Глава 20

{Мэтью}

Минуло три года с тех пор, как не стало дяди Джона. Осторожно, на ощупь, сжимая пальцами край стола словно опору, которая не даст мне упасть в зияющую бездну, я обхожу уродливый сгусток сумрака, стоящий на страже дорогих воспоминаний.

Прикосновение прохладных губ к моему лбу, вес и тепло руки на моих плечах, когда он крепко сжимал их в порыве одобрения, и взгляд, который не хватит сил описать... А еще, еле уловимый успокаивающий запах родного человека. Я звал его Джулем. И это не дань моде на все французское, и не переделанное на английский манер имя Жуль. Нет, это Джулай (*англ. July июль), прозвище, что закрепилось за ним в творческой среде, так славно ему подходившее. Для меня же оно до сих пор прогрето июльским солнцем.

Наши прогулки: погожие дни, накатывающие удары освежающего ветра, блестящие после слепого дождика кроны деревьев и калейдоскоп подрагивающих на мостовой пятен из теней и света. Под незатейливые мелодии уличных музыкантов, от лотка с мороженным до Роттен Роу, обеды в Гаррике, где обитали страстные и творческие личности, не умеющие держаться за столом, и от их жестикуляции, громких речей и внезапного смеха это место становилось только еще прекраснее. А после театр. В Друри Лейн мы попадали со служебного входа, где близкий друг Джула, сам мистер Августус Харрис, знаменитый актер и известный антрепренер, шутливо нареченный прессой Друриоланусом, встречал нас. Мы тихонько пробирались к местам в ложе бельэтажа, располагаясь вплотную к важным джентльменам театрального руководства, и чуть дыша, из-за их широких спин, обтянутых фраками и напомаженных голов, я следил за действом, чувствуя себя на вершине мира, одним из избранных.

Когда Харрис отсутствовал и мистер Барро прискорбно разводил руками, а карманы наши были почти пусты, Джул, не желая сдаваться, брал самые дешевые места на галерке, и, слившись с толпой «поднебесной», мы свистели и выкрикивали «бууу» и топали или комментировали происходящее, подбадривая актеров и отчаянно хлопая.

Как же я ликовал, переступив порог гримерной впервые! Наконец-то я оказался по ту сторону занавеса легендарного театра, и таинственные закулисные пространства постепенно становились моими. Очень скоро грим испещрили дорожки пота и слез, а ореол сказки утоп в рутине репетиций, актерских склоках и обшарпанных коридорах, но энтузиазм переполнял меня и скрашивал будни, а азарт перевоплощения и счастье оваций затягивали на сердце любую ссадину.

Я снова здесь. Сами стены, и запахи, и звуки, все пробуждает и расшатывает светлые и грустные, щемящие до боли воспоминания.

За туалетным столиком общей артистической уборной, пытаясь отстраниться от непривычного и грубоватого гвалта едва знакомых ребят американской труппы, стираю с лица густой слой грима. Капля свиного жира, и краски сходят с кожи, пачкая лоскут ветоши.

Мой образ пышет розовощекостью. Да, да, в этом водевиле и пение, и танцы, и речитативы! Друриоланус решил разнообразить репертуар. Скоро будет гастролировать итальянская опера, а под Рождество французская пантомима.

Представления пользуются успехом: народ любит посмеяться над простенькими и вульгарными шутками. И, конечно, всем интересно поглазеть на американцев.

Чтобы не попасть в водоворот гастрольной неразберихи, гримировальные принадлежности приходится всегда иметь при себе: колд-крем, телесно-розовый в крупной склянке, лейхнеровский толстый кремовый карандаш и тонкий черный, румяна, пудру и несколько кистей. А в этот раз еще и сорочки, сапоги и брюки потребовались, и хорошо, что они сохранились от ранних ангажементов. Сюртуки и камзолы выдали не по размеру, большие - обычное дело для театра среднего пошиба - и чтобы выглядеть хорошо, я придумал надеть под них исподнюю и второй жилет. Вот только на сцене это прибавило мне мук — пот полился еще пуще.

— Поживее, малой, поживее! — раздраженно ворчит престарелый первый комик труппы, раскладывая свои склянки рядом с моими под шумное сопение. Я, молча, отодвигаю стул, и его грузное тело плюхается и обтекает приставленный табурет.

— Славно отыграли, — басит толстяк, расправляя салфетку на груди и устраиваясь у зеркала. Его голос густ и слегка сипит: в нем истерзанность криком и привычка к вечернему бренди. — Эти ящики для костюмов, Джимми, оказались никуда не годны. А в твоей-то шляпе, слышал, мышь проела дыру. Чертов корабельный трюм! Стоило ли оно того, волочиться в такую даль?!

