- 3 -

Трейси Майлз оказалась отличной девчонкой — простой, весёлой и понимающей. Но Дэну с ней всё равно ничего не светило, потому что у Трейси была сердечная подружка. О чём Трейси и сказала Дэну, добавив, что он очень милый парень и без труда найдёт себе прекрасную девушку.

Зато кузина Трейси, миниатюрная пухленькая блондинка по имени Мейбл, увлеклась Дэном, и теперь не упускала случая пофлиртовать с ним. Дэна это отнюдь не радовало — из-за докучливой девицы он даже на ланч не мог сходить спокойно. К счастью для бедного парня, Мейбл оказалась любительницей балета, и Винс отвлёк её от цепляний за несчастного Дэна, включив на выпрошенном вчера у отца восемнадцатидюймовом планшете пиратский танец Дронникова.

Мейбл вздохнула завистливо:

— О мой бог, какая запись! Винс, где ты её купил? О мой бог, он же весь зал в этой партии трахает! В роли Дафниса-первого тоже трахает, однако там он такой невинный ангелочек, словно это его интимно просвещают, а он удивляется, что же такое сладенькое ему дали. Но тут Дронников просто приходит и берёт! Винс, мерзавец, не молчи! Где ты купил этот ролик?! В сети одна любительщина, качество картинки ужасное. Ведь снимать в театрах запрещено, это нарушение прав на постановку, поэтому снимают так, чтобы было незаметно, без вспышек, экранной подсветки и тем более без хороших объективов. А тут операторский шедевр! Оооо! — экстатически взвыла Мейбл от эффектного прыжка Дронникова на фоне пиратов, преклонившихся перед мощью своего предводителя. Винсу тоже всегда казалось, что в это мгновение Дронников им обладает. И, чёрт раздери, это было приятно. А Мейбл воскликнула: — Как он это делает?

— Не знаю, — буркнул Винс. — Я раньше ушу-саньда занимался, и могу тебя заверить, что на такой прыжок надо быть акробатом. И что от малейшей ошибки сломаешь не только шейку бедра, но и позвоночник. Я думал, что прыжки с тройным поворотом могут быть только в фигурном катании. Но даже там, насколько я помню, прыжки вертикальные, а не под углом к полу. Но с наклоном красивее. Тут тело выглядит ракетой «земля-воздух».

— И бездна секса, — вздохнула Мейбл. — А Дафнис-второй у тебя есть?

— Нет, — буркнул Винс. В третьей части Дронников танцевал только с какой-то девкой, и Винсу совсем не нравилось, как Дафнис, повзрослевший, более опытный, умелый и искушённый, а значит и куда как более сексуальный, любит свою Хлою. Она там была лишней! Ну ладно, не лишней, чёрт бы с ней, с Хлоей, если бы у Дафниса было соло, как в первой части. Тогда можно было вырезать его себе. Но в третьей Дронников не отлипал от партнёрши.

«Постановщик — тупой козёл!» — решил Винс.

Дэн толкнул под столом Винса ногой, показал взглядом на дверь из кафе, на Мейбл. Винс движением век показал, что задержит Мейбл, позволит Дэну спокойно исчезнуть. И во исполнение обещания открыл для Мейбл «Умирающего лебедя».

Та вздохнула блаженно.

— Меня это с ума сводит. Как можно быть настолько мужественным в самом женском из всех женских танцев? Он в белом трико и в этих скромных движениях выглядит сексуальнее, чем напрочь голые модели из журналов женского порно, которых снимали в самых распутных позах. Телепроповедники до сих пор визжат об оргии в Метрополитен-Опера.

— А их-то кто спрашивал? — удивился Винс, не отрывая взгляда от экрана. Зрелище продолжало зачаровывать как в первый раз. А Дэн благополучно удрал.

— Свобода слова есть у всех, — ответила Мейбл. — Так что проповедники имеют полное право орать любой бред. К счастью, у всех остальных есть свобода их не слушать. И тем более свобода сказать, что у них дерьмо вместо мозга. Проповедники такими воплями отнюдь не прибавят популярности своим каналам и церквям.

— А тебе не пофиг? — удивился Винс.

— Люблю справедливость.

— Снижение рейтинга — справедливое наказание, разве нет?

— Это да, — согласилась Мейбл. И добавила: — Зато в СМИ Олега назвали интеллектуальным танцовщиком. А Лундберг сказал, что танцовщик с хорошим интеллектом — дело обычное и повсеместное. Вот если бы кто-нибудь когда-нибудь где-нибудь найдёт журналиста, IQ которого хотя бы на сантиметр выше плинтуса, это станет сенсаций.

— Что за Лундберг?

— Как, ты не знаешь? — поразилась Мейбл. — Он входит в пятёрку лучших танцовщиков мира. Не считая Дронникова, конечно. Он над всеми этими рейтингами и статусами. А Лундберга сейчас покажу, — Мейбл принялась искать в интернете ролик. — Вот смотри. Это Лундберг в «Лебедином озере». Он такой принц!

Винс внимательно посмотрел на симпатичного блондина.

— Зажатый какой-то.

— Сам ты зажатый! Танцами Лундберга даже Дронников всегда восхищается.

— А Дронников играл такого принца? — заинтересовался Винс.

— Конечно. Сейчас найду, — сказала Мейбл. Она потыкала пальцем в экран, и на нём появился Дронников. Винс восхищённо охнул: в тёмно-синем средневековом камзоле и светло-серых лосинах, с распущенными чёрными волосами, Дронников выглядел наисексуальнейше.

— Опять свою пидорасню смотришь! — подошёл к Мейбл высокий накачанный парень. Винс не знал его имени и вообще впервые видел. Но в колледже учатся несколько тысяч студентов, так что не удивительно большинство из них не знать. А Мейбл сказала:

— Отвали, Том. Меня от тебя тошнит.

— Ты моя! — сказал Том. — И я запретил тебе смотреть этого глиномеса.

— Я не твоя! — вскочила из-за стола Мейбл. — И никогда не была твоей, даже если несколько раз с тобой потрахалась. Это вообще ничего не значит! И всё кончено! Отвали от меня!

Винс на разгорающуюся ссору не обращал внимания. Гораздо важнее было понять, почему так жарко и сладко стало от новости, что Дронников гей.

— Твоему Дронникову место в аду! — орал Том. — Таких тварей камнями забивать надо!

