Глава 11

Ночь опустилась на лагерь, словно тяжелое покрывало. Воздух стал гуще, и каждый шорох отзывался внутри ушей, будто кто-то шептался с тенью. Гибкая Лиана лежала на белоснежной шкуре, которую Вождь лично отдал ей — в знак признания. Мех был мягкий, слишком чистый, почти лишённый запаха, как будто кто-то вываривал его до безупречной стерильности. Он не грел, он пугал.

Она пыталась уснуть, но мысли зудели в голове, не давая покоя. Образ серебристого кота стоял перед внутренним взором, точно неуловимый призрак — гордый, высокий, глаза как затянутое льдом озеро. А рядом... ещё один. Тёмный, с белыми пятнами. Они были там, на краю света — или просто в её сознании?

Может, это был свет солнца? Или мираж от усталости? — думала она, перекатываясь с одного бока на другой. — Или… это всё-таки было настоящее?

Тело было уставшим, но сердце — настороженным. Она вздохнула, попыталась отпустить мысли. Вскоре дыхание выровнялось. Мягко, как вода в реке, подхватил её сон, унося прочь в тишину.

В это же время, глубоко под землёй, где стены логова были покрыты густым мхом и старыми метками когтей, Вождь вышел из своей тени. Он тихо окликнул двоих котов. Один — чернопалый, с уродливым надломанным ухом. Второй — бледно-серый, со шрамами на груди.

— Ты слышал, как она описала отца, — прошипел Вождь, голос его был ровным, но от этого ещё страшнее. — Высокий, с гладкой шерстью, янтарные глаза. Голос — тёплый.

— Мы слышали, — коротко кивнул Чернопал. — У меня есть мысли. Один одиночка живёт на западе. Ближе всех подходит под описание. Ловит у пруда. У него два глаза — как мед.

— Приведите его. — Голос Вождя стал ледяным. — Или... хотя нет. Пусть он не дойдёт до рассвета. И запах замаскируйте. Чтобы выглядело, как нападение чужаков.

— Она поверит? — спросил Шрам.

— Она должна поверить, — усмехнулся Вождь. — Мы дадим ей "правду", которую она ищет. Она станет одной из нас. Совсем.

Ночь глубоко укрыла лес. Луна скользила за облаками, как коготь за туманом. Коты крались бесшумно, тени среди теней. Они нашли его у пруда, как и ожидали. Одиночка сидел у воды, ловил рыбу. Он даже не успел обернуться, когда когти вонзились в его спину.

Он боролся. О, как он боролся. Но против двоих не справился.

Кровь залила листья. Янтарные глаза потускнели. Лужа у берега приняла его молча, как приняла бы и любого.

— Всё. — Чернопал облизал лапу. — Теперь — замаскировать.

Они вывалялись в ольхе, натаскали сухой листвы, оставили следы чужаков — как будто это был набег. Всё было продумано.

К рассвету тело уже лежало у границы лагеря. Замаскированное. Подброшенное.

А Гибкая Лиана всё ещё спала. Глубоко, неподвижно, дыша ровно на белой шкуре. Она не знала, что ложь уже начала прорастать в корнях её судьбы.

И тень от Вождя — становилась длиннее.

***

Когда ночь была на излёте, и первые струйки рассвета только начали окрашивать край неба в бледное золото, Вождь вышел из своей тени вновь. Его глаза мерцали, как угли в золе. Он медленно поднялся на лапы и, не издавая ни звука, направился к краю лагеря, где дремали дежурные.

— Вы двое. И ты, — он указал хвостом на третьего, пятнистого кота с проницательными глазами. — Проверьте границы.

Коты поднялись почти сразу — сон мгновенно улетучился. Вождь приблизился, и, словно ветер, прошептал им прямо в ухо:

— На юго-западной границе вы найдёте тело. Молча заберите его. Несите сюда. Без следов. Без слов. Без следов когтей — как будто он просто пал. Всё понятно?

Коты переглянулись. Один, казалось, хотел что-то спросить, но взгляд Вождя вогнал его вопрос обратно в горло. Они лишь кивнули и исчезли, словно растворились в тени рассветного леса.