— Да, Лью, — усмехается Джим, кивнув, — издержки велики. И бедняга Фрэнки слег. Выкарабкается ли до нашего отъезда?!

Я замечаю на себе мимолетные тревожные взгляды. Труппа привезла шестнадцать пьес, и Фрэнк Хобарт, которого мне пришлось заменить, был задействован во всех. Реплики надобно было осилить за несколько дней, сумасшедший график, неразбериха и из рук вон никуда не годная организация.

Угораздило же меня подвязаться на амплуа актера различных жанров в этом иностранном балагане! Из любопытства ли или желания быть полезным пока основной состав и мои друзья отправились колесить по стране. Жалованье едва ли в половину моего обычного, да и поди выбей его с заморского антрепренера.

— Эй, о чем замечтался, англичанин? — интересуется парнишка, слегка ударив меня в плечо. — Идешь с нами в паб пропустить стаканчик другой?

— Хмм, пожалуй нет, — тихо отвечаю я, — настроение не задалось.

— Холи Молли! Ну, так дело не пойдет!

— Да ну его, оставь малого, с ним каши не сваришь. Зеленый он еще!

Проглатываю молча, и с еще большим нажимом принимаюсь очищать лицо.

От моего излишнего рвения, мерзкие темные пятна под глазами разливаются только гуще. Черт! Переметаюсь к умывальнику, и, мокнув чистой ветоши в холодную воду в тазу, прикладываю к щекам. Не смывать бы грим никогда, носить его как маску, всегда и всюду, чтобы никто не видел проступающей гнильцы на моем лице!

Постылая болезнь снова вернулась и, вероятно, отрава уже подобралась к мозгу, коли случился приступ. Именно в Герберт Холле моя слабость выставила себя на показ, когда я старался изо всех сил выглядеть как можно более респектабельным и здоровым! Диву даешься: презренное срамное место, помещенное в самом низу способно истощать силы всего естества и производить отраву, добираясь до самого верха, благородного венца человеческого тела — corona nobilis corporis humani, как любил повторять учитель латыни — мозга.

Не хотелось признаваться себе, но новое знакомство — столь желанное и ценное для меня — обострило недуг. Мысли заполнили виды и запахи высоких цветов оттенков неба и рук их трогавших, горьковато-древесного аромата с примесью нот табака и необычайно мягкого взгляда и голоса. Почему он так добр и терпелив ко мне? И почему вся эта благодать будто падает от сердца тяжелым и теплым комом в низ живота?

Его спасение меня от припадка чуть не обернулось моей же ужасной и позорной смертью, бессовестно откликаясь в моем мужском естестве, и вот-вот могло стать явным, если бы не огромное усилие над собой. Незнакомые и крайне приятные ощущения захлестнули меня. Никто не притрагивался ко мне так никогда. Мальчишкам не нужны ласки, они придуманы для девчонок, разве нет?

С тех пор я будто постоянно обернут в щекочущую негу прикосновений, наш разговор - подложка под всем, что бы я ни делал, а воспоминания его взгляда и тембра голоса просочились под кожу, в самое нутро, приятно и тревожно учащая дыхание.

Прознай мистер Пикетт о моей извращенной натуре, он никогда бы не захотел меня видеть снова! В щеки ударяет краска от одной только мысли.

«Это» произошло ночью, в полудреме-полубреду. Его голос вкрадчиво звучал неразборчивым эхом, прикосновения вторились и множились моим воображением, расходились, ползли вверх по руке до шеи и спускались вниз, обтекая спину, ягодицы, ноги. Будто кожа сама подхватывала их, распространяла и ощущала уже повсюду. По телу разливался жар, пот катился между лопаток. Ладонь потянулась освободить окаменевший орган от невыносимого напряжения, начавшего причинять боль. Непреодолимая тяга к разряду ввела мою руку в жесткий ритм. И тело взорвалось. Взорвалось агонией, феерией порочного счастья, отравляющего мое бедное, измученное тело. Перед глазами побелело. В облегчении и слабости я сразу же упал в приятный целительный сон. И только утром, когда наш Джэк, что и за моего камердинера и за лакея и за дворецкого, принес мне кувшин воды и свежее полотенце, случившееся пробилось в мое сознание резким щелчком. Дождавшись, пока слуга поставит предметы на умывальник и раздвинет гардины, я сразу же отослал его вон и, соскочив с кровати, осмотрел простыню. 

