Глава 19

{Грегори}

В плену приятного наваждения я не сразу замечаю, что мой помощник порядком задержался у полки, листая некий фолиант. Я окликаю его.

— Да, сэр, иду! — отзывается он, живо пытаясь запихнуть находку на место. — Ох, простите, я еще не привык, что могу называть вас по имени, простите!

— Интересная вещица? Поделитесь со мной, друг мой, ну, что там у вас? — прошу я.

Спенсер колеблется, затем снова достает книгу и нерешительно подходит ко мне.

— У вас есть копия "Поэмы Региус" от тысяча пятьсот тридцатого года со вступлением и печатью ордена на титульном листе? — проговаривает он с плохо скрываемым волнением.

— Что ж, да, — отвечаю я, развеивая остатки эротической фантазии и радуясь тому, что находка оказалась вполне безобидной.

— Но я отчетливо помню, что манускрипт признали масонским только в нашем веке! Значит, ведь, не было доказательств! А у вас, вот оно, и печать и подпись магистра!

— Не думал, что вы интересуетесь подобными вещами!

Юноша эмоционально трет висок, аккуратно перелистывает страницы, предваряющие текст, вступление, и открывает первую главу. 

— Я помню начало, а дальше не особо, — произносит он с несвойственным ему напряженным скрипом. — Смысл в том, что Евклид вложил сакральную геометрию в масонство, чтобы дети благородных семей изучили науку...

Уловив немой вопрос в моих глазах, он продолжает тише, с усилием и внезапной грустью.

— Дядя Джон любил загадки и скрытые смыслы. Я много болел, и он садился у моей кровати, рассказывал истории и показывал книги, очень интересные и необычные, с множеством иллюстраций, пытался меня развлечь. Там были символы и аббревиатуры обществ. А в одной объяснения и ключи с алфавитами к закодированным посланиям, которые оставляют опечатками и анаграммами. Мы с дядей разбирали «Анатомию Меланхолии» и «Первое фолио» Шекспира как головоломки, и даже придумали собственный шифр!

Мальчишка на время замолкает, безысходно глядя в пустоту. Подобное меланхолическое отторжение я наблюдал в нем в день нашего знакомства.

— Я тогда увлекся тайными обществами, — продолжает он, «вернувшись» ко мне, — читал любую периодику, что попадалась под руку. И я уже давно потерял интерес к этой теме. Но у вас такие редкие, потрясающие книги! У вас и вправду необыкновенная коллекция!

— Присядем, — предлагаю я, указывая на софу.

— Они достались мне в наследство, — нехотя объясняюсь я. — Многие я даже не открывал. Так что, вы более подкованы, чем я.

Мои слова — двойственный щит, прикрывающий одну из подспудных линий моей жизни, в которой я не хотел бы признаваться малышу. Только пустоголовые адепты-новички кичатся своим нулевым градусом. Впрочем, и сам малыш не так-то прост.

— Да, я понял, что Герберт Холл — дом наследственных масонов, точнее, розенкрейцеров? — осторожно подмечает мальчишка. — Судя по распятым розам и повторяющимся вензелям «Р. К.», я их, правда, не сразу разобрал потому, что они крепко стилизованы. А зал библиотеки — масонский храм и там проводились ритуалы. Даже алтарь сохранился, на его месте кафедра библиотекаря.

Встревоженное бледное лицо юноши, исполненное возбужденного энтузиазма, поднимает меня с места и заставляет отвернуться. Рука тянется закурить, но я сдерживаю порыв.

— Не думал, что вы будете одним из тех, кто станет разгадывать шарады моих предков, — произношу я, расстроено потерев переносицу. — Но, дело прошлое, друг мой... Ух, Мэтью! Вы, оказывается, очень наблюдательны! Касательно, поэмы..., попытаюсь ответить на ваш вопрос исходя из чистой логики, так как точного ответа не знаю. Полагаю, часть лож продолжила ее читать, тогда как другие забыли. Все просто. Только прошу вас не придавать открытие огласке. Я бы не хотел привлекать внимание газетчиков к своему дому и семье.

Спенсер понятливо кивает.

— Расскажите про дядю, Мэтью. Где он брал подобную литературу?

— Не знаю, дядя Джон не говорил. Он состоял в Гаррике (* клуб Гаррик. Его членами до сих пор являются джентльмены творческих профессий: писатели и актеры.) и я всегда считал, что редкие книги он приносит оттуда.

— Занятно. В самом деле, занятно. А чем увлекался ваш дядя?

— Он был во многом как вы, — скрипит Спенсер. — Писал стихи. У него вышло несколько поэтических сборников. Но только вечно не было средств. Если же они появлялись, он их транжирил, иногда покупал мне дорогие подарки, водил в театр или музей. Отец осуждал, называл наивным чудаком, неприкаянной душой. А я очень любил его. Он помог мне выжить, когда я был при смерти, а сам... погиб.