Путь занял немного времени. Они шли быстро, слаженно, без разговоров. Лес медленно просыпался. Где-то по веткам скакали белки, шуршали листья, прохладный туман обвивал лапы, как живое существо. Но в воздухе витало что-то иное — тревожное, тяжелое.

И вот, у границы, как им было велено, они нашли его. Он лежал на боку, будто спал. Глаза его были закрыты, и только кровь, высохшая на траве, выдавала правду. Янтарные глаза уже не светились. Мех аккуратно подровнен. Ни одного ранения, кроме смертельного на груди. Как будто... он сам захотел умереть здесь.

— Почти как в описании, — прошептал один из котов. — Боги, как будто она сама его описала.

— Молчи, — рыкнул другой. — Не здесь.

Они аккуратно обернули тело листьями, зацепили его за плечи и поволокли обратно — медленно, стараясь не оставить ни следа насилия. Всё должно было выглядеть… естественно. Или как несчастный случай. Или нападение чужаков. Главное — чтобы Гибкая Лиана поверила.

К рассвету, когда первые лучи уже начали лизать край поляны, где стоял лагерь, отряд вернулся. Они прошли через туннель молча, и положили тело у самого входа в логово. Вождь уже ждал их, как будто и не уходил вовсе. Его глаза на мгновение вспыхнули — не страхом, не болью, а чем-то диким, удовлетворённым.

— Уходите. Быстро. — Он махнул хвостом.

Тело было аккуратно прикрыто, чуть тронуто мхом. Запах чужой, нанесённый котами заранее, смешался с настоящим запахом крови. Всё было готово.

А Гибкая Лиана всё ещё спала. Мягко покачиваясь на меху, в своей ложе из белой шкуры, она дышала спокойно, почти по-детски. Уши чуть подёргивались — возможно, снился сон, тёплый, полный света. Или, быть может, её подсознание уже чувствовало приближение беды.

Но пока что она была в неведении.

Пока что всё было ложью — тихой, вязкой, обволакивающей, как туман. И каждая ниточка этой лжи медленно обвивала её сердце.

***

Лагерь дышал утренней тишиной. С первыми лучами солнца жизнь только начинала просыпаться — птицы шептались на ветках, ветер осторожно перебирал листья кустов, где-то вдалеке мяукнул котёнок. Но в центре логова всё ещё царила неподвижность.

Гибкая Лиана спала на белой шкуре, свернувшись туго, как будто пытаясь спрятаться от всего мира. Сон её был беспокойным — веки подрагивали, усы едва заметно шевелились. Казалось, она видела что-то важное… что-то почти забытое.

И вдруг — раздался голос.

Тихий. Глухой. Почти срывающийся.

— Гибкие Лианы… — голос Вождя, обычно полный уверенности, в этот раз звучал иначе. Он стоял у входа, не крича, не навязываясь, словно боялся сломать хрупкую вещь.

Кошка дёрнулась, подняла голову, сон ещё цеплялся за её разум, как туман. Она посмотрела на него, глаза полусонные, неуверенные.

— Что?.. — едва прошептала она, приподнимаясь.

Вождь сделал шаг вперёд. Его морда была спокойной, но взгляд… в нём было нечто тяжёлое, будто он нес груз, который не должен был нести.

— Он здесь… — сказал он тихо. — Возле входа в лагерь… твой отец…

Он на мгновение закрыл глаза. Не ради паузы. А будто собирался с силами.

Гибкая Лиана резко расправила плечи. Сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать. Всё внутри неё вспыхнуло, взорвалось.

— Где?! — прорычала она и сорвалась с места.

Она выбежала наружу, земля под лапами казалась чужой, словно мир стал зыбким. Её хвост скользнул мимо Вождя — и он чуть опустил голову, не из злорадства, не из победы, а как будто его собственное сердце давило на грудь.

Он остался в тени.

А она — выбежала на свет.

И увидела.

Под кустами, на краю лагеря, в густой траве, лежал кот. Он был крупным, с густой серо-бурой шерстью, с теми самыми полосами, что она видела во снах. Он казался… почти настоящим.