Легкие занавеси колыхались над приоткрытым окном, консольные часы переводили стрелки под цоканье механизма, а я досадливо глядел на небольшое белесое пятно на простыне. Доложит ли Пегги матушке? Да и заметит ли? Пожалуй. Стыда не оберешься. В прачечную снесет только в начале следующей недели и к тому времени уже пятно проявится отлично. Более осознанное совершение греха самоудовлетворения, по крайней мере, избавило бы меня от позорных следов. Уж я знал как их предотвратить. Содрав с кровати простыню, я застирал ее в умывальном тазу и развесил на спинке кровати. 

Худо-бедно расправившись с уликой, я подошел к зеркалу, чтобы отыскать новые изменения в своем лице: еще больше бледности, еще больше темноты под глазами. Статья мной выучена наизусть. Брошюра гласит, что неминуемы судороги, эпилепсия и помешательство, а к ним еще кладь тяжких и смертоносных хворей, которые, если и не убьют, то рано или поздно настолько изуродуют наружность, что каждый только взглянув на меня, будет знать о моем пороке.

Увы, я баловался с ранних лет. С тех лет, которые едва помню. Некая чесотка поразила мои члены в младенчестве, и зуд надоумил несмышленое дитя на рукоблудие. Пока нянечка не застала за делом. Меня отправили каяться стоя коленями на горохе в углу детской с наказом без устали читать вслух «Отче наш». И сразу же викарий, что посещал наш дом каждую неделю и угощался чаем, был уведомлен матушкой о моем грехопадении. Впервые он предстал передо мной так близко и посмотрел мне прямо в глаза. Речь его была долгой и взволнованной, но я не понимал ни слова. А после явился врач. Его седая голова с расширенными глазами склонилась надо мной, и он просто сказал, что я непременно скоро умру, если не перестану трогать себя. На мою промежность надели приспособление из кожаных ремней. 

Сначала я плакал и дергался, как пойманный в капкан зверь, но вырваться не мог и затаился, смиренно принимая на теле этот странный и неудобный предмет, снося натертости, доходившие до кровоточащих ранок, куда нянечка позже стала прикладывать фланелевые подушечки и сделала мою жизнь немного радостней. Несколько месяцев этой пытки, и я действительно не притрагивался к себе много лет, пока тело не взбунтовалось. Теперь уже плоть будто начала накапливать яд, который было необходимо сбрасывать, выливать из себя, как только резервуар переполнялся. Я ничего не мог поделать.

Я слишком рано пристрастился. Быть может, поэтому мозг успел выучить этот извращенный путь облегчения, ведь другие как-то справляются с навязчивым инстинктом!

От чего? Если же это болезнь, происходящая от несдержанности, почему так устроена работа тела? И почему самая постыдная часть его, отвечающая за испражнения в такой близи от зачатия нового человека, и там же самое сильное наслаждение, которое способна дать плоть? Разве зачатие человека не должно быть благородным и чистым таинством? Господи! И почему оно идет бок обок с грехом? Всё это мучает меня безответно, а мои рассуждения уводят лишь в еще более глубокие дебри размышлений, запутавшихся в понятиях вины, жизни, здоровья, морали!

Джул, мой дорогой Джул! Прости, я снова подвел тебя!.. Но ты и сам слишком часто терзал меня! Внезапные долгие отъезды, вспышки раздражения и гнева, а после уныния и отрешенности, и то, последнее, о чем я не позволяю себе вспоминать.

Короткий стук и сразу же последовавший скрип заставляют всех оглянуться. Из слегка приоткрытой двери появляется девичье лицо. Одна из дамских костюмерш.

— Хэй! Как делишки, Модди? — бросает Джим, с интересом развернувшись к ней.

Та хитро оглядывает нас и останавливает на мне задорно-озорной взгляд.

— Мисс Лилли просила вас подойти. Ее пригласили в благородный дом, и корсет требует особой сноровки, а у меня не хватает сил затянуть как следует.

Лицо Джима расплывается, толстяк бурляще закашливается, сотрясаясь всем телом.

— Почему меня? — сглатываю я, слыша учащенный стук своего сердца. — Есть ребята и посильнее. Вот, Джим, точно сильнее.

— Иди, иди, — подталкивает он меня. — Твоя очередь. 

Парни смеются, а я заливаюсь краской, и ноги мои деревенеют.

Я — в кальсонах и рубашке, с воспаленными после снятия грима веками и неуложенными волосами — пыхтя, втискиваюсь скорее в брюки.

— А дама-то будет в неглиже!

От этой скабрезной ремарки мне становится значительно хуже.

Но что поделаешь, отступать некуда, засмеют! Преодолев коридор, я робко стучусь и после одобрительного «войдите», просачиваюсь в грим-уборную.