Винс швырнул поднос Тому в рожу. Посуда была рассчитана на два блюда, и наполовину съеденный суп, дополненный остатками картофеля фри, кетчупа и куриных крылышек составили на физиономии Тома интересную инсталляцию. Пока он соображал, что произошло, и обтекал, Винс сказал:

— Мейбл, тебе надо срочно заявить о домогательстве и преследовании. Иначе этот маньяк от тебя не отстанет.

Том взревел и ринулся на Винса. Он явно занимался каким-то единоборством, но его тренеру, по мнению Винса, было далеко до учителей физкультуры из обычной школы в Ханчжоу. Особенно если занимаешься в школьной спортивной секции.

Хотя Винс не тренировался толком два года, с того времени, как отец вывез жену и сына из Китая в США, но навык остался. Том был уложен мордой в пол. «Медленно, — отметил Винс. — Форма стала ни к чёрту».

— Мейбл, — сказал он вслух, — думаю, заявить надо и об угрозе убийства. Похоже, этот субъект не просто так говорил о побивании камнями. Даже если Дронников не приедет больше в Чикаго, тут есть свои геи. И в колледже есть. Они в опасности.

— Ты прав, — зло сказала Мейбл, подхватила планшет Винса, отбежала к двери и крикнула: — Всё, можешь отпускать. Теперь не разобьёт.

Винс брезгливо отпустил Тома и пошёл к Мейбл. Тому всё же хватило мозгов не продолжать драку, зато орать, называя себя жертвой нападения, он принялся усиленно.

Но это уже не имело значения. Студенческая организация защиты прав ЛГБТ и женская правозащитная группа сотрут Тома в порошок. Из колледжа, скорее всего, не выгонят, но сидеть теперь Томми будет тише, чем мышь под кухонным котлом.

Винс довольно улыбнулся. Ему было хорошо и весело. И какая разница, почему это случилось?

* * *

Реакцию публики на своё выступление в Париже Алекс не заметил, было не до того, но оглушительная овация в Драматене ошеломила — такой бурной реакции от своих сдержанных и флегматичных соотечественников он никак не ждал.

Балет «Неаполь» Алексу всегда нравился: нежный, чистый, филигранно изящный, тёплый. Простенькая и миленькая сентиментальная история для душевного отдыха. И с танцевальной техникой, требующей виртуозного мастерства.

Но вчера вечером, рассказывая Рине о том, какое лакомство он скоро будет танцевать, Алекс заметил в незатейливом сюжете второе дно. И Рина согласилась, что второй, философский смысл о потерянном и возращённом душевном здоровье в балете есть.

— А если и нет, — добавила она, — то вы только что его сделали. Вы ведь сами говорили, что смыслом танец наполняет только танцовщик, и он может сделать из танца совсем другую историю, не ту, которая в либретто.

— И вы, конечно, считаете, что её надо показать всему миру?

— А вы предпочитаете корчиться от боли? — хмыкнула Рина.

— Это слишком каноничный спектакль. Во всяком случае, в Драматене.

— И вы готовы платить за этот канон язвой желудка? Вы артист, творец или хвост собачий?

Алекс всегда считал себя идеальным исполнителем, но реальность показала, как сильно он ошибался. А грубость Рининых формулировок... У каждого свои недостатки. И это не отменяет правоты сказанного.

— Здесь нужна полная поддержка партнёрши, — сказал Алекс, надеясь отвертеться от авантюры.

— Ну так позвоните ей сейчас и объясните идею. Если она не дура, то схватится за ваше предложение руками, ногами и зубами. Такой шанс себя проявить! А если дура, то вы говорили, что у основных танцовщиков всегда есть дублёры? И не в одном экземпляре?

— Но...

— Вам болт по почте прислать или вы сами в состоянии дойти до строительного отдела в супермаркете?

— Спасибо, сам справлюсь, — ядовито ответил Алекс и оборвал связь. Метафора могла перейти к своему истинному смыслу, и скромность Алекса возмущалась этим заранее.

«Хотя какая у меня после Олега может быть скромность?»

А идея зацепила. Алекс отталкивал её и так, и эдак, но сразу после массажа позвонил Хедде, своей партнёрше по балету. Как Рина и предсказывала, та пришла в восторг и принялась обсуждать детали, перебивая себя радостными повизгиваниями о том, как завтра все обалдеют.

— Я и не думала, что вы такой интересный и умный, герр Лундберг! — простодушно похвалила его Хедде.

«Рине такое определение пришлось бы по вкусу», — подумал Алекс и попрощался с Хедде.

...Предсказания Хедде сбылись — все обалдели. А у агента Алекса раскалился телефон от выгодных предложений.

Постановщик бегал вокруг Алекса кругами, беспрерывно говорил комплименты, но вид у него был недоумённый.

«Они все считали меня плохим актёром?!» — возмутился Алекс. Такого отношения от родного театра он не ждал. Сразу же захотелось уехать подальше отсюда.

«До приезда Рины у меня не меньше месяца. Почему бы не провести его в Ковент-Гардене? Или лучше в Зальцбурге? Этот город фестивалей искусств, там много прекраснейших театров и никаких ограничений для творчества: хочешь делай каноны, хочешь — самый оголтелый авангард. Зальцбург всё принимает благосклонно, лишь бы сделано было хорошо. Там никто не будет удивляться, что я не робот на сцене. Там можно будет станцевать Гамлета».

Решение было принято. Между третьим и четвёртым вызовом на поклон Алекс сказал агенту найти ему интересный спектакль в Зальцбурге — прежде чем требовать Гамлета, надо станцевать то, что дадут, и сразить всех эффектом.

Первым предложили Колена в аштоновской версии «Тщетной предосторожности». Агент обещал найти что-то поинтереснее, но Алекс велел подписывать контракт. Романтическая комедия в двух действиях была именно тем, что надо — как комического актёра Алекса не воспринимали, роль Колена можно было делать возвышенно серьёзной, именно так её Алекс раньше и танцевал. Но теперь всё будет иначе. А учитывая, какая в этом балете вкуснейшая, сложная и красивая хореография, то вообще праздничный торт получается.

«Все обалдеют, как говорит Хедде. Как жаль, что у Рины ночь, и ей нельзя позвонить прямо сейчас. Но завтра, перед отлётом, время для звонка будет идеальное».

Алекс пошёл на пятый поклон.

