Глава 20

Лестор

Сегодня на обед мне подали суп, несколько кусочков чёрного хлеба и чай по желанию. Чай был вкусный, хлеб тоже неплохой, но вот суп оказался не самым лучшим. Я отодвинул тарелку с жидкостью и встал — такое я даже пробовать не буду.

Аппетит постепенно возвращался ко мне, но как только я видел, что предлагают в меню, тошнота возвращалась. Однако это меньшая из моих проблем. Я всё так же не могу начать есть, пока лично не удостоверюсь, что вся посуда чистая. Для этого мне нужно самому её помыть или увидеть, как это делают другие.

Именно так поступил по отношению ко мне Барри. Утром он заказал себе доставку еды и позвал меня к себе. Он достал упаковку одноразовой посуды, новую губку для мытья посуды и перчатки, помыл всё и пригласил к себе. Его забота обо мне, внимательность и крайняя доброжелательность не могли не радовать. Сейчас я более чем уверен, что этот парень — мой друг.

Пока Ерлин ещё не пришла, а старик был в своём кабинете, я быстро убираю вчерашнюю и утреннюю дозу тофранила в карман брюк. Мне нужно выйти на улицу, чтобы принять лекарство. Барри предлагал смывать таблетки в унитаз, но после того разговора с Алджерноном мне кажется, что он преследует меня. Каждый раз, когда я иду в туалет, со мной туда отправляется ещё один пациент. Не знаю, подговаривает ли он их или это просто совпадение, но я больше не хочу рисковать.

Инстинкт самосохранения проснулся во мне поздно, но я стараюсь больше не попадаться на глаза врачу. После нашего разговора в палате Джоанны я ушёл к себе, закрыл дверь и попытался уснуть, но каждый раз дёргался и прислушивался к шагам, боясь, что он снова придёт ко мне. Но я действительно слышал, как ночью кто-то ходил, и это не было моей галлюцинацией. Да, с замиранием сердца и дрожью в руках я лежал, укутанный в одеяло, и боялся дышать, прислушиваясь к каждому звуку, пока не услышал голос Барри. Он успокоил меня, но уснуть я всё равно не мог. Я ворочался ещё довольно долго, лёгкая апатия и тремор мешали мне.

Марта предупредила меня, что сейчас начнётся часовая прогулка, и если я хочу провести на улице хотя бы несколько минут, то лучше поторопиться. Я спустился по лестнице, как и остальные пациенты, и снова услышал знакомые голоса парня и девушки, которые прошлым вечером смотрели фильм ужасов в холле.

Парень нежно ударил её по плечу и начал скатываться по перилам, а девушка в шутку крикнула, что догонит его и ответит ещё больнее. Они казались самыми оживлёнными среди всех, если не считать пару мужчин, которые лечились от зависимости несколькими этажами ниже.

Эти двое не были похожи на других наркозависимых, которых я видел в своей жизни. У них было отличное чувство юмора и интересные взгляды на жизнь. Они медленно шли по тропинке к площадке с баскетбольными кольцами и тихо обсуждали что-то своё, иногда обмениваясь шутками.

Мне пришлось обойти их и найти уединённое место, чтобы закопать две капсулы тофранила и спокойно вернуться к Джо. Девушка всё ещё не может ходить самостоятельно, и после того случая, когда Барри согласился сделать ей небольшой сюрприз, кажется, ситуация только ухудшилась.

Я подхожу к западному входу в больницу и осматриваюсь, чтобы убедиться, что поблизости нет людей. Затем я отрываю палку от единственного высокого дерева на территории и пытаюсь сделать небольшую ямку в земле.

Я бросаю туда капсулы и быстро закапываю их обратно. Несколько раз ступаю по земле кедами, чтобы скрыть следы. Выбрасываю палку через забор, несколько раз тру руки о штанины брюк, оглядываюсь и возвращаюсь в здание.

Меня охватывает странное чувство, желудок сжимается, руки начинают слегка дрожать, а нервозность нарастает.