— Мне очень жаль, мальчик мой, что с ним произошло? — задав этот вопрос отчасти из вежливости, отчасти из праздного любопытства, я тут же раскаиваюсь: вероятно, не справившись с захлестнувшими воспоминаниями о пережитой трагедии, Спенсер поразительно быстро проходит путь от всегда немного болезненной, но все же яркой розовато-фарфоровой свежести, до блеклой белизны простыни, а водная гладь прозрачных глаз стремительно остекленевает.

— Мэтью, вам дурно?

Мой вопрос остается без ответа.

Резкая перемена в состоянии не на шутку пугает меня, юноша действительно оказался крайне нервозным и болезненным, и как бы с ним не случилось какого-нибудь припадка.

— Расстегните воротник! Вам нужен свежий воздух! — командую я, распахнув большое круглое окно. Оно поддается с трудом. Воздушные массы врываются в комнату. Собственно, я никогда его не открываю настежь, видимо от того эффект кажется мне особенно впечатляющим. Высота окружает меня, и приближается сад, разостлавшись у самых ног зеленым полотном. Я незамедлительно возвращаюсь к мальчишке.

— Как вы себя чувствуете?

— Я в порядке, — бормочет Спенсер бескровными губами, борясь с застежкой на воротничке, которая никак не хочет поддаваться.

Проклятье! Отбросив приличия, я прихожу ему на помощь: ослабляю галстук, снимаю с шеи твердый обруч воротника и вынимаю из петель несколько мелких пуговок на плотно сидящем жилете. Мальчишка вздумывает останавливать меня, и я, поймав холодные, одеревенелые пальцы, зажимаю их в тепле своих ладоней и принимаюсь с усилием растирать.

Все это действо, хоть и пронизанное тревогой, надо сказать, очень сильно раззадоривает меня. Уж слишком оно требует пикантного продолжения в моем извращенном мозгу. И, видя, что кризис миновал, я пользуюсь рассеянной слабостью юноши, чтобы снять хотя бы самую пенку с заполнившей мое тело сладости, и заполучить кусочек запретного наслаждения под видом ненавязчивой заботы: перехожу к мягким, легким поглаживаниям, путешествуя от кончиков его пальцев, по ложбинкам и холмам ладоней вверх и вокруг запястий, проникая до упора под накрахмаленные манжеты. Умелые ласки рук могут быть не менее приятны, чем обнаженные прикосновения самых откровенных частей тел.

Откинув голову на спинку софы, Мэтью затихает, и вяло и расслабленно наблюдает за моими движениями, вбирая воздух приоткрытым ртом, а после переводит дыхание и внезапно осматривает мое лицо, пробегая по отдельным его составляющим: лоб, брови, глаза, губы. И я бы сказал, что в его взгляде к благодарности примешались и удивление, и нежность, и толика вожделения. Но этот выразительный короткий взгляд он сразу же смаргивает, привстав и выпрямившись.

Потеплевшие пальцы выскальзывают из моих объятий, мальчишка щурится от внезапного луча света, упавшего с веселого летнего неба в голубую воду его оживших глаз.

— Спасибо, вы очень добры, Грегори! Мне крайне неловко. Не накатывало с шестнадцати, не знаю что произошло, почему сейчас, — бормочет извиняясь юноша, поджав, после чрезвычайной бледности и тонкости, набравшие сок и цвет губы.

— Не расстраивайтесь, мальчик мой! Вам легче?

— Да, да, намного! Вы и вправду очень добры! Никто и никогда не поступал так, как вы, дома и в больнице сразу же совали микстуру и становилось только хуже, — он виновато улыбается и начинает застегивать воротничок и поправлять галстук, не догадываясь сколько удовольствия успел мне доставить своим нервным коллапсом.

— У меня нет микстуры, — отвечаю я. — Пришло мне на ум еще одно средство, но я сразу же его отмел. Однажды сокурсник потерял сознание, сидя на веслах во время заплыва, и мой товарищ, рулевой, соскочил с места и стал отчаянно хлестать его по щекам. Но я решил, что делать то же самое с вами будет слишком невежливо.

Мы смеемся.

— Вы участвовали в университетской регате? — переспрашивает Мэтью. — Всегда хотел познакомиться с этими отчаянными ребятами поближе. И как только вы успевали учиться, тренироваться?

— Я тогда брался за все подряд. Мне в ту пору тоже бывало скверно на душе, — признаюсь я. — И не было рядом никого с микстурой или сочувственным словом, некому было открыться, и в качестве лекарства я изводил себя тяжелой работой, физической и интеллектуальной. Отчаянно старался доказать себе и всем остальным, что я чего-то стою, что я...

Взглянув в светлые глаза, полные искреннего восторга и уважения, я чуть было не перехожу к более рискованному откровению, но капля благоразумия и невозможность сформулировать свою мысль останавливают меня от фатальной ошибки.