И совсем не имело значения, что от Зальцбурга час лёта до Вены, где у Олега шесть спектаклей, и полтора часа до Гамбурга, где у него репетиции с Ноармером, а до Мюнхена, где Олег тоже на кой-то чёрт нахватал выступлений, вообще полтора часа на машине, включая пробки в час пик.

Нет-нет, это совсем никакого значения не имело.

* * *

Муж Лючии Коста после каждого спектакля забирал её лично. И несложно было догадаться, чем они занимаются в гримёрке после душа и перед массажем.

Олег вздохнул завистливо. Секс после выступления жизненно необходим, иначе никак не сбросить ту дикую эмоциональную, энергетическую бурю, которая бушует в каждой клетке тела. Скучный бесцветный Бенни действительно любит Лючию, если всегда оказывается в такую минуту рядом. Потому за все двадцать лет брака и не обзавёлся рогами. И тем более не получил вызов в бракоразводный суд.

«А у жён и мужей других артистов хватает мозгов понять, что пост-выступленческий трах ничего не значит, что считать это изменой глупо. Или они, как Бенни, приезжают сами».

Олег оглядел стайку наиболее упорных фанатов, умудрившихся просочиться к гримёрке, выбрал поджарого парня-блондина и рослую грудастую рыжую девушку, увёл их с собой — те едва не начали раздеваться на ходу, не сводя пьяных от вожделения и обожания взглядов со своего кумира.

...Венская сцена была отменно хороша. Конечно, надо было нарабатывать особые заслуги перед Австрийской республикой, чтобы Олегу позволили купить гражданство — во всех остальных странах Западной Европы и в Северной Америке получить гражданство за инвестиции тоже можно, и никаких особых заслуг не требуется, нужны только деньги, причём суммы вполне доступные, но там надо было бы безвыездно прожить в стране не менее трёх лет, а значит забыть о гастролях. И только Австрия могла сделать инвестора гражданином сразу. Или вообще подарить гражданство. Это законом никак не регулировалось, всё решалось голосованием специальной комиссии. Российский загранпаспорт действовал ещё восемь лет, мульти-Шенгенская виза — три года. Визы во внешенгенскую зону Европы, в США и Канаду благодаря ходатайствам театров и министерств культуры давали в соответствующих посольствах в стране пребывания Олега. Поэтому ему не требовалось, как большинству людей, ехать за визами в страну гражданства и там обращаться в нужное посольство. Однако австрийское гражданство, а вместе с ним и безвизовый въезд во все интересные и нужные страны надо получить как можно скорее. Поэтому больше всего Олег работал в Вене. Но он ещё и любил этот весёлый, изысканный, знающий толк в удовольствиях город, его роскошные театры, одновременно и обожающие самые смелые эксперименты, и ревностно хранящие классические традиции. И публика в Вене всегда была хороша: заводная, чувственная, азартная — танцевать для неё одно наслаждение.

А после был Гамбург, весьма многообещающие репетиции, и сверх того две макмиллановские «Ромео и Джульетты», где Олег по очереди танцевал Ромео и Меркуццио, чудесные мясные рулетики миссис Ноармер — Олег во время гамбургских выступлений всегда жил у Джека Ноармера, и его жена относилась к Олегу как к ещё одному внуку. В перерывах между гамбургской работой были выступления в Мюнхене и в Вене. Олег выходил на сцену каждый день, зажигал и брал зал, играл и зачаровывал разными образами, а тех, кто говорил, что в таком темпе работать нельзя, слал в даль заоблачную.

Только так и нужно было танцевать, только так и можно было жить.

А утром после того, как Олег третий раз приехал в Гамбург и шёл на класс, четверо журналистов, пролезших-таки в служебный холл, прицепились к нему с вопросами, что он думает о блистательных, глубоко психологичных и ошеломительно красивых выступлениях Алекса Лундберга в зальцбургских «Гамлете» и «Щелкунчике». Говорили они на английском. Олег сказал по-немецки, чтобы до этих долбодятлов лучше дошло:

— Поздравлю, балетный мир! Ты вытащил глаза из жопы и увидел то, что было очевидно ещё шесть лет назад: Алекс Лундберг — лучший танцовщик мира.

— Вы не боитесь, что Лундберг заберёт вашу славу?

— Я боюсь, что у СМИ никогда не отрастёт мозг. Сколько раз вам всем можно повторять одно и то же?! Лундберг — лучший в мире. Я приехал в Ковент-Гарден, чтобы у него учиться. И продолжаю учиться, глядя на его выступления. Ещё дурацкие вопросы будут? Нет? Я пошёл работать!

Олег ушёл к лифту. Недовольство прессы его не волновало. Пусть эта «четвёртая власть» поцелует себя в задницу! Он не политик перед выборами и не кинодива, весь талант которой умещается в насиликоненные сиськи, чтобы угождать всяким там щелкопёрам.

Алекс — это Алекс. Совершенство. И всё, что можно — это любоваться им, а после постараться хотя бы немного приблизиться к его уровню.

Тем более что работа не только убирает боль, но и приносит наслаждение, когда выходишь на сцену.

И его ждёт репетиция аппетитнейше крутых одноактников у Ноармера, которые старик ставит специально для Олега, по выбранным им сюжетам. А вечером будет спектакль, один из Олеговых любимых — «Корсар».

Строго говоря, образ Конрада, главная мужская роль в этом балете делалась под немолодого артиста, а потому там танцевать особо нечего. Но дураком автор, он же исполнитель главной роли, не был, и оставил возможность добавить в партию Конрада сколь угодно сложные элементы — даже такие, что позволят на равных конкурировать с архисложной партией раба Али. Этот персонаж никакой роли в сюжете не играл, на сцене появлялся совсем мало, но его выходы требовали высочайшей моторной одарённости и отменного мастерства. Создавалась эта роль специально для того, чтобы «с одного выстрела» вывести в звёзды совсем начинающего, но очень талантливого премьера. Поэтому и внимания Али привлекал больше, чем весь спектакль, вместе взятый, и любой из трёх крохотных фрагментов его партии показывали на самых престижных конкурсах и гала-концертах.

Но тем выше заслуга того, кто сможет уравнять Конрада и Али. Вот уж где есть возможность проявить фантазию, индивидуальность и мастерство, стяжать славу и признание. «Если при этом ещё и мозги включить, — добавил Олег, — и вспомнить, что в Конраде главный упор идёт на актёрскую игру, то станет вдвойне интересно».