Джоанна не отвечала мне уже десять минут. Она лежала, повернувшись лицом ко мне, но упорно молчала, не моргая. Как бы я ни старался, как бы ни трогал её холодные пальцы, как бы ни задавал вопросы, стараясь не затрагивать болезненные для неё темы, всё было тщетно. Она игнорировала меня и не подавала никаких знаков, чтобы выразить своё желание побыть одной или, наоборот, чтобы я молчал и был рядом с ней.

Я не разозлился и не обиделся, но ушёл. Мне стало страшно. За себя и за неё, но больше всего я боялся своих чувств. Я подумал, что мог бы сейчас лежать в своей палате, не реагируя на звуки и людей, и мои собственные мысли медленно, но неотвратимо убивали бы меня изнутри.

Я увидел в ней то, чего боялся когда-то сам. Джоанна не игнорировала меня, она не слышала и не видела меня. Она уже не жила своей обычной жизнью, она давно приняла для себя решение, сильное и волевое решение: полностью отдаться своей болезни. Она не боролась и не пыталась, она сдалась. Я видел это в её глазах, видел, как она погрузилась в себя.

Вечером пришёл Коди. По его лицу было видно, что он не в восторге от ночных смен, но он терпел, и я не мог понять, почему. Он всё ещё студент и мог бы отказаться от ночных смен и приходить днём немного дольше, чем уже привычные здесь работники. Однако он приходил днём не на полный день, а только до двух часов, но в ночную смену работал всю.

С другой стороны, это меня даже устраивало. Коди оставлял мою дверь открытой и иногда приглашал меня к себе. Мы смотрели фильмы, играли в шахматы или я просто наслаждался новыми телешоу, пока брюнет разговаривал с Дастином или со своей девушкой по телефону.

Сегодня он был в очень хорошем настроении, независимо от предстоящей смены. Это было заметно по их милой беседе с девушкой и слишком весёлому разговору с моим братом. Коди поздоровался с Ерлин и лёгкой походкой направился к себе в каморку. Женщина была в недоумении, как и я. Мы переглянулись, но промолчали.

— Как ты, Лестор? — мужской голос прервал мои размышления о книге, которую я читал в палате. Я всё ещё не проводил время в холле, потому что боялся оказаться в компании слишком большого количества людей.

— Нормально?

— Ты у меня спрашиваешь? — он смеётся и идёт к центру комнаты. Я закрываю книгу и кладу её на колени, затем протираю руки, провожу по волосам и не отрываю взгляда от мистера Паркмента.

— Со мной всё хорошо, — он кивнул, стараясь сосредоточиться на ночном пейзаже за окном: тёмный лес и мягкое городское освещение создавали уютную атмосферу.

— Это замечательно, — говорит он с улыбкой и, сложив руки за спиной, кивает. Затем он поворачивается ко мне и, внимательно взглянув на меня, продолжает с лёгкой ноткой фальши: — Ты принимаешь антидепрессанты?

— Как будто у меня есть выбор, — фыркаю я, стараясь скрыть нарастающее волнение. Его вопрос кажется мне слишком подозрительным. Раньше он редко спрашивал меня об этом и не контролировал мое лечение так тщательно. Лишь изредка он приходил вместе с Ерлин или лично давал мне пару препаратов, когда я так отчаянно пытался спасти Джоанну. Но теперь все изменилось.

— Это верно, — рассмеялся он. — Доброй ночи, надеюсь, сегодня обойдётся без приключений.

Не успеваю придумать остроумный ответ, как мужчина уже скрылся в коридоре нашего отделения. Что это было за неожиданное испытание? Его внезапное появление не напугало меня, но тревога усилилась, и я поспешил вымыть руки, пока не стер их о штанины брюк. Мне нужно срочно проверить Джоанну. Я знаю, что она не заговорит со мной, но мне необходимо убедиться, что она в безопасности и лежит в своей кровати. Живая.

Её палата находится через две от моей. Я осторожно выхожу и оглядываюсь, но вокруг никого нет. Коди, по-видимому, у себя, мистер Паркмент куда-то ушёл, и за стойкой раздачи тоже никого нет, и это настораживает. Мне так и не принесли таблетки, возможно, Коди опаздывает или Алджернон просто ждёт чего-то.

