Глава 18

{Грегори}

В назначенный час я очутился рядом, а может быть, зуд предвкушения новой встречи удерживал меня в ближайшей к холлу гостиной, побуждая находить там все новые и новые «важные» занятия. Я вышел к Спенсеру в парадной, как только он отдал дворецкому свою трость, шляпу и перчатки.

— Рад вас видеть, друг мой! — восклицаю я, протягивая руку.

— Добрый день, сэр!

Встретившиеся взгляды вызывают у нас обоюдные счастливые улыбки.

— Как ваше здоровье?

— Спасибо, сэр, уже намного лучше.

— А как поживает ваша матушка? — мне очень хочется узнать, чем закончилось для мальчишки наше ночное приключение.

— Хорошо, сэр.

— Она все еще одобряет посещения моего дома?

— Одобряет! Очень даже одобряет! Этот костюм пошили по ее настоянию, чтобы я мог лучше соответствовать Герберт Холлу. Она отдала его в заказ сразу после того как вы пригласили меня в клубе домой, но готов он оказался только сейчас.

Я невольно улыбаюсь детской искренности и позволяю себе немного наигранно, но с неподдельным удовольствием осмотреть юношу с головы до пят.

— Вам очень к лицу. И все же теперь как раз вы, милый мой, и выбиваетесь из общей картины.

— Почему? — пыхтит он.

— Контрастируете! Непозволительно свежий и новый на фоне всей этой ветхости.

Мальчишка лучезарно вспыхивает, поймав смешинку в моем взгляде, но тут же краснеет еще пуще, готовый возразить.

Как только мы покидаем холл, я прибавляю шаг. И Спенсер вскоре уже едва поспевает, удивленно поглядывая на меня: такой прыти он не ожидал. Я подбадриваю его благосклонным кивком. Мне бы слишком не хотелось с порога вручить своего юного друга в тетины руки. Конечно, Оливия сочтет его учащимся или моим деловым посетителем не стоящим ее драгоценного внимания, но мальчишка обязательно проявит учтивость и представится, и все закончится фортепианным залом, столовой, чаем, вистом и выпытыванием родословной малыша от Адама и Евы.

Миновав пару крупных гостиных, мы сворачиваем в анфиладу, где я, наконец, могу сменить галоп на легкую рысцу: тетя не терпит студентов и, стало быть, в это крыло ни ногой.

А их ныне в избытке. Окончание летнего триместра способно расшевелить даже самых вялых. Одни стремятся в библиотеку ради редкого учебника, другие ищут укромный угол для зубрежки. Лэнгдейл при поддержке ректора ходатайствовал о расширении квоты с пятнадцати человек до тридцати за день в предэкзаменационную пору, и я дал слабину.

И по неведомой мне причине добротная часть этой оравы, сбитая по диванам и креслам в небольшие группы, сопровождает нас с малышом кроме обычных кивков, хмурыми и вопросительными посылами. От чего моя взлелеянная встреча, которую я чаял сохранить как можно более приватной и неприметной, превращается чуть ли не в марш на Трафальгарской площади. Тревожный лейтмотив без умолку вторит мне, что я перешагнул тонкую кромку, и пусть невинно, но нарушил основное правило дома: Suum cuique. Каждому свое.

В читальном зале, непривычно полном, я подзываю Модсли, но он и сам торопится подойти ко мне.

— Грегори, мистер Брикдейл не справляется, — шепчет он возбужденно. — Это первое. Возможно ли нанять ему в помощь еще одного библиотекаря на этот месяц? И..., меня просили с вами поговорить! Это второе. Студенты очень недовольны. Очень недовольны запретом выходить в сад!...Добрый день, Спенсер! — Модсли нервно жмет руку мальчишке, поправляя пенсне на переносице, и снова вперяется в меня.

Вот в чем причина немого бунта! Мне следовало догадаться.

— Хорошо, подыщите кандидатуру, кого-нибудь из университетских. А запрет не обговаривается, и вы знаете почему, — отвечаю я приглушенно.

Модсли растерянно кивает, и когда мы покидаем зал, провожает нас задумчивым взглядом.

Suum cuique. Когда несколько лет назад проводилась небольшая реставрация зала библиотеки, на одной из дубовых панелей, обрамляющих стены, я попросил мастера вырезать эту фразу, чтобы она служила мне напоминанием и предостерегала от соблазнов. Минуя ее, я мысленно отдаю ей честь и клянусь сохранять холодный рассудок и бдительность, и даже искренне верю в соблюдение этой клятвы.

— Простите, сэр, значит, в сад теперь нельзя? — спрашивает осторожно Спенсер, когда мы остаемся наедине.

— Ох, нет, друг мой! На вас запрет не распространяется! — горячо уверяю я мальчишку, тут же позабыв все правила. — Вы вольны гулять где угодно и в любое время! Мой дом всегда открыт для вас. Даю свое слово. Приходите без предупреждения, и если меня не будет, вас проводит дворецкий. Его зовут Филлис.

— Спасибо, сэр, вы очень добры!

Достигнув входа в башню, мы начинаем подниматься по серпантину пыльных массивных ступеней. Я обвожу ладную фигурку мимолетным взглядом и примечаю как бережно и крепко юноша прижимает к груди данные мной ему на дом книги.

