Глава 18

Почему так холодно?

Не могу согреться. Как будто я по горло в воде, сижу на одном месте и жду, когда же появится кит, что сожрет меня. Я хочу, чтобы от меня ничего не осталось. Я не заслужил прощения от мира.

Убивать было просто. Сложно было совладать с голосом совести после.

После я обнимал себя руками, все тело знобило, слабость накатывала волнами, накрывала меня с головой. После я пропадал из реального мира, я видел кита каждый раз, когда опускал веки. Кит – мое наказание. Он приходит ко мне до сих пор и сводит меня с ума.

Я так не хотел быть одиноким в своем страдании. Я уже не тот садист, который хочет, чтобы страдали все вокруг него, но я хочу, чтобы меня хотя бы поняли.

Я не хотел убивать Адриана. Я рассчитал все так, чтобы рана оказалась совместимой с жизнью. Она и правда была операбельна. Я хотел лишь напугать Грету, я хотел...

Я не собирался убивать ее родителей. Я хотел, чтобы она сбежала так же, как и я. Сбежала со мной. Я пытался вытащить их из огня уже потом, после, но уже было слишком поздно...

Я не желал бы смерти своей матери, если бы она хоть немного меня любила. Если бы не считала монстром или дьявольским отродьем, если бы она хотя бы попыталась изменить мою суть.

Мог ли я измениться? Мог ли привыкнуть к жизни обычного человека? Мог ли научиться подделывать их эмоции, дружить, любить, доверять кому-то?

Нет.

Эрике вообще не следовало меня рожать.

***

Меня трясет в предвкушении. Не сплю с раннего утра, ведь теперь все мои сны наполнены воспоминаниями Томаса. Я читаю его память как дневниковые заметки, и порой меня выворачивает наизнанку от их подробного описания

Мне нужно идти. Лучше начать раньше, чтобы разобраться со всем к обеду. Лучше... я застываю в дверях комнаты, глядя на Люси. Она точно такая же, какой и я была когда-то. Эти светлые волосы и большие глаза, эта абсурдная смелость, но пугливая детская суть. Ее нужно защищать. За нее нужно бороться.

Ее нужно любить.

И я хочу дать ей то, чего никто не дал мне в тринадцать лет: защиту и семью.

– Грета?.. – шепчет она, просыпаясь, и смотрит на меня.

– Спи, мартышка, – говорю я и опускаюсь на корточки у ее кровати. Я натягиваю одеяло ей до самого подбородка и глажу по голове. – Все будет хорошо, спи.

– Не уходи, Грета, – говорит она сквозь сон, будто...

Будто знает, что это наша последняя встреча.

Я кладу коробку с прощальным подарком у ее кровати. В коробке – черное платье, в котором я была на вечеринке у Майка, чистый блокнот в кожаном переплете и письмо. Я не могу оставить мою маленькую девочку без ответов.

Слезы жгут глаза, но я не могу смотреть на ее личико. Она тут же проваливается в сон, я это чувствую. Лицо Люси напряжено, ей снова снятся погони.

– Ничего не бойся, – шепчу я ей на ухо и быстро выхожу из комнаты. Выбегаю на улицу, подставляя лицо ветру.

Слезы еще долго не смогут высохнуть на моих щеках.

***

Мне хотелось создать мир, в котором будет все. Океан. Небо. Солнце. Камни. Лес. Дом. Я хотел бы, чтобы этот мир был создан исключительно для меня, для одного меня. Чтобы в нем не было никого больше и никто не потревожил мои владения.

Здесь я мог бы часами думать о том, что есть жизнь и в чем ее смысл. Здесь я мог бы писать книги и перечитывать их, здесь я мог бы рыбачить, изредка поднимая голову к горизонту и видя за ним кита.

Что есть кит? Смерть?

Мне кажется, перерождение. Переход в какую-то иную фазу жизни. Из физического мира в ментальный, на уровне сна, подсознания.

Я назвал этот мир Коконом.

Я хотел бы навечно остаться в нем, как в своей крепости.

Во мне до сих пор живет эта глупая, абсурдная вера, что только в этом мире я могу стать обычным человеком. Может, когда-нибудь я мог бы создать здесь целую цивилизацию, общество, в котором мне самому было бы приятно существовать. Общество, которое бы не считало меня моральным уродом, маньяком или чокнутым.