Она всё так же лежит, но её глаза уже закрыты. Я делаю глубокий вдох, но не чувствую облегчения. Невозможно представить, чтобы Джо не шевелилась, не разговаривала и не радовалась моему приходу. Я продолжаю наблюдать за ней, не делая попыток приблизиться.

Мне непонятно, что произошло за две ночи с нашей последней встречи. Барри дал ей тогда седативные и, кажется, снотворное, чтобы она поспала. Но либо он превысил дозу, либо ей действительно становится хуже.

Внезапно я замечаю Коди, идущего по коридору. Я останавливаю его, хватая за локоть. Он пугается и резко отдергивает руку, вырываясь из моей хватки.

— Не пугай меня больше так, — говорит он, глядя через моё плечо на блондинку. — Неужели ты не можешь оставить девушку в покое?

— Что с ней? — спрашиваю я, не отвечая на его вопрос. Он, нахмурившись, выталкивает меня из палаты, закрывает за мной дверь и уходит в сторону холла.

— У неё сейчас обострение, — говорит он, усаживаясь на место Ерлин и берясь за очередной журнал. — Барри выписал ей седативные препараты, чтобы она немного успокоилась. Но не волнуйся, сейчас всё хорошо. Она просто отдыхает и спит. В её случае сон — лучший выход из положения.

— Ты уверен, что это обычная реакция на лекарства? К ней никто не заходил, не давал ничего лишнего, не забирал на ночь? — спрашиваю я с намеком у парня, пока пациенты ещё гуляют по коридорам до отбоя.

— Почему ты спрашиваешь? — повернулся он ко мне. — К тебе заходили?

— Нет, — отрицательно качаю головой и потираю руки. — Сегодня я был совершенно один.

Коди еще несколько секунд пристально смотрит на меня, кивает, словно в подтверждение своих мыслей, и, отвернувшись, возвращается к заполнению журнала. Я возвращаюсь в свою палату и сажусь на кровать.

Меня беспокоит, что атмосфера в больнице кажется слишком спокойной и обыденной. Сегодня я ложусь спать с закрытой дверью, чтобы слышать, как её откроют, если кто-то захочет зайти.

****

Утром я почти сразу услышал, как открылась дверь. Ерлин принесла мне завтрак и таблетки. Мне повезло сегодня: на завтрак были чай, каша и два бутерброда с маслом.

Я достал из навесного шкафа над раковиной одноразовый стаканчик, вымыл его и налил чай. Затем быстро умылся, переоделся и надел кеды три раза. Эта обычная утренняя рутина уже не вызывала у меня злости, страха или слёз. Я привык.

Ко всему можно привыкнуть, особенно если это продолжается с тобой уже очень долго. Я не сразу понял, что пока не начну снимать и надевать кеды несколько раз подряд, не смогу приступить к другим делам. Первое время меня накрывала апатия, а тремор изводил весь оставшийся день. Так продолжалось около нескольких дней, пока я не осознал свою проблему.

Мне не нравилось, как сидели на мне уже изношенные кеды. Мне стало неудобно ходить, и я постоянно хотел их переодеть или снять. Так продолжалось, пока в один из таких дней я не снял их два раза на улице, потом на ужине и надел снова. Стало лучше. Почему-то именно три раза мне нужно было их снять и надеть ещё раз, чтобы прошла тревожность.

Я быстро перекусил, выпил четыре таблетки и одну спрятал в кармане брюк. Это тоже стало своего рода привычкой, но вместо того, чтобы успокаивать, она только усиливала моё напряжение. Я боялся, что меня вот-вот поймают на месте преступления и применят самые суровые меры за такой проступок, которые могут быть болезненными и пугающими.

— Молодец, — произносит женщина, и я резко вытаскиваю руку из кармана. — Снова не поел?

— Я съел бутерброды, — пожимаю плечами и вытираю руки о брюки. Она с подозрением осматривает меня и стаканчик, в котором раньше лежали таблетки.

— Ты всё выпил? — киваю. — Хорошо. Через пару часов можешь пойти прогуляться, а пока загляни к Барри, у вас назначена терапия.