— Что ж, если вам по душе Эсхил, я могу подыскать вам что-нибудь еще из его трудов, — предлагаю я.

— Нет, нет! Можно ли уже другое, — молит он.

— Отчего же?

— Откровенно говоря, довольно сложный текст, тяжело дается, — виновато моргает юноша.

Встретив не укор, а понимание, он оживляется и продолжает: "Если еще откровенней, сначала мне показалось напыщенно, потом было кое-где неприлично, а дальше стало невыносимо скучно!"

Я смеюсь: "Теперь сможете выбрать самостоятельно. Я перебрал книги и выделил стеллаж для переводов на английском и французском, чтобы вам было удобнее".

— Спасибо, сэр! Наверное, вы потратили на это уйму времени!

— Не слишком!

Я разворачиваюсь к мальчику, идущему за мной гуськом по узкому пролету. Его сосредоточенное лицо расцвечивается полосками радужного света, проникающими из витражных окон, и тени от ресниц расползаются полупрозрачным опахалом по щекам каждый раз, когда он опускает глаза. Я невольно выдерживаю паузу, увлеченный видением.

— Грегори, можете обращаться ко мне Грегори! — произношу я, услышав в своем голосе излишнюю сентиментальность. — Если, конечно, вам будет удобно.

Юноша изумленно взглядывает на меня.

— Многие студенты зовут меня так, просто, без лишних условностей, особенно выпускники, с которыми я знаком несколько лет, — отчего-то оправдываюсь я.

— Грегори, — повторяет Спенсер, улыбнувшись, будто привыкая к новому слову, которое готовится произносить.

— Могу ли и я к вам обращаться по имени, друг мой?

— Да, конечно, сэр!.. Конечно, Грегори! Я буду очень рад!

Я с облегчением перевожу дыхание и возобновляю подъем.

— Так вот, Мэтью! Давно я собирался навести порядок, так что, вы мне оказали добрую услугу своим интересом! А еще, благодаря вам я понял, как важно создавать новые переводы! Они должны быть смелыми, соответствовать оригиналу во всех смыслах, каким бы он не был беспардонным или неприличным! Честность в переводе имеет огромную важность для передачи истинного значения произведения! Знаете, у нас щекотливые темы обходят стороной, подбирают более мягкие слова, особенно грешат этим преподобные отцы. Хотя, надо отдать им должное, иногда их переводы очень близки к тексту!.. Вот, выбирайте! — я гордо хлопаю по шкафу, который стоит у окна.

— Полагаюсь на ваш вкус. Есть что-нибудь беззаботное, с юмором?

— Попробуйте комедии Аристофана!

К моему удовлетворению, мальчишка без труда находит нужный сборник. Работа была проделана не зря.

Обхватив том, Спенсер с любопытством осматривает комнату, блуждающий взгляд останавливается сначала на небольшом секретере, а затем на полупустых полках и стопках книг, сложенных на ковре.

— Сортировка еще не закончена. Довольно кропотливый и утомительный процесс, надо сказать, — снова оправдываюсь я.

— Могу ли я помочь?

Простой вопрос приводит меня в замешательство. В моей коллекции есть экземпляры, которые подобно Пандоре должны храниться под строжайшим секретом, а есть и предназначенные лишь для узкого круга. И вход в башню запрещен прислуге, и даже дворецкому без моего присутствия, как раз из-за этих монстров в переплете, а не потому, что какая-нибудь горничная может полистать редкий и дорогой старинный фолиант. Скрижали и списки имен древнего ордена - служения-бремени, унаследованного мной от отца и деда, а ими от наших пращуров, летописи деяний братьев «на благо человечества» сквозь века, от которых кровь стынет в жилах. К тому же, и доктор Джексон доверил мне дела своих «стыдных» пациентов, и вся литература нашего скромного «сообщества подобных» здесь. Труды по девиантной сексуальности, детально разобранное античное мужеложство. Согласен, что часть самых компрометирующих и неблагопристойных материалов действительно спрятана под замком в секретной комнате, но, как бы там ни было, впустить сюда мальчишку было безумным порывом, и я, следуя своему капризу, решаю продолжить в том же духе и соглашаюсь на помощь, теша себя мыслью, будто его наивность и совершенная незаинтересованность и неосведомленность в данных предметах - лучшие гаранты: все тайное останется непонятым, а значит, не вызовет интерес.

Да и чем еще нам тешить себя весь долгий вечер, спасаясь от тетиного плена и посторонних глаз? Благо, что нет в Герберт Холле более уединенного места, чем моя маленькая личная библиотека.

Я достаю из секретера картонные карточки и свой любимый письменный набор, выдвигаю ящики. Спенсер радостно падает на колени у первой попавшейся стопки книг. Подхватывает ту из них, что сверху, приносит мне, чтобы я мог записать название и бросается искать подходящее место на полке. Увлекшись, он снимает пиджак и немного ослабляет галстук. Сколько прыти, сколько воодушевления! Надо отдать ему должное, помогает он резво и старательно, мы с ним отлично сработались! Но мной овладевают мысли совсем иного характера.

Глядя на фигурку, устроившуюся на ковре, я невольно воображаю как черные носочки, выглядывающие из-под брюк, тянутся вверх по лодыжке и схватываются зажимами подтяжек, опоясывающих белые икры. Si savoureux! (*фр. Так вкусно!)