Он довольно улыбнулся: «Я им покажу, что такое настоящий романтический образ пирата! Сабатини и Стивенсон утрутся!»

* * *

— Какой ещё Линц? — непонимающе смотрел на отца Винс. — Зачем?

Мать, отец и Винс сидели в гостиной, мать нервно и зло курила, а отец отмахивался от дыма.

— Линц — это город в Австрии, — сказала мать. — Там жила тётя Мей-Гуи. В Европе она стала называть себя Мария. Позавчера она умерла.

— Знаю, — ответил Винс. — А мы тут при чём?

— Она оставила тебе квартиру и магазин. Мы переезжаем в Линц.

— Вы переезжаете в Линц, — сказал Винс. — А я остаюсь в Чикаго.

— Мы с отцом никогда не хотели жить в Штатах. Только в Германии. Но Австрия — это тоже неплохо.

— Ну так езжайте в Австрию. Я откажусь от наследства, только и всего. И останусь в Чикаго. Мне нравится Америка. А от вашей унылой Германии меня тошнит! Там никакой движухи нет, всё сонное до тошноты.

— Ты не можешь отказаться от наследства! — гаркнул отец. — Если ты это сделаешь, всё достанется племянникам и племянницам Мей-Гуи. Поэтому ты возьмёшь в колледже отпуск и поедешь в Линц, вступишь в права наследства, наймёшь нас с матерью на работу в магазине или оставишь нам доверенность на управление, смотря что там позволяет закон, а после можешь возвращаться в Чикаго. Вполне укладываешься в срок, на который обладатель грин-карты может покидать Штаты. Разумеется, свои проценты от дохода по наследству ты будешь получать исправно.

— А? — Винс всё равно ничего не понимал.

— Хоть раз в жизни сделай что-то для родителей! — взбеленилась мать.

Винс вскочил, попятился и от неё, и от отца, пробормотал непонимающе:

— Мей-Гуи всегда не хотела иметь с нами дело. Эта старая гадина не помогала вам найти работу в Германии, хотя могла. И ей это ничего не стоило, только раз позвонить! Как она могла оставить наследство мне?

— Не знаю, — сказала мать. — Но оставила. И потому ты завтра вечером летишь в Линц. Билеты я купила, Шенгенская виза у нас у всех есть, а с колледжем ты всё решишь за утро.

— Но как же твоя работа? И папина?

— Меня увольняют через неделю. В офисном планктоне дефицита нет.

— Но папа инженер! — растерянно сказал Винс.

— Меня увольняют через месяц, — ответил отец.

— А с двухлетним опытом работы в Штатах, — добавила мать по-немецки, — найти хорошее место в Линце труда не составит. Я займусь магазином. Всегда этого хотела.

Родители были правы. Спорить бессмысленно. И очень нехорошо. Его ведь не заставляют оставаться в этой сраной неметчине навсегда. Сразу после того, как родители возьмут управление над наследством и получат вид на жительство, можно вернуться в Чикаго — много времени это и правда не займёт. Но всё было слишком неожиданно, с новостью надо свыкнуться.

— Я... Мне лучше вернуться в общежитие. Не добираться же с утра через весь город. Утром проще в другой штат доехать, чем отсюда до колледжа. И оттуда поеду в аэропорт.

— Адрес квартиры, магазины и контакты адвоката Мей-Гуи у тебя в почте, — сказал отец.

— Подожди, медвежонок, — сказала мать и убежала на кухню, принесла пластиковую коробку. — Это пельмени. На ужин разогреешь.

Винс поблагодарил, забрал коробку.

По дороге он обдумывал, куда пристроить машину — коробки с вещами можно сложить в неё, с собой имеет смысл брать только планшет, ноутбук, санпринадлежности и смену белья. Но комнату отдадут другому, а новая вряд ли будет так хороша.

«Хотя, если отец не заставит меня инвестировать всю мою прибыль до последнего цента, можно снять квартиру. У него пунктик на том, что надо экономить и всего добиваться самому, поэтому на моё образование он деньги тратил, не жалея, а на квартиру и житейские расходы не давал ни цента, я всё должен был сам зарабатывать. Хотя наследство и собственный доход всё меняют, на скромную квартиру отец позволит оставить деньги. А даже самая скромная квартира — это всегда жильё намного лучше общаги. Но месяц или даже три немецкой провинции... О небо, я же сойду там с ума от скуки!»

* * *

Олег отдыхал в гримёрке после репетиции и массажа, когда в неё осторожно вошёл Майкл Эллерс.

— Олег, там чиновник из министерства. Это важно. Если ты всё ещё хочешь гражданство, конечно.

От слова «чиновник» Олега передёрнуло.

— До сих пор они ко мне не лезли. Даже визами занимался ты или Стейси.

— Олег! — строго сказал Эллерс. И повторил: — Это важно.

— Знаю. Но я с этой братией наобщался достаточно, когда писал жалобы в облздрав, чтобы маму хоть как-то лечили. И когда добивался ремонта комнаты по льготам для инвалидов. И когда загранпаспорт получал. До сих пор от этих тварей блевать тянет! Дай мне минуту настроиться.

Олег встал, сделал короткий дыхательно-двигательный канон из цигуна. Сел в кресло и велел Эллерсу:

— Веди его сюда.

Чиновник оказался шатеном лет тридцати пяти, улыбчивым и подтянутым. Представился как Петер Грофф.

— Герр Дронников, моя страна очень высоко ценит то, что вы делаете для развития балетного искусства Австрии — ваши стипендии для желающих обучаться балету сирот и детей из неблагополучных семей, ваши рецензии на балетные, оперные и концертные постановки, которые становятся превосходной рекламой... Но очень огорчительно, что из всех австрийских городов вы уделяете внимание только Вене. Я ни в малейшей степени не осуждаю ваше желание танцевать в столь великолепных и прославленных театрах, как Мюнхенский и Гамбургский, я понимаю, что от таких приглашений не откажется ни один артист, но и Австрия, страна искусств, может предложить вам немало интересного.

«Ну понятно... — досадливо подумал Олег. — Спляши в какой-то дыре, собери бабла на её ремонт, а мы потратим ассигнованные на это налоги на всякую фигню. Я-то что с ваших мухлежей поимею?»

Он вежливо улыбнулся и спросил:

— А поконкретнее?