Иногда мне хочется быть не одиноким.

А иногда – уничтожить целую планету и остаться последним человеком на Земле.

***

Я стучусь в дверь кабинета Миллингтона. Когда Чарльз наконец-то открывает, на нем – синяя футболка и спортивные брюки, а не привычный костюм.

– Извините, Чарльз, я вас не разбудила?

– Нет, я уже не сплю. Что-то срочное?

Я закусываю губу.

– Очень хотела забрать свой дневник. Моя память... я уже не уверена в некоторых моментах, хотела бы разложить все по полочкам. Я уже спать не могу из-за этого.

Чарльз кивает.

– Проходи, Грета.

Я останавливаюсь позади дивана и наблюдаю за тем, как Миллингтон медленно направляется к сейфу за столом и открывает его.

– Я все думал, как можно использовать твои возможности, Грета, – громко говорит он из другой части комнаты, а я закрываю глаза. Я представляю себе путь, узкий тоннель – дорогу из моей головы в голову Миллингтона.

«Забудь обо всем», – мысленно говорю я.

– Я думаю, может, последний се... – голос Чарльза обрывается. Я чувствую, как темнеет у него в глазах и как он падает, хватаясь за дверцу сейфа и промахиваясь мимо нее.

Я тут же подбегаю к нему.

– Простите, но так нужно. Поспите часик.

Миллингтон тяжело дышит и закрывает глаза. Я слышу лишь его размеренное дыхание.

Я беру из сейфа свой дневник, пистолет и деньги. Кроме этого в кармане уже бренчат ключи от автомобиля Себастиана, которые я украла перед сном. Я закрываю дверцу сейфа, перетаскиваю Миллингтона на диван и выхожу из его кабинета, тихо захлопывая за собой дверь.

Утром солнце особенно приятное. Я проезжаю по дороге, что проходит совсем рядом с домом Андерсонов и сворачиваю на пустынный пляж. Я сижу на берегу, солнце приветливо улыбается мне из океана. Я пишу в дневник всю свою жизнь. Я перечитываю его от корки до корки. Я подношу кожаную обложку к губам и тихо шепчу.

– Прощай.

Восемнадцать лет моей жизни, излиты на страницах, и я выдираю их по одной, комкаю и выбрасываю в океан.

***

Работать с Миллингтоном оказалось не так страшно, как я предполагал. Он проводил свои эксперименты, был похож на помешанного, а я получал свои деньги. Новый, модернизированный мной же протез выглядел как настоящая рука. Только на ощупь можно было найти разницу, но конечно, мой роман с музыкой был окончен. Я не мог играть на фортепиано. Я не мог даже перебирать механическими пальцами в воздухе, но...

Но в Коконе у меня было все. И обе руки, и пальцы, и музыка, созданная исключительно для меня.

Когда я рассказал обо всем Чарльзу, он посмеялся. Он думал, что я – один из тех детей, что заводят себе воображаемых друзей, только у меня был воображаемый мир.

Конечно, Миллингтон не поддержал мою идею о создании цивилизации на уровне подсознания. Он никогда не задумывался над тем, чего хотел я, он делал то, чего хотел он. Чарльз был таким же, как и все взрослые.

И Себастиан был таким. Единственным моим преимуществом оказалось то, что они оба были глупы и наивны. Они оба думали, что я – одинокий маленький мальчик, которого обижали дома. Но я сбежал не из-за своей семьи, а из-за себя.

Сейчас я здесь. В месте, пропахшем сыростью, в месте, где тишину прерывает писк крыс. У меня нет ни гроша в кармане, и я закутываюсь с головой в дырявое одеяло. Я все потерял. Даже мой выдуманный мир лишился всякого смысла.

Меня знобит. Я пытаюсь уснуть, но не получается, я все вспоминаю и вспоминаю свою жизнь, от самого ее начала до падения в бездну. Падения, что перемололо мне все кости.

В своих воспоминаниях я еду на материк вместе с Себастианом. Это важный шаг, и я долго думаю, стоит ли он того, но во мне кипит, бурлит злоба на мир, и я делаю это. Забираю у Себастиана личность. Бросаю его на улице и возвращаюсь домой один.

Да, со временем память к нему вернется, и он осознает, что произошло, но к тому времени я буду уже далеко. Я буду в России, но сейчас мне нужно время, чтобы пожить в одиночестве и продумать новый план.

План, как показать Чарльзу, что я – не глупый мальчик.

Жар и слабость становятся нестерпимыми. Меня лихорадит. Разболелась культя, и я снимаю протез, швыряю его далеко в стену. Я запутался. Не знаю, что делать дальше.

Подскакиваю с кровати и хожу из одной стороны в другую, от стены к стене. Это место помнит ее, помнит Грету. Она прожила здесь пять лет своей жизни.

Я думаю: а успеет ли она? Найдет ли меня прежде, чем я отброшу копыта?

Я умираю, это верно. Наверно, подцепил какой-то грипп или около того. Все тело ломит, температура запредельная. Мне бы хотелось умереть побыстрее.

Придет ли она, придет ли?

Онаонаонаона.

Каждый раз, закрывая глаза, я вижу ее лицо. Ее длинные светлые волосы, разбросанные по плечам. Ее серо-зеленые глаза, ее аристократично белую фарфоровую кожу. Ее образ намертво приклеен к внутренней стороне моих век.

Я жду тебя, Грета. Столько лет я мечтаю о том, чтобы ты была рядом, когда я умру.

***

– Это все? – спрашиваю я у Адриана, когда упираюсь в тупик воспоминаний Тома. – Конец?

– Видимо, он отрубился.

– Разве в таком случае он не должен проснуться здесь, в пустоши?

– В коконе.

– Какая к черту разница?

Адриан улыбается и пожимает плечами.

– Видимо, его жестко лихорадит.

– Пойдем отсюда, не нравится мне это место. Я все же боюсь, что он проснется раньше времени.

Мы выходим на пляж, и я смотрю в сторону кита.

– Так что же он такое все-таки? Смерть?

Адриан не отвечает. Но будто услышав меня, кит кричит своим утробным голосом, заполняя им весь мир. Его клич доносится из глубин земли, и ее покачивает легкое землетрясение. Его клич волнует воду, и волны нахлестывают друг на друга. Я смотрю на кита, и он растворяется на горизонте. Кит исчезает, и вместо него по водной глади ползет серебристый туман.

– Здорово, – говорю я. – Он просто ушел.

– Все оказалось проще простого, верно? – спрашивает Адриан.

– Угу, – киваю я.

Я обхватываю руку Адриана своими руками и кладу голову ему на плечо. Мы стоим так на берегу еще долго. Здесь Адриан живой и теплый, я слышу, как бьется его сердце, я чувствую его горячее дыхание. Мне хочется плакать, но я не плачу. Я наслаждаюсь каждой секундой, проведенной рядом с ним даже внутри моей собственной головы.

– Томас забрал у меня все самое дорогое, – говорю я с обидой. Она не позволяет дышать.

– Так ли это? – спрашивает Адриан и смотрит мне в глаза. – У тебя есть твой дар. Твои воспоминания. Нам было так хорошо вместе, помнишь?

– Вернись ко мне, – шепчу я, и из глаз все-таки льются слезы. – Не оставляй меня одну...

Он притягивает меня к себе. Я хватаюсь руками за его рубашку, сжимаю так крепко. Я хватаю губами воздух и его губы, я хочу запомнить его в каждой детали. Я не могу его отпустить.

– Скажи, что вернешься. Скажи, что мы выполнили свою миссию, и теперь ты выйдешь из комы и будешь жить дальше.

Адриан лишь улыбается в ответ.

Он молча отвязывает лодку и садится в нее один.

– Прощай, – говорит он и продолжает улыбаться, – Я люблю тебя, Грета.

Он все смотрит на меня, скрываясь в тумане над океаном.

И когда пелена тумана рассеивается, Адриана уже нет. И кита нет. И Томаса нет в той пещере, где мы его нашли. Есть лишь я. И мне тоже уже пора возвращаться в реальность.

***

Я поднимаюсь на ноги и вытираю слезы. Телефон вибрирует в кармане, я достаю его и вижу уже с десяток пропущенных звонков. Я смотрю на океан: он спокоен. Над этим океаном не расползается туман и за мной не наблюдает кит из-за горизонта. Это реальность. Моя реальность.

Снова вибрация, но на сей раз короткая. На экране я вижу сообщение от Себастиана:

«У Адриана остановилось сердце. Где ты, Грета?»

Я смотрю на сообщение равнодушно, потому что внутри у меня сосущая пустота. Он ушел из моей жизни. Он хотя бы попрощался и...

– Я люблю тебя, Адриан, – запоздало говорю я то, что не успела сказать лично.

Ветер ворошит мои волосы. Я подставляю ему руки так, как будто сдаюсь. Я смеюсь. Смех улетает в никуда, поднимается все выше и выше с порывами ветра, и становится так легко и спокойно. Я готова идти дальше.

Томас ждет меня там, где все и началось. В маленькой каморке, где жили мы с Люси. В подземелье темной королевы, где прятались никому не нужные дети. Теперь там прячется Том. Он все еще думает, что он никому не нужен, он думает, что предан всеми. Но я иду к нему. Иду не просто так, я изо всех сил сжимаю рукоятку пистолета под курткой.

Замирая у входа в катакомбы, я достаю телефон и звоню единственному человеку, который должен быть здесь со мной. Говорю когда и куда подъехать. Говорю, чтобы был один.

Скрипучая лестница ведет вниз. Я иду вдоль темных коридоров к маленькому огоньку света в самом конце. В моей каморке горит лампа.

Томас лежит на моей кровати, свернувшись калачиком. Одеяло натянуто до самых ушей, Томас дышит болезненно тяжело. Я навожу на него дуло пистолета, что держу в правой руке. Я подхожу к Тому очень близко, опускаюсь на колени перед его кроватью. Провожу свободной рукой по его щеке. Он вздрагивает и смотрит на меня покрасневшими глазами.

– Ты пришла... – тихо-тихо шепчет он, и хватает мою руку своей, оставляет все так же прижатой к щеке. Пистолет в моей правой руке дрожит. – Я так ждал тебя, Грета. Столько лет... я всегда знал, что однажды ты придешь.

– Ты чудовище, Том, – говорю я. В его взгляде отчетливо горит сумасшествие.

– Да, Грета. Я чудовище. Убей меня.

Я одергиваю руку.

– А заслужил ли ты простую человеческую смерть?

Я пячусь, Том начинает кричать. Он подскакивает на кровати. Он выглядит таким слабым, но черпает силы из ниоткуда и бросается ко мне.

Я вжимаюсь в стену. Том рывком выбивает пистолет из моей руки и крепко держит в своей. Том в рваной рубашке и волосы у него взъерошены. У него красные воспаленные глаза и пересохшие губы. Он смотрит на меня так отчаянно, будто просит о чем-то.

Он приставляет дуло пистолета к своему виску.

– Я бы хотел родиться не таким, – говорит он. – Я бы хотел родиться аутистом и не соображать, что происходит в реальном мире. Я хотел бы родиться тупоголовым ушлепком, не закончить школу и всю жизнь горбатиться в порту. Я так хотел иметь нормальную жизнь...

Он закрывает глаза. Перемещает палец на курок.

– Том, стой! – кричу я и вытягиваю вперед руки, будто могу вырвать пистолет из его рук какой-то телепатической силой. – Посмотри на меня.

Он открывает глаза. Они еще сильнее краснеют. На них появляются слезы. Слезы катятся по его щекам.

– Я все видела. Все, что с тобой произошло.

– Видела?..

– Да. Как сон. В своей голове. Я знаю, на что способна. У тебя получилось, Том, ты показал мне мой дар. – Он открывает рот и снова закрывает его. – Ты делал ужасные вещи, Том.

– Мне так жаль...

– Я не смогу тебя простить.

– Я знаю.

– Я обещала Андерсону убить тебя.

– Не утруждайся, я все сделаю сам.

– Но так же я и обещала Миллингтону сохранить твои умения во благо науке.

Томас приподнимает брови и смотрит на меня удивленно.