Я снова киваю, и она уходит. Проверяю карманы и убеждаюсь, что действительно положил капсулу. Провожу рукой по волосам, которые снова отросли, и это начинает меня раздражать. Нужно срочно подстричься, пока они не отрасли, как у Коди.

Ещё я хочу попросить сменную одежду, потому что кажется, что на моих брюках бактерий больше, чем в столовой. Я столько раз вытираю руки о штанины, что удивляюсь, как они ещё не стерлись до дыр или не начали распускаться на нитки.

Даже сейчас, прежде чем постучаться к Барри, я тру руки об эти проклятые брюки! Я готов их снять и ходить без штанов, лишь бы уже избавиться от этого дурного цикла повторяющихся действий.

— Доброе утро! — поприветствовал меня брюнет, как обычно, сидя на своём месте с кружкой кофе в руках. Я узнал об этом по запаху. Однако, это уже стало привычкой для парня — постоянно пить кофе, и поэтому мне не составило труда определить, что находится в его любимой кружке.

— Доброе утро, — тихо говорю я и иду мыть руки. Кто знает, сколько людей прикасалось к дверной ручке? Возможно, раньше я не обращал внимания на такие мелочи, но после бессонной ночи моё отношение к ним изменилось.

— Ужасное утро?

— Ужасная жизнь, — вытираю руки бумажным полотенцем, которое заботливо подал мне Барри, и выбрасываю его в мусор. — Но если сравнить с твоим осунувшимся и таким усталым лицом, то у меня ещё не всё так плохо.

— Глядя на тебя, можно подумать, что ты только что вернулся из ада.

— Ты только что назвал меня чертом? — спрашиваю я, приподняв бровь, и пытаюсь сдержать улыбку.

— Это твоё заключение, — он делает глоток кофе, глубоко вздыхает и откидывается на спинку стула. — Как ты теперь себя чувствуешь?

— В целом, ничего не изменилось. По утрам всё ещё беспокоит головокружение, но тошнота не вернулась. Я передвигаюсь медленно, поэтому не могу самостоятельно оценить изменения сердцебиения. Однако, если сравнить с прошлым разом, то одышка проходит достаточно быстро. Ну, а что касается внешнего вида, то вы можете оценить его самостоятельно.

— Мне никогда не нравились твои серые лицо и глаза, — говорит он с лёгкой иронией. — Но я рад, что они не стали жёлтыми. Если бы ты проводил на улице больше времени, возможно, мы бы заметили ещё больше изменений. И ещё, — Барри разворачивает мою медицинскую карту, — Ты перестал есть.

— Ты знаешь почему. Я ничего с этим поделать не могу, — пожимаю плечами. Брюнет хаотично кивает.

— Понимаю, поэтому держи, — говорит он, протягивая мне небольшой бумажный пакет. — Здесь две тарелки, вилка и ложка. Не забывай мыть их перед едой. Ты принимаешь сильные антидепрессанты и седативные препараты, и тебе нужно питаться.

— Возможно, у меня просто нет аппетита из-за того, что я постоянно принимаю твои таблетки.

Барри свысока смотрит на меня. Я делаю глубокий вдох и занимаю такую же позу, как и он. Протираю слегка влажные ладони о брюки и складываю их на груди.

— У тебя пропал аппетит или ты действительно не можешь есть из общей посуды?

— Я действительно не могу есть из общей посуды, но и сильного голода не чувствую. Могу съесть немного, чтобы заглушить почти неощутимое чувство пустоты в желудке, и этого мне достаточно.

— Тебя не беспокоит, что ты перестал ощущать чувство голода?

— Нет, не беспокоит. Последнее, о чём я буду переживать, находясь здесь, — это то, что я не доел. Не стоит беспокоиться, Барри, — отмахиваюсь от него. — Всё в порядке, можешь быть уверен, что с моим пищеварением всё в полном порядке.

Он кивает, записывает что-то на чистом листе моей медицинской карты и переносит информацию в компьютер. Затем делает несколько больших глотков кофе, протирает стол и убирает бумаги на своё место.

— Тофранил у тебя?

— Да, — утвердительно киваю и достаю капсулу из кармана брюк. — Возьмёшь её себе? Я не смогу ещё раз закапывать её на западном дворе больницы.