— Завтра у вас заключительный на данное время спектакль в Вене. Послезавтра премьера в Гамбурге. А после, насколько мне известно, на две недели нет никаких конкретных планов. Если вы, герр Дронников, не очень устали, то Австрия была бы вам весьма признательна за то внимание, которое вы могли бы уделить театрам в Линце, Инсбруке и Граце. Только по одному спектаклю. Любые постановки на ваш выбор.

— Что это, где это и какие там театры? — по-прежнему ровно и с улыбкой спросил Олег, хотя манипулятора всё сильнее хотелось послать изучать некоторые разделы анатомии.

— О, герр Дронников, клянусь, это не zhopa mira! — горячо заверил чиновник. И даже русские слова произнёс без акцента, явно хорошенько порепетировал. — В этих городах умеют ценить прекрасное, а потому проводят не менее двух международных фестивалей. В Линце, например, есть фестиваль классической музыки, учреждённый самим Караяном в честь Антона Брукнера, и фестиваль научный, но тоже связанный с искусством, он посвящён достижениям в области 3D-моделирования и виртуальной реальности. Компьютерные игры и спецэффекты для кино, — осторожно пояснил чиновник. — И есть два музея изобразительного искусства, научный музей.

«Хм... — задумался Олег. — А это становится интересным. Не люблю манеру дирижирования Караяна, но это личная вкусовщина, а сам он ерундой не занимался, ум, чутьё и талант имел, это факт». Но вслух Олег ничего не сказал, лишь посмотрел вопросительно, предлагая продолжать, и чиновник принялся разливаться соловьём:

— А театры способны удовлетворить самый взыскательный вкус. Есть два драматических, музыкальный, варьете, театр свободной формы и классический театр земли Верхняя Австрия, он же Ландестеатр Линц. Двести лет работы, четыре сцены, благородные традиции и полная свобода творчества. Не менее тридцати премьер в год, среди них есть как самые дерзкие и новаторские, так и эталонная классика, а спектаклей в общей сложности до девятисот. Вот посмотрите, — протянул чиновник десятидюймовый планшет. — Там и ролики из представлений есть.

Олег посмотрел первые три ролика. «Ничего себе... Вот это областной театр... "Станем круче всех столиц мира" называется. Но и о деле забывать не нужно».

— Это одна из прекраснейших жемчужин Европы, — вполне искренне сказал Олег. И добавил: — Друзьям надо помогать, так ведь? Дружеский бизнес — лучший бизнес. Я помогу этой восхитительной австрийской драгоценности, как и двум её, уверен, не менее прекрасным сёстрам получить ту известность, которую они заслуживают, а Австрия окажет мне небольшую помощь. Один маленький подарок, — Олег пальцами очертил в воздухе прямоугольник размером с паспорт. — Но гонорар остаётся гонораром.

— Несомненно, — ответил чиновник. — Но это должно быть что-то по-настоящему интересное. Привлекающее внимание и высокохудожественное.

— Тогда разумнее будет немного увеличить время на подготовку. Скажем, через две недели спектакль в Линце. Ещё через две в Инсбруке и ещё через две недели в Гратце.

— Это действительно разумно, — согласился чиновник. — Но я могу быть уверен, что вы посетите Линц не позднее третьего декабря, чтобы лично посмотреть сцену и обсудить с дирекцией спектакль?

Олег посмотрел расписание авиарейсов и сказал:

— Пусть ждут меня второго к двум часам пополудни. И сразу дадут репзал, хореографов по классу и по танцу. Премьеров и прим туда же. Мне надо в деле посмотреть, с кем и с чем предстоит работать. И не сливайте прессе ничего до девятого числа. Хочу хотя бы неделю походить без полицейского эскорта. И по маршруту немного длиннее, чем от дверей театра или отеля до автомобиля. А в Линце меня в лицо точно никто не узнает. Девятого я дам пресс-конференцию.

— С вами очень приятно иметь дело, герр Дронников, — улыбнулся чиновник.

— Как и с вами, герр Гроффе, — улыбнулся в ответ Олег, удивлённый, что нашёлся чиновник, способный вести себя как человек.

— Герр Дронников, — робко сказал чиновник и протянул ему открытку, купленную в холле театра. На ней был Олег, танцующий Зигфрида.

Олег расписался, чиновник поблагодарил и исчез. Олег стал звонить Лючии.

— Люсик, нашёлся очень милый театр, которому до полного совершенства не хватает только твоего танца.

* * *

— Такой приятный город, — улыбалась Лючия, оглядывая мост Нибелунгов и открывающуюся за ним вечернюю панораму одной из самых красивых частей Линца. — Всё же в Старом Свете есть совершенно волшебное очарование, которого никогда не достичь Новому. Пусть он более подвижный, выгодный, перспективный и комфортный, но не очаровательный.

Бенни, высокий, достаточно спортивный для своей профессии шатен, целый день бегавший по Флоомаркету, одному из самых известных блошиных рынков Европы, после репетиции вытащил Лючию и Олега на прогулку. Теперь он носился с фотоаппаратом, постоянно что-то снимал. Олег бросил на всё это равнодушный взгляд. В полутора часах автомобильной езды от Линца находится Зальцбург. А через два с половиной часа Алекс, прекрасный, совершенный Алекс танцует «Лебединое озеро».

«Смотреть он мне не запрещал. И не может запретить даже через суд — я же не подхожу близко. А в зал пускают всех. Хватит с меня этого убогого суррогата, именуемого "онлайн-трансляция"».

— Люсик, — вслух сказал Олег, — одолжи мне машину. А я тебе такси вызову. Расходы за мой счёт.

Лючия глянула на Олега испытующе, но взяла у мужа ключи, отдала Олегу. Бенни сказал строго:

— И чтобы каждые два часа звонил!

— Ночью тоже? — ехидно поинтересовался Олег.

— В постели быть в час ночи! — велел Бенни. — И одному! Тебе вполне хватит времени, чтобы перетрахать половину этого несчастного города.

Олег посмотрел обижено-невинно, вызвал такси, выгрузил из машины покупки Бенни и уехал.

Бенни хохотнул:

— Теперь и я могу поддержать жалобы коллег на детей-подростков.

