Его отвезли в частную клинику, операцию провели немедленно. Пуля коснулась мозга, и мы не знаем, какого рода повреждение это может принести.

– Как его состояние сейчас?

– Операция прошла успешно, но состояние Адриана тяжелое, мы можем только ждать и надеяться на чудо.

– Стрелявшего не нашли, да?

Чарльз качает головой.

– Люди Андерсона прочесали весь район, но не нашли никаких следов. Напротив есть полуразрушенный особняк, оттуда и стреляли, но кто – неизвестно.

– Мы знаем, кто это, Чарльз. Все мы знаем, – выдыхаю я. – И что нам теперь делать?

Я перевожу взгляд на Себастиана, но он даже не смотрит в мою сторону. Все витает где-то в своих мыслях.

– Мы ищем его, Грета, – говорит Миллингтон. – Я подключил много людей на поиски Томаса.

– И вы действительно думаете, что это поможет?

– А что предлагаешь ты?

– Я... я все думаю о том, что вы мне рассказали. Что если все ведет к тому, что я такая же, как и он? Что если у меня есть эти способности, и я могу действовать на людей так же, как и Томас?

– Это можно узнать лишь опытным путем, Грета. Я могу предложить тебе все оборудование головного филиала IDEO в Лос-Анджелесе.

Я киваю.

– Да, конечно. Я буду работать с вами, Чарльз.

– Но Грета, – Себастиан смотрит на меня, – если все получится... если ты найдешь его. Что ты будешь делать?

Я замираю.

Что ты сделаешь с китом, маленькая глупая девочка?

Что сделаешь, когда поймаешь его?

– Я заставлю его страдать. Кем бы он ни был, чьим бы сыном он ни был, он поплатится за то, что сделал. Я это устрою.

Внутри меня кипит злость. Я оставляю Себастиана и Чарльза позади и иду дальше по дороге. Моей хорошо знакомой дороге, а наверху горят звезды, и где-то далеко впереди плещется океан, и мне хорошо от этой мысли. Хорошо, когда ты одна и можешь плыть куда угодно.

И ни одного кита я больше не боюсь.

***

Люси встречает меня в своей каморке, и я крепко обнимаю ее, а она утыкается мне в плечо и громко сопит.

– С ним все будет хорошо, правда? – говорит она мне на ухо, шепчет едва слышно, и голос ее дрожит. – Адриан поправится, да?

Я тоже уже не могу сдержать слезы.

– Обязательно поправится, мартышка. Все будет как тогда, на острове, помнишь? Мы будем жить все вместе, втроем, в маленьком пляжном домике и каждое утро ходить на пляж.

– Мы будем делать мороженое!

– И несладкий лимонад.

– Я так скучаю по нему, Грета...

– Я понимаю, мартышка. Он поправится, я уверена в этом.

Люси просит, чтобы сегодня я поспала с ней на кровати. Она никак не может согреться и уснуть, возится, переворачиваясь с боку на бок, и что-то ворчит себе под нос.

– Ты что ли не собираешься спать? – спрашивает она меня.

– Не могу. Не хочу. Мне снятся кошмары.

– Ты устала. Кошмары не снятся, когда ты устаешь.

– У меня все не так. Я вижу кошмары, даже когда не сплю.

Но через несколько минут она засыпает. Утыкается мне в бок, обхватывая меня своими маленькими ручонками, и засыпает. Становится тихо и тепло.

Я все смотрю в потолок. По нему пляшут тени деревьев, это странная и отчего-то жуткая картина. Не могу оторваться от нее.

Но стоит мне на минутку сомкнуть веки... стоит мне...

Я вижу вспышку. Пятна света заполняют собой все, и я проваливаюсь в мир на грани сна и реальности. Я называю это нейтральной территорией, картинку матового неживого неба, холодных камней и безжизненной пустоши. Я ищу на ней Адриана, обхожу вдоль и поперек, добираясь до самого леса, но никого нет.

Даже во сне я остаюсь совсем одна.

***

Мы переезжаем в IDEO. Люси тащит неподъемный рюкзак со своими вещами и едва ли заталкивает его в машину, присланную Чарльзом. У меня с собой ничего нет, даже дневника, отчего я чувствую себя неуютно. Непривычно доверять себе, ведь раньше все мои воспоминания хранились в дневнике, а теперь приходится полагаться только на свою голову. Я удивляюсь тому, что так живут все вокруг. И как они это делают?

– Над тобой будут проводить опыты? Присоединять разные трубки и провода и заставлять двигать предметы силой мысли? – спрашивает Люси. Я усмехаюсь.

– Нет, двигать предметы силой мысли меня уж точно не заставят.

– А что тогда?

– Ну... Чарльз считает, что во мне есть некая предрасположенность... к тому, чтобы внушать человеку какие-то мысли.

– Правда? О, внуши мне что-нибудь.

Я смеюсь.

– Нет, мартышка, все не так просто.

Мы еще долго едем молча. Иногда я поглядываю на Люси. Она глубоко задумчива, смотрит в окно, повернувшись ко мне собранным на затылке блеклым желтоватым хвостиком. Несколько прядей выбиваются из него, все это смотрится очень неряшливо и очаровательно одновременно.

– Грета, слушай, а разве чтобы проникнуть в голову человека, тебе не нужно хорошо знать его? Может, еще нужно, чтобы он тебе доверял...

– Да, я думаю, что так будет легче на первых порах.

– Ты можешь тренироваться на мне, если хочешь. Я готова пустить тебя в свою голову.

Она улыбается и смотрит мне в глаза. Я киваю.

Мне так хочется, чтобы вся эта теория о моих способностях оказалась правдой.