— Я же говорил тебе, что их нужно смывать в унитаз, — его голос звучал слишком серьёзно, с лёгкой ноткой надменности и злости. Это заставило меня закатить глаза.

— Я помню, что ты мне сказал. Если я не принял меры, значит, у меня не было такой возможности.

— Боже...

— Ага, только он не поможет.

Я вышел из кабинета Барри после того, как он угостил меня шоколадным печеньем и уже привычным травяным чаем. Мы немного поговорили о моём состоянии, а затем он разрешил мне воспользоваться его телефоном, чтобы позвонить Коралии. Я не стал спрашивать, откуда у него её личный номер, и почему в его звонках рядом с именем девушки стояла цифра восемь. Конечно, они могут общаться, но меня больше всего удивило, почему они делают это так часто.

Я позвонил девушке не вовремя, так как она была на парах в колледже. Но она перезвонила мне буквально через несколько секунд и сказала, что отпросилась в туалет у преподавателя и у неё есть минут семь, не больше. Как всегда, она засыпала меня вопросами о моём самочувствии, а затем мы поговорили на общие темы.

Она рассказала, что сейчас готовится к семинару и два дня в неделю задерживается у своей подруги дома, что немного не радует Дастина, но он молчит и делает вид, что всё хорошо. Если верить словам девушки, а я не могу не верить ей, то парень сам приходит домой далеко не вовремя. Она тараторила так быстро, что я почти не успевал за её мыслями, но в общих чертах я уловил, что у неё всё хорошо.

С утра понедельника и до вечера пятницы Лия вся в учёбе и домашних хлопотах, а в выходные она уезжает к Дастину. Вопрос возникает сам собой: где они проводят своё время тогда? Всего лишь маленькое любопытство, но расспрашивать я не стал. Не моё это дело, где они проживают.

После обеда Барри заставил меня выйти на улицу и прогуляться. Даже находясь в лечебнице, я всегда с удовольствием вдыхал свежий воздух наступающего лета. Однако сейчас мне не хотелось выходить наружу. Мне казалось, что за мной наблюдают, и чувство тревоги мешало сделать даже несколько шагов.

Поэтому я сделал вид, что прогуливаюсь во дворе, а когда Барри отошел от окна в своем кабинете, я быстро вернулся обратно. Мне было спокойнее внутри, где каждый мой лишний шаг мог привести к гибели. Возможно, не моей, но я не был готов подвергать опасности Джоанну, особенно когда она перестала бояться себя.

Мне не хотелось, чтобы мистер Паркмент наказывал меня за мои шалости, издеваясь над блондинкой. Я заметил, что мои действия приводят к ухудшению состояния Джо, потому что Алджернон обращается именно к ней, когда не может наказать меня. Я не понимаю, почему он не наказывал меня или не проявлял достаточного внимания к моей персоне после той ночи, когда я пытался вынести девушку на руках из комнаты. Это успокаивало меня, но и беспокоило еще сильнее.

Когда я открыл дверь на свой этаж, то увидел мистера Паркмента, который медленно закрывал дверь палаты Джоанны. Я заметил, как он осторожно убрал какой-то предмет в карман своего белоснежного халата, оглядываясь по сторонам. Я наблюдал за его плавными и странными действиями, затаив дыхание.

Алджернон быстро записал что-то в свой маленький блокнот, сунул его в нагрудный карман, снова огляделся и посмотрел на меня. Он сделал нерешительный шаг в мою сторону и остановился. Мое дыхание участилось, а голова закружилась от переизбытка чувств. Мне стало страшно, ладони вспотели, и я захотел как можно быстрее убежать от его взгляда.

Он подмигнул мне и ушел, а я все еще стоял там, тяжело дыша и пытаясь успокоить свое тело. Я дрожал, как при лихорадке, сердце учащенно билось, и, кажется, я даже вспотел.

— Лестор? — меня дёргают за плечо. — Ты в порядке?

Я слегка приподнимаю голову и встречаюсь взглядом с озадаченным Барри. Он все еще держит меня за левое плечо и слегка сжимает его, и это приносит мне успокоение, словно даёт ощущение безопасности. Я киваю ему в знак благодарности, он отпускает мою руку и оглядывается за моё плечо, пытаясь понять, что вызвало у меня такой стресс.

— Ну что, погулял уже? — спрашивает он. Я вытираю пот со лба и обтираю руки о футболку. Мне становится неприятно от самого себя, я весь липкий и, кажется, от меня исходит неприятный запах.

— Можно мне в душ?

— Пойдём, — я почти бегу за своим другом. Кажется, это не входило в его планы, но я очень благодарен ему за то, что он позволяет мне пользоваться душевой в любое время. Если я сейчас не помоюсь, то сойду с ума и начну мыться в раковине своей палаты. А такое зрелище не понравится никому, даже мистеру Паркменту.

****

Благодаря Барри я сегодня плотно поужинал, насколько это возможно. Ерлин принесла тарелку макарон с невероятно противной, ужасной, отвратительной подливой с кусками мяса. Все слова, которые можно описать как «ужасное», идеально подходят для этого блюда. Поэтому я воспользовался двумя тарелками: на одну переложил макароны, а на другую — мясо, потому что оно выглядело так же плохо, как и подлива.

Тёплое молоко и овсяное печенье завершили этот своеобразный ужин, и я почувствовал себя сытым и довольным. Выпив четыре знакомые таблетки, я оставил на ладони красно-оранжевую капсулу. Всего одна маленькая таблетка могла уничтожить всё во мне. Из-за неё я стал живым трупом, и всё из-за того, что чем-то не угодил Алджернону! От злости я сжал её в руке сильнее обычного.

— Могу забирать? — спрашивает Ерлин.

Меня пронзает страх, когда я слышу её голос. Она пристально смотрит на меня, словно пытаясь разгадать мои мысли. Я уже давно знаю этот взгляд. Она медленно осматривает меня с головы до ног и задерживает свой взор на моих руках, в которых я крепко держу капсулу тофранила. Я сглатываю подступивший к горлу ком и замечаю, что мои руки слегка дрожат.

— Да, — киваю и кладу руки на колени. Я так и не решаюсь разогнуть их, что не остается без внимания от женщины.

— Лестор, — начинает она спокойно. — Я знаю тебя уже достаточно долго. Пожалуйста, выпей эти таблетки, иначе мне придётся помочь тебе сделать это.

— Я выпил все таблетки, — мой голос дрогнул, но я не отвел взгляд от Ерлин. — К чему эти необоснованные подозрения?

Она с улыбкой берет поднос с едой и баночку из-под таблеток. Я все еще держу руки в напряжении, но мне очень хочется вытереть их о штанины уже чистых брюк. Я нервничаю, и мне кажется, что капсула прилипла к моим пальцам.

— Тогда спокойной тебе ночи, — улыбается она и выходит за дверь.

После ужина Барри попрощался со мной. Его смена подошла к концу, и он, кажется, не хотел оставлять меня сегодня одного, без Коди. Сегодня была ночная смена Ерлин, но ни брюнет, ни сам Барри уже не могут выдерживать несколько ночных смен подряд. Только сейчас я понял, что они менялись, присматривая за мной. Благодаря этому я мог спокойно спать, общаться с Джоанной и без страха выходить в коридор или на улицу, пока не начал закапывать таблетки на заднем дворе больницы.

Я переоделся в одежду, похожую на пижаму. Она была серого цвета, как и вся моя ночная одежда — всегда только двух оттенков: серая или серая в белую полоску. Когда я только попал сюда, я не менял одежду и ходил и спал в одном и том же. Каждый раз, когда я после улицы садился на постельное бельё в одних штанах, меня охватывала лёгкая тревога, но апатия делала моё состояние безразличным.

Я снял кеды, поставил их слева от себя, завязал шнурки три раза и лёг. Свет в комнате всё ещё горел, и я знал, что Ерлин должна его выключить. Однако она не пришла ни через пять минут, ни через десять. Возможно, она задержалась на проверке в другой палате с другими пациентами.

Я встал, развязал шнурки и надел кеды. Потом снова снял их, надел и снял. Надевал, снимал и снова надевал. Моё сердцебиение участилось, когда я встал с кровати и увидел перед собой мистера Паркмента.