* * *

На крыше Ландестеатра Зальцбурга можно было неплохо отдохнуть перед тем, как идти на разогрев перед спектаклем или репетицией. Посидеть на свежем воздухе, посмотреть на город. С улицы артистов видно не было. Так что у них имелась полная свобода заниматься йогой, цигуном или общаться в соцсетях. На Алекса Лундберга, растолковывающему кому-то по телефону тонкости балета, не обращали внимания. Здесь вообще никто ни на что не обращал внимания, все были поглощены только собой настолько, что не заметили, как мимо них прошёл Дронников.

«И это прекрасно!» — обрадовался Олег.

Но когда до Алекса осталось десять шагов, вся решимость и настырность Олега бесследно улетучились. «Он не запрещал подходить, — повторил себе Олег. — Алекс всего лишь занёс в черный список твои контакты. И контакты Майкла. И Стейси».

Олегу опять стало страшно. Пока Алекс напрямую не сказал «Проваливай!», надежда оставалась. Но если это произойдёт... «Всё равно. Надо расставить все точки над i и ё. Поговорить необходимо».

Только сначала для этого надо набраться смелости. Олег спрятался в тени огромного корпуса кондиционера.

— Нет, — говорил тем временем Алекс по-английски, возлежа в шезлонге, — в балетном мире «Гамлет» во всех его пяти, что ли, хореографиях, никогда не был чем-то значимым.

Собеседник что-то спросил. Алекс сказал в ответ:

— У каждого балета несколько хореографий. Музыка одна, сюжет чаще всего один, а танцевальный рисунок разный. Тот же балет «Ромео и Джульетта» — музыка всегда Прокофьева, а хореография и Лавровского, и Крэнко, и Макмиллана, и Аштона, и Нуреева. «Гамлет» тоже собрал достаточно внимания постановщиков. Но сам по себе он просто хороший спектакль, и не более того. Тот вариант, что был создан Аштоном, наиболее популярен. Там интересная хореография, роль тоже неплохая. Станцевать «Гамлета» нужно было для разнообразия, чтобы не оставаться исполнителем одних и тех же образов. Свою актёрскую разноплановость необходимо периодически подтверждать. Это очень полезно для резюме. А вот «Лебединое озеро» — это венец всего, икона, престиж, Святой Грааль балета. У этого произведения миллион вариаций как в хореографии, так и в сюжете. Я не преувеличиваю, потому что практически каждый постановщик, от великого до задрипанного, считает своим долгом осчастливить мир собственной трактовкой «Лебединого озера».

Олег не поверил собственным глазам и ушам: как Алекс мог разговаривать с тем, кто до такой степени ничего не знает о балете?! Да ещё и говорить так, словно он счастлив делать такие разъяснения.

Алекс между тем выслушал ответ и сказал, обрадованный пониманием как подарком:

— Да-да, как «Гамлет» в драме. Там над ним не извращался только самый ленивый изо всех ленивых, а у нас свой принц для экспериментов — бедолага Зигфрид. Ну и Одиллия-Одетта, разумеется. До Нуреева весь акцент был на Одиллию-Одетту, над бедняжкой издевались не меньше, чем в драме над Гамлетом. А Нуреев в своей постановке сделал центральной фигурой сюжета Зигфрида и добавил как ему, так и его антагонисту Ротбату несколько ошеломительно красивых сложных танцев. После нуреевской премьеры всё внимание стало доставаться только Зигфриду. Сейчас под влиянием феминисток опять вспомнили Одиллию-Одетту, и на этих двух страдальцев эксперименты стали обрушиваться поровну.

Пока Олег осознавал, что его ответам Алекс никогда так не радовался, телефонный собеседник опять что-то сказал, и Алекс проговорил весело:

— Да-да, всё верно: постановка Григоровича — это вызов Нурееву. Тоже Зигфрид на первом плане, тоже вставлено много мужских красивых и сложных танцев для героя и злодея. Последний вообще в двух экземплярах стал. — Алекс послушал и ответил, весьма довольный проявленным к теме интересом своего собеседника: — Нет, канонических версий не существует. Вообще ни у какого балета. А у «Лебединого озера» есть постановки Петипа-Иванова, Бурмейстера, Нуреева и Григоровича как наиболее удачные и популярные на данное время. Есть Ноармер с его вариацией на тему «Лебединого озера». Не само «Озеро», а связанный с этим балетом сюжет. И есть миллион лебединости на любой вкус, которую никто и не заметил. Или заметили, но сразу после премьеры забыли. Может ещё что-то значимое появится. Но тут постановщик полностью зависит от танцовщиков. Чтобы получился выдающийся спектакль, нужны соответствующие артисты. «Лебединое озеро», несмотря на всю славу Чайковского, проваливалось в постановке два или три раза, причём у разных постановщиков. Но как только за спектакль взялись Петипа и Иванов, они первым делом зазвали на роль Одиллии-Одетты гранд-приму того времени Пьерину Леньяни и создали хореографию под неё. Успех получился ошеломительный. До сих пор все толковые вариации основаны именно на этой хореографии. У Бурмейстера была блистельнейшая Виолетта Бовт. Нуреев, это бог танца двадцатого века, делал балет для себя, причём танцевал по очереди и Зигфрида, и Ротбата. Григоровичу повезло сразу на двоих супер-премьеров — Владимира Васильева и Мариса Лиепу.

Собеседник что-то сказал, и Алекс засмеялся:

— Нет, у меня на собственную постановку «Лебединого озера» ума не хватит.

Собеседник опять что-то сказал.

— Ну... — задумался Алекс. — Мечтать полезно. Стремиться к далёким высоким целям тоже неплохо. И я согласен, что начинать надо с малого. Мой агент связывается с Полом де Сенневилем. Думаю, он продаст мне право на постановку балетной миниатюры под его музыку и на съёмку клипа. С Ричардом Клайдерманом агент тоже свяжется, ведь своё произведение Сенневилль писал именно для его исполнения. «Брак по любви» действительно прекрасная вещь, и я был очень рад получить от тебя ссылку на неё. И мне чрезвычайно нравится твоя идея, что в клипе танцующая пара по ходу действия будет и женщина с мужчиной, и мужчина с мужчиной, и женщина с женщиной, и двое среднего пола, и каждая вариация партнёров незаметно перетекает одна в другую, а для сцены этот танец тоже можно исполнять любым составом — и мужским, и женским, и смешанным. Любовь действительно не знает границ. Это восхитительная основа для романтической миниатюры!

Олегу показалось, что в сердце вошёл раскалённый нож. Пошлая, тошнотворная метафора из дебильных бабских романов... Но оказалось, это медицински точное описание ощущений.