Почти…

Её дыхание сбилось. Она остановилась, потом пошатнулась, и шагнула вперёд. Лапы будто не чувствовали земли. Мгновение — и она упала рядом с телом. Мордочка уткнулась в шерсть.

— Папа… — прошептала она. — Я… нашла тебя… ты здесь… правда…

Но дыхание не ответило ей. Грудная клетка не поднималась. А запах… был не тем. Он был скрыт, заглушён, но не живым.

Слёзы побежали сами собой. Она дрожала, прижимаясь, будто хотела вжаться в эту фигуру, вернуть ему тепло, выдохнуть в него жизнь.

Коты, стоявшие позади, молчали.

А Вождь вышел из тени. Он смотрел на неё, и его глаза были полны тихой скорби. Он ничего не сказал. Не приблизился. Только стоял, и смотрел.

Гибкая Лиана не видела этого взгляда.

Но, если бы обернулась — она бы не нашла в нём торжества.

Только печаль.

Настоящую… или сдержанную.

***

Она лежала рядом с телом, не двигаясь. Мир вокруг будто исчез. Звуки, свет, запахи — всё померкло. Осталась только шерсть отца под её щекой, уже холодная, лишённая тепла жизни, которая когда-то согревала её во снах.

— Папа… — шептала она снова и снова, голос срывался, словно она пыталась уговорить его проснуться, вернуть хоть одно слово, хоть один взгляд.

Лапа осторожно коснулась её плеча. Тёплая, живая. Гибкая Лиана дёрнулась, оглянулась — Пепельник.

— Лиана… — он говорил мягко, почти неслышно. — Прости. Мы… не знаем, кто это сделал, но… мы с тобой. Ты не одна.

Рядом появился Солнце, его янтарные глаза были не таким яркими, как обычно. Он молча опустился рядом, прижав уши. За ним подошёл Крем, его хвост дёрнулся от волнения, и он, не зная, что сказать, просто положил перед ней охапку свежей душистой травы — как будто это могло хоть немного облегчить её боль.

— Он заслуживает место… — тихо произнёс Крем. — Настоящее место. Где будет покой и солнце…

Гибкая Лиана приподнялась. Глаза её были покрасневшими, полными слёз, но в них появилось что-то твёрдое. Решимость. Принятие. Боль не ушла, но она больше не бежала от неё.

— Помогите мне… — прошептала она. — Найдём ему место. Там, где будет хорошо. Где он сможет отдыхать.

— Конечно, — кивнул Пепельник.

— Мы с тобой, — добавила мягкий женский голос.

Незнакомая кошка, тёмно-рыжая с золотыми глазами, вышла из тени. Лиана не знала её имени, но в ней было что-то тёплое, почти материнское. Она склонила голову.

— Я знаю одно место… к югу от лагеря. Там мягкая земля, и много цветов. Мой брат лежит там. И его навещают бабочки.

Кошка кивнула. Всё внутри неё сжималось, но в этом было нечто святое. Что-то, что нельзя отдать страху.

Они понесли тело. Медленно. Вчетвером — Пепельник, Солнце, Крем и рыжая кошка. А Лиана шла впереди. Она вела их, хотя её лапы дрожали. Хвост опускался вниз. Уши были прижаты. Но она не остановилась.

Путь был недолгим, но каждый шаг — как удар в сердце.

Когда добрались до поляны, солнце стояло уже высоко. Его лучи падали сквозь листву, играли на шерсти, на земле. Всё вокруг было живым, и от этого только больнее — потому что одного дыхания в этом мире больше не было.

Они вырыли неглубокую яму под раскидистым кустом.

Гибкая Лиана в последний раз коснулась мордочкой отца. — Прости, что не нашла тебя раньше. Прости, что ничего не помню. Но я буду помнить. Отныне. Навсегда.

Они закрыли яму. Сверху Лиана положила три цветка, что росли у края — синие, как вечернее небо, и белые, как шерсть её отца.

Коты не спешили уходить. Они стояли рядом. Никто не говорил лишнего. Никто не торопил.

В тот день Гибкая Лиана поверила в смерть отца. И в эту веру вошла печаль — и сила.