— Почему ты не ложишься? — спрашивает он, и я с трудом сглатываю. В руках я сжимаю края своей футболки.

— Вот хотел укладываться, — говорю я, садясь на кровать. Он кивает и подходит ближе. Я замечаю, что он как-то неестественно держит правый карман своего халата. В этом кармане я вижу очертания маленького предмета, но не могу разобрать, что это. Подняв голову, я смотрю на мужчину. Он смотрит в окно, но всё ещё пытается удержать предмет в кармане.

— Ты стал выходить на улицу, молодец.

Я молча киваю. Не в силах произнести ни слова, я внимательно слежу за каждым его движением, стараясь уловить малейшее изменение в его настроении или поведении. Однако он стоит неподвижно, и выражение его лица остаётся неизменным. Задумчиво глядя в окно, он не обращает на меня никакого внимания.

— Стал более внимательным.

Я снова киваю. Его длительные паузы и спокойный, но одновременно устрашающий тон пугают меня. Я тихо выдыхаю, мне кажется, что с каждой его фразой я переставал дышать. Он заставлял меня нервничать сильнее, чем кто-либо другой.

— Стал ходить на психотерапии.

Я кивнул. Снова. Отвечать ему не имело смысла, он словно говорил сам с собой, не глядя на меня. Он перечислял факты, словно желая подтвердить свои мысли, и ему не нужны были мои ответы. Он давно уже всё знал.

— Стал врать, что пьешь таблетки.

Он повернулся ко мне. Не успев опомниться, я уже срываюсь с места, стремясь как можно скорее скрыться. Мне нужно попросить о помощи и позвонить Барри, Коди или брату. Я просто хочу оказаться в безопасности.

Внезапно рука мистера Паркмента резко дергает меня за шею, и я чуть не падаю, но он крепко удерживает меня. Его тяжёлое дыхание сдавливает меня, и я ощущаю его на себе.

— Не надо, — произношу я едва слышно. Он достает из кармана шприц. Мое тело сотрясает дрожь, я пытаюсь вырваться, но его хватка на моей шее становится только сильнее. — Не надо!

****

Я не могу пошевелить ни руками, ни ногами, губы пересохли. Голова словно налилась свинцом, глаза не открываются. Желтый свет единственной горящей лампочки бьёт прямо в лицо.

Я попытался повернуть голову, но не смог. Мне кажется, что её привязали к чему-то, или же мне просто не хватило сил. Не понимаю.

Я жмурю глаза, свет начинает давить и раздражать. Пальцы рук сгибаются и выпрямляются, они ледяные. Мне нужно потереть их об брюки, чтобы согреться. Я тяну руку, но также не могу пошевелить ею. Я привязан.

Дыхание участилось, страх заполнил моё сознание, когда я осознал, что привязан и нахожусь не в своей палате.

К моим вискам прикладывают что-то холодное, и я вскрикиваю, но слышу только собственное мычание. Мои губы кажутся слишком сухими, и только сейчас я замечаю, что по подбородку стекают слюни. Мне нужно их вытереть, а также принять душ. От окружающей обстановки и осознания того, что последним, кого я видел, был мистер Паркмент, меня начинает трясти.

— Всё готово, — раздается женский голос, и я, словно под действием пружины, вжимаюсь в кожаное кресло. Веревки легко скользят по его поверхности. Я пытаюсь вырваться, но сил нет. Однако охватившая меня паника дает мне возможность сделать еще два резких рывка вперед.

— Благодарю вас, — раздался надо мной довольный голос мистера Паркмента, и я, вздрогнув, открыл глаза. Его самодовольная улыбка испугала меня даже больше, чем окружающая обстановка. — Это замечательно, что вы пришли в себя самостоятельно, Лестор.

Я мычу в ответ на его колкие фразы, которые он произносит с напускным беспокойством, но при этом в его глазах ярко горит триумф.

— Ты здесь не один, будь вежлив и поздоровайся, — говорит он, отворачиваясь от меня, надевает перчатки и берёт ватку.