Олег кое-как заставил себя дышать. Затем подняться с четверенек, на которые рухнул, когда услышал, как кто-то предлагает Алексу идеи для танца, а тот радуется и восхищается.

«Когда я говорил с ним о балете, Алекс меня обрывал, злился, что в мою безмозглую голову ничего, кроме танцев, не помещается. А ему Алекс с радостью объясняет то, что знает и школьник! И делает балет по его указке! Позволяет ему болтать по телефону. А мне всегда говорил, что общаться надо лично, и требовал не донимать его звонками. Кем я был для него? — Олег беззвучно, горько рассмеялся: — Навязавшаяся на шею подстилка, готовая на всё. Такие годятся только поиграть и выкинуть».

Олег пошёл к бетонной кабинке, ведущей с крыши в здание.

Алек вскочил, тревожно оглянулся.

— Рина, я вам позже перезвоню. Или завтра.

Высокий, гибкий, хищно-поджарый, но при этом широкоплечий парень с длинными, до плеч, угольно-чёрными прямыми волосами скрылся за дверью кабинки. Алекс опрометью рванул за ним.

Олег прижался лбом к стене в небольшой тёмной нише — идти всё ещё не было сил. Необходимо передохнуть, хотя бы немного унять нервную дрожь.

Кто-то пробежал мимо так, как будто догонял последний автобус. Но бег лёгкий, балетный.

«Твою мать, только коллег мне и не хватало, — с досадой подумал Олег. — Забыл о них».

Он достал из кармана куртки заколку и шляпу-афганку вполне гражданского тёмно-синего цвета. Не ахти какая маскировка, но что попалось на уличной распродаже по дороге. Поля шляпы вполне прилично затеняли лицо. И в Австрии она была достаточно модной, чтобы не привлекать внимания.

...Алекс вихрем промчался по коридору к лифтам и лестнице, но никого похожего на Олега и, тем более, самого Олега не увидел. Алекс побежал в свою гримёрку. Она была пуста. Алекс позвонил ассистенту, предоставленному театром на время отсутствия Эльсы.

— Нет, герр Лундберг, вас никто не спрашивал, — услышал Алекс в ответ.

Заговорить о Дронникове напрямую Алекс не рискнул: это вызовет шквал встречных вопросов, а то и визит директора. «Всё же в глазах театрального мира я до сих пор первый наложник его балетного величества. А значит — способ зазвать Дронникова в Зальцбург». Алекс решил поговорить с охраной у входа: они-то знают точный ответ.

...Едва стих шум бега, Олег вышел из ниши и поспешил к служебной лестнице. Теперь надо найти охранника. Сейчас все в Европе помешаны на антитеррористических мерах, поэтому обход охрана делает регулярно. И есть весьма неплохой шанс объяснить охраннику, почему Дронникова из здания надо вывести предельно тихо и незаметно. Тот охранник, который провёл Олега на крышу, понял всё отлично.

Второй охранник соображал не хуже. И валюта в виде открытки с автографом возымела на него столь же магическое действие, как и на первого. «Хорошо, что я купил три штуки по дороге и заранее подписал», — отметил Олег.

Охранник провёл Олега через пожарную лестницу на улицу настолько тихо и незаметно, что оставалось лишь восхититься его мастерством.

А вот пройти сто с небольшим метров от театральных задов до бесплатной автостоянки оказалось так трудно, словно путь пролегал по битому стеклу и горящим углям. Но Олег всё же доковылял до машины. И понял, что вести её сможет только до первого столба. Мелькнула соблазнительная мысль именно туда и поехать, но остановило соображение, что в нынешние машины напихано слишком много всяких аварийных страховок, а современная медицина вполне способна собрать человека по кусочкам, чтобы после врачи, улыбаясь до ушей, называли выжившего счастливчиком и заверяли, будто и в инвалидной коляске можно вести полноценную жизнь.

Адвокатам и бухгалтерам ещё как можно, Олег с этим не спорил. И художникам можно, и самим врачам. Они ведь не танцуют.

«Лучше раздобыть у кордебалетных побольше кокса с герычем, — размышлял Олег. — Полная анестезия и гарантия нереанимирования».

* * *

— Рина, — мерил шагами гримёрку Алекс, — это превращается в сумасшествие. Я всегда чувствовал приближение Олега, это не объяснить словами, это ещё один его талант: все, кто встречался с ним хотя бы раз, начинают чувствовать, когда он подходит. А теперь мне мерещится его присутствие.

— Если вы так скучаете, то почему не позвоните ему?

— Чтобы кошмар, из которого я вырвался, начался сначала? — зло сказал Алекс. — Нет. Это ломка, Рина. Всего лишь ломка. Как у наркомана. Так что всё пройдёт. Надо просто сосредоточиться на чём-то другом. Больше работать.

— Вам лучше знать. Но работа действительно помогает очень многое преодолеть.

— Да, — ответил Алекс. — Все так говорят. И если помогает всем, то я чем хуже? Сексуальную зависимость от Олега я вылечу. Но что делать с его танцами? Это... Они... Рина, это выше человеческих сил! Я не смог бы заставить себя не смотреть, даже если бы о них не говорили на каждом углу! То, что он делает... Это больше чем балет, больше чем просто танец, пусть и самый талантливый и виртуозный. Каждый раз это сотворение другого мира. Можете назвать меня идиотом, но если танцовщик не будет смотреть, как танцует Дронников, ему не имеет смысла жить. А если я это вижу, то готов, как чокнутый фанат, бежать за Олегом куда угодно, и на коленях умолять его взять меня!

— Вы только что сказали, что танцы Олега — это сотворение другого мира. Ну так и смотрите этот другой мир. Когда вы в ресторане заказываете хорошее блюдо, вы же не бежите знакомиться с поваром, даже если прочитали рекламу типа «Непревзойдённые котлеты Джона Доу по его уникальному рецепту. Запись на получение блюда заранее». Джон Доу отдельно, котлеты отдельно, гонорар, уплаченный вами за блюдо, отдельно.

— Нет. Это не то!

— Почему вдруг не то? — возмутилась Рина. — Всем людям надо есть. И не только хлеб, но ещё и зрелища. Без любой из этих пищ человек умрёт. Но чтобы насытиться, вам нужен не повар, вам необходимо зрелище! Кто-то ест бокс, другие уплетают телесериалы, а вы кушаете балет. Самое вкусное и полезное в балете — это танцевальная котлета от Дронникова. Так берите котлету, и нафиг Дронникова. Вы Нуреева или Плисецкую смотрите?