– Я знаю лишь один способ угодить всем. Отдай мне пистолет.

Он не решается. Делает несколько шагов назад, смотрит по сторонам, будто хочет сбежать.

– Отдай пистолет, Том.

Я сглатываю комок и возвращаю силу в голос:

– Давай, – я протягиваю руку. Томас смотрит мне в глаза с секунду, а потом протягивает мне пистолет. – Хорошо. Вот так. Я затыкаю его за пояс джинсов. Я заберу твою память, Том. На сей раз без остатка, она никогда к тебе не вернется. Я сильнее тебя, я чувствую эту силу. Я подарю тебе совершенно новую жизнь, и ты сможешь все исправить.

– Исправить?..

– Да, Том. Кем бы ты ни был, я не могу тебя убить. Я не стану убивать кого бы то ни было.

Он закрывает глаза и тихо всхлипывает. Я кладу руку ему на плечо.

– Присядь, Том.

Мы опускаемся на кровать, и я беру его за руки. Смотрю прямо в глаза.

Он пускает меня в свой мир, самый тайный, самый скрытый, запертый на миллионы замков. Он позволяет мне сделать это. Он разрешает мне забрать его боль, его ненависть, его слабость, его злость. Он позволяет мне забрать часть и его силы тоже, потому что с ней связана его неумолимо кровожадная суть. Я впитываю все в себя, я все переношу через себя и отпускаю на волю в виде чистой энергии.

Она существует вокруг нас с Томасом. Эта энергия и есть мы.

Я стираю все подчистую. Все воспоминания о жизни. Все мысли о смерти. Все, что было в его детстве, я стираю саму себя из его головы. Он больше не помнит Грету, Адриана, Бертрама, Эрику, Чарльза. Никого.

Томаса Андерсона больше не существует.

– А теперь спи, – шепчу я ему на ухо. – Тебя ждет новый мир.

Томас послушно сворачивается калачиком на кровати. Его все еще мучает жар, он тихо кашляет во сне, но спит очень крепко. Я закрываю глаза и еще раз запускаю свои сети в его голову, проверяя, все ли участки смогла «удалить». Я заменяю их новыми. Придуманными мной образами и воспоминаниями, новым именем, новой судьбой.

Я выхожу из каморки и поднимаю из катакомб наверх.

Миллингтон уже ждет меня.

– Все закончилось, – говорю я ему, едва держась на ногах.

Я достаю из-за пазухи пистолет и стреляю в сторону океана, чтобы потерять патрон. Отдаю пистолет Миллингтону.

– Это ваше. Скажите Андерсону, что я застрелила Томаса на пирсе, и его тело упало в воду. Скажите, что Томаса больше нет.

– А он сам...

– Теперь его имя Джейкоб Стоун. Увезите его подальше, лучше на Аляску, и не допустите, чтобы хоть кто-то из прошлой жизни смог найти его. Помните эксперимент, о котором рассказывали мне? О детях из пробирок? Для Джейкоба эксперимент состоялся. У него нет семьи, нет родителей. Есть только вы. Позвольте ему заниматься наукой. Кокон существует, Чарльз. Я видела его своими глазами.

Глаза Миллингтона округляются, и он смотрит на меня пристально.

– А ты...

– Вы меня никогда больше не увидите. Я ухожу. Передайте Себастиану, что я просила, чтобы он удочерил Люси. У нее должна быть семья.

– Это все?

Я киваю.

– И куда ты отправишься?

– Думаю, что подамся в Россию. Мне понравился язык. Что-то во мне изменилось после последнего путешествия, поэтому я хочу вернуться.

Я протягиваю Миллингтону ключи.

– Машина Себастиана. Я доеду до города на автобусе. Спасибо за все.

Он кивает, все еще никак не приходя в себя.

– Спасибо тебе, Грета. Еще... увидимся?

– Нет, – улыбаюсь я. – Ни за что.

Я поворачиваюсь и ухожу. Океан остается позади меня, а впереди – невидимый кит, что смотрит на меня и улыбается. Это я. Это та часть меня, что является моим даром или проклятием – это не важно.

Мой кит меня догнал, и теперь я знаю точно: мы проживем остаток жизни вместе, как старые добрые друзья.

Конец.