Я медленно поворачиваю голову и вижу Ерлин, стоящую слева от меня. Она держит руки за спиной, а её глаза опущены вниз. Она явно не ожидала такого поворота событий. Но когда женщина отходит, я замечаю Джоанну, лежащую в такой же позе, как и я. Её глаза открыты, но сейчас они полны жизни. Она смотрит прямо на меня, и я чувствую, как пелена слёз собирается у меня на глазах. Я несколько раз моргаю, чтобы не расплакаться перед ней. Её вид выражает усталость, но она не боится, словно всё это для неё привычно. Однако сейчас, когда она смотрит на меня, я замечаю, что она переживает.

— Если бы ты, Лестор, продолжал принимать тофралин, то не оказался бы сейчас здесь, — я не смотрю на него, не могу отвести взгляд от девушки. Мне страшно за неё, она слишком спокойна. Не дергается, когда Ерлин смачивает ей виски, как делала это со мной. Джоанна не реагирует, когда на неё надевают кожаный ремень и присоединяют к нему две трубки, которые затем введут в устройство, расположенное между мной и девушкой.

Я чувствую, как ремень скользит по моему лбу. Меня охватывает паника, и я начинаю двигаться ещё сильнее. Веревка больно стягивает запястья, когда я пытаюсь отпрянуть. Я пытаюсь кричать изо всех сил, но понимаю, что никто не услышит меня.

— Я долго не мог понять, почему ваша ситуация только ухудшается, а вы двое не можете найти исцеление, — его голос становится громче, когда я пытаюсь вырваться. — И потом я осознал: одна из личностей Джоанны не в силах отпустить тебя, Лестор, так же как и ты её. Вы словно не можете существовать друг без друга, подпитываясь отрицательной энергией, и ваша болезнь прогрессирует, когда вы вместе. Всё, чего ты пытался избежать, отрицал и скрывал, находится в Джоанне, в одной из её личностей, которую, к сожалению, мне не удалось устранить. И тогда я начал сомневаться в себе. Возможно, я не такой уж хороший врач, если не могу помочь своим пациентам? Мне необходимо предоставить вам возможность вылечиться самостоятельно. Я снова даю вам шанс выбрать. Шанс на исцеление. Вы должны осознать, что не сможете существовать как единое целое. Вы будете лишь брать друг у друга частичку того, что необходимо для жизни, и это лишь ускорит ваше схождение с ума. Вам необходимо понять, что только один из вас сможет жить. Либо ты, Лестор, либо Джоанна. Лишь одна личность сможет существовать, пока другая не переродится. И тогда вы встретитесь уже по-другому, сможете заново познакомиться и стать новыми друг для друга людьми. Перерождение — вот оно! А мне никто не верил...

Его слова остановили меня, и постепенно я осознал его намерения. Я понял, что он всё это время наблюдал за нами, выжидал, чтобы понять, кто из нас больше подходит для его опыта.

Я повернул голову и увидел Джоанну, она плакала, глядя на меня, и её слёзы оставили в моём сердце острую, колющую боль. Она тоже всё осознала и поняла, что на этот раз нас никто не услышит.

Острая боль пронзает всё тело, и я не могу сдержать крик. Кажется, что миллион иголок впиваются в меня, и с каждой секундой эта боль становится всё сильнее. Пальцы рук сжимаются в кулаки, а боль продолжает нарастать.

Мне кажется, что моё тело начинает гореть изнутри. Меня охватывает жар и холод одновременно. Сердце бьётся очень быстро, но дыхание остаётся ровным. Я кричу ещё громче, когда чувствую, как что-то тёплое стекает по моей шее. Руки напряжены до предела, боль становится невыносимой.

Хочу повернуть голову и увидеть Джоанну, но моё тело не слушается меня. Оно напрягается ещё больше, и меня начинает тошнить. Вкус собственной крови на языке вызывает рвоту. Боль становится всё сильнее, белый шум в ушах давит на виски.

Я хочу выдернуть руки, но резкая боль в ногах останавливает меня. Вкус железа усиливается. Глаза напрягаются, и мне кажется, что яркий жёлтый свет светит прямо в лицо. Слишком больно.