— Их записей мало, и качество...

— Да или нет? — жёстко перебила Рина.

— Да, но...

— Никаких «но», — с напором и категоричностью оборвала Рина. — Только «да». Вы смотрите хорошие танцы, вы получаете качественную котлету, и вам плевать, что поваров давно нет в живых, потому что они сами вам не нужны. Вы Агату Кристи читаете? Или Шекспира? Это эмоции задевает? Подпитывает?

— Я понял. — Алекс вздохнул. — И я попробую. Чтобы покупать и есть котлету, никакая связь с поваром действительно не нужна. Вы правы. У меня это не сразу получится, добиться от себя такой разумности трудно, но я буду стараться.

— Легко и сразу только кости ломаются, — утешающе сказала Рина. — А для всего хорошего нужны труды, усилия и старания. Так у всех. А вы не хуже всех. Поэтому всё получится.

— Спасибо, — улыбнулся Алекс. — Без вас я с ума сошёл бы.

* * *

Винс жил в Линце четвёртый день — двадцать девятое не в счёт, он скакал по самолётам и поездам. И за эти четыре дня Австрия достала его до печёнок.

Чёртовы австрийцы, которые всячески подчёркивали, как они отличаются от немцев, поэтому, заслышав немецкую речь, переходили на диалект и с интересом наблюдали за реакцией собеседника, который пытался понять хоть что-то в этой жуткой пародии на хохдойч, стандартный немецкий. Но при этом австрияки сами не могли определиться, какой у них в стране диалект — едва ли не в каждом квартале был свой вариант.

Чёртов антикварный магазин на чёртовой Театрграссе, которая ни с того ни с сего становилась Клостерштрассе, путая навигатор. Церковь, которую Винс считал похожей на мавзолей и каждый раз, когда её видел, переживал пусть и лёгкий, но приступ депрессии. Безупречно вежливо улыбающиеся копы из участка неподалёку, которые любезно показывали Винсу, где его собственный магазин, а сами после наверняка ржали до упада. Винсу казалось, что они специально ждут «герра Чена» и делают ставки, заблудится америкашка на этот раз или нет.

Стервозная фрау Галецки, которая позвонила в полвосьмого вечера и, трагично вздыхая, сообщила, что согласна продать вазу. Пришлось мчаться к старой капризной ведьме, иначе передумает, и тогда мать прибьёт Винса. Мей-Гуи вела с Галецки дела и, судя по переписке в почте и в мессенджере магазина, долго уговаривала продать вазу. А когда Галецки вдруг ни того ни с сего согласилась передать свой горшок наследнику владелицы, да ещё за первоначально предложенную Мей-Гуи сумму, то мать Винса велела сыну ехать за вазой немедленно, пока Галецки не передумала.

И сам дурак Винс, решивший сократить путь от Хиршгассе до магазина через задворки Ландестеатра и один чёрт знает чего ещё.

Вокруг театра всё было забито машинами, сегодня давали какую-то долгожданную и хорошо разрекламированную премьеру, и потому решение ехать к Галецки на велосипеде было правильным, так намного быстрее и легче миновать пробки, но вот двойное количество чем-то недовольных копов, которые несколько раз лезли проверять документы, было совсем некстати.

Высокий парень в дурацкой, модной у австрийцев шляпе, пытался подойти к служебной двери театра, говорил, что работает там. Немецкий у него был немного книжный, значит не германец и не австриец. Но это ничего не значило, в австрийских театрах, как и в американских, люди работали со всего мира.

Парня не пропускали, шкафоподобный коп говорил:

— Сожалею, герр, но в здание могут войти только зрители по билетам и через центральные двери. Но представление уже началось, поэтому нельзя войти и по билету. Сожалею, если вы опоздали. Ещё могут войте те, кто в сегодняшних представлениях участвует. Если вы в постановке заняты, позвоните режиссёру, и охрана театра проведёт вас внутрь.

Парень резко развернулся и пошёл от копа прочь, причём движения были какие-то слишком быстрые, он внезапно оказался у Винса под колёсами. Пришлось вильнуть в сторону. Велосипед упал, Винс в падении извернулся — спасибо, тренер Ли, спасибо! — и, как супер-вратарь на своей лучшей игре, ринулся спасать хренову вазу. Винс проехался животом по асфальту, ободрал костяшки рук, но притороченный к багажнику ящик с этим грёбаным драгоценным старьём не коснулся земли.

А спустя мгновение кто-то поднял велосипед, поставил на подпорку и чьи-то сильные и очень хваткие руки стали весьма умело, не хуже тренера Ли, ощупывать Винса на предмет повреждений.

— Я в порядке, — торопливо заверил Винс и, как какая-то квёлая и хилая викторианская барышня, поднялся, опираясь на заботливо предложенную незнакомцем руку. По опорной твёрдости эта рука ничем не отличалась от поручня в автобусе.

«Ничего себе! — поразился Винс. — Это же и спину с прессом надо было прокачать до состояния бетонного столба».

При такой силе парень обязан был быть шкафом не хуже копа, но сложением ничем не отличался от сухощавого тонкокостного Винса. Разве что повыше ростом. И, возможно, чуть шире в плечах. Винс поднял взгляд от плеч парня к лицу, собираясь поблагодарить и извиниться, но замер с разинутым, как у деревенского дурачка, ртом, увидев того, с кем столкнулся.

— Тихо! — зашипел на немецком Дронников. — Не визжи!

Винс закрыл рот и торопливо кивнул. Всё, что угодно, лишь бы ещё так близко посмотреть на этого невероятного человека. В жизни он оказался ещё притягательнее, чем на экране. Больше не имели значения ни забитая копами улица, ни велосипед с вазой, ни дурацкая шляпа: Винс летел в чёрную бездну, у него по спине бежали сладкие мурашки, а члену стало тесно в штанах.

Дронников слегка встряхнул его за плечо.

— Я даю тебе автограф, и мы тихо, очень тихо расходимся.

— Вы... — пролепетал Винс. — Здесь...

— Да. Здесь. Танцую. Но это пока тайна. Надо всё хорошенько подготовить. Поэтому до пресс-конференции это должен быть секрет. Понятно?

— А... — начал Винс и осёