Глава 17

{Грегори}

Кружевной парасоль, потряхивающий бантами и обметающий длинной шелковой бахромой самшитовую изгородь за окном кабинета, отвлекает меня от перевода, которому я условился посвящать два часа в день, несмотря ни на какие превратности, и заставляет уставший мозг, погруженный в кропотливую борьбу за верное слово, нацелиться на слежку.

Сквозь бреши в листве играет движение темно-бардовых рюшей женского платья, а затем проявляется и вся округлая приземистая фигура, колышущаяся неспешно по дорожке в сторону экзотической части сада. Оливия отправилась на послеобеденный моцион.

Дама в моем единоправном владении, мужской обители, и я бессилен перед ней! Она диктует кухне, какие блюда подавать к столу! Дает наставления экономке! Берет мой лучший выезд! Она сбивает мои планы как карточный домик и постоянно жаждет внимания! И эти нескончаемые застолья, испорченные сплетнями и пустой болтовней, с завидной частотой резюмирующие, что некий Н преуспел более, чем я!

Мой бедный Бен! Он вынужден трапезничать в одиночестве, потому что леди Оливия Уортингтон не терпит секретаря за господским столом.

Для Оливии Герберт Холл — дом ее детства и похозяйничать в нем она считает своим правом, благим делом и даже долгом, особенно с эдаким неумелым управителем как я. Но в этот раз ее резиденция особенно тягостна и неуместна. Давно никто не будоражил моих чувств так, как Мэтью Спенсер. Влечение к девственному наивному юноше из уважаемого семейства, пусть и удерживаемое под туго затянутым пояском и едва ли сулящее нечто большее, чем радость общения и эстетическое любование, но уже начавшее выделять капли мучительного яда — во время нашей с ним ночной прогулки мой разум, ослабленный алкоголем и застигнутый врасплох, едва справлялся с нахлынувшей тягой взяться за точеный выступ подбородка и приложиться к нервно-искусанным, карминно-красным подушечкам губ — так вот, это влечение я хотел бы разжечь, сполна надышаться им на возможной грани дозволенного и затушить в обыкновенной своей относительной приватности, а не хаосе, доводящем меня до оцепенения. К тому же, под конец учебного семестра, моему романтическому настрою саккомпанировала пикантная история. А она уже может обернуться неприятностями: со слов Модсли, двое учеников, замеченных в излишнем внимании друг к другу в читальном зале, во время прогулки повадились уединяться в зарослях! И чопорная дама, которая вечно ропщет на присутствие студентов в доме, отправившись в сад, рискует стать свидетельницей их сладострастной возни. О да, тетя Оливия умеет появляться не вовремя и оказываться в неположенном месте! И я вовсе не буду удивлен, если эти двое, даже забившись в самый укромный уголок, попадутся ей на глаза!

Я, конечно, понаблюдал украдкой в библиотеке. Мой внутренний барометр, тонко откалиброванный на «наше племя», дал положительный взмах стрелки. До чего же приятны порывы щенячьего восторга, обрываемые, внезапным ступором стеснения, потные челки, пунцовые щеки, горящие взгляды. Нет, друзья гораздо ровнее друг к другу. Несмотря на подозрительные исчезновения, вероятно, юнцы все еще также девственны, как мальчишка Бентвордов. Природа не щадит детей и продолжает производить на свет нам подобных. Очень скоро и на этих душах будет выбито клеймо позора, обрекающее их на двойственное существование. И немо тлея в неугодных обществу инстинктах, они научатся жить с оглядкой, полагаясь на притворство и ложь.

Обдумав положение дел, я вызываю в кабинет секретаря.

— Бен! На срок пребывания вдовствующей леди Уортингтон в Герберт Холле, посещение сада студентами запрещено! И пусть Модсли не спускает с них глаз! Усвоил?

— Да, Грэг!

— Сейчас же удостоверьтесь, что все на месте! Живо!

Что ж, так будет надежнее! Я снова приоткрываю занавеску и нахожу взглядом уменьшившийся темно-бардовый силуэт. Поглядите-ка! Хрупкий шаг, потерянный вид. Маячит перед моими окнами, чтобы вызвать жалость своим одиночеством! В Герберт Холле я должен постоянно восполнять пустоту рядом с ней. Оливия. Она шлет мне приглашения на обед и ужин каждую неделю. И в ее доме я к ней гораздо теплее, а чай там пьется непринужденнее. Но отчего-то уже несколько месяцев к ряду я нахожу причины, чтобы отложить визит. Мне становится жаль ее. Моя дежурная улыбка и холодность, быть может, она их не заслужила. На мгновение во мне возникает порыв присоединиться к моей тете Оливии, взять под руку и под неспешную беседу сопроводить по дорожке в сад. Но я одергиваю себя: мой юный друг дал знать, что сможет, наконец, сегодня навестить меня! Утром мы с Беном даже разыграли маленькую сценку, чтобы вырвать меня из родственной рутины. Он принес мне стопку документов и заявил, несколько приглушенно, но так, чтобы тетя непременно расслышала каждое слово, что дела не потерпят отлагательств и к вечеру мне будет необходимо опять ретироваться в кабинет для изучения бумаг и после уединиться в библиотеке. А значит, наш вялый вист, затяжное чаепитие и снотворный поход в оперу откладываются.

Все это время Спенсер передавал мне послания. Он захворал — неужто прохлада июньской ночи подкосила малыша — и, конечно же, я желал ему скорейшего выздоровления. Первое его письмо веяло формальным холодком, но я сумел расшевелить юного адресанта, осыпав вопросами, и вывести на теплую переписку. Мы говорили о литературе, о драмах Эсхила, которые он успел прочесть из моей книги, о тех крупицах естественного быта и искренних настроений древних, что скрываются в замысловатых строках и пафосных рифмах. Чтобы поощрить интерес и разнообразить досуг, я послал ему два сборника прославленных авторов античности. И получив экземпляры, мальчик писал, что в постели взялся за чтение отрывков пьесы «Мирмидоняне» из почти полностью утерянной трилогии «Ахиллеида». Выбор меня удивил — неполными текстами чаще интересуются профессионалы — и был приятен: в этих строках «греческая любовь*» (*любовь между эрастом и эроменом) искренна и трогательна. И все же я сожалел, что случайным образом позволил больному вникать в сложные, пафосные, трагические опусы. Такой сюжет мог сделать юношу только меланхоличнее и замедлить выздоровление.

А после был занят я, эстафета подбросила мне поездку в Бирмингем к Стэнтону — небольшой отдых от кровных тетиных уз — и уже оттуда я узнал из нашей продолжившейся переписки, что труппа «Лицеума» отправилась в летнее турне по городам Шотландии с новой постановкой «Фауста», а Спенсер получил ангажемент в театре «Друри-Лейн»: гастролирующая у нас американская компания нуждалась в актерах. Мальчишка любезно звал меня посетить спектакль, но я отказался, сославшись на обстоятельства. Вопреки томительному ожиданию нашей следующей встречи, видеть на сцене юношу благородного происхождения, паясничающего под слоем безвкусного грима, оказалось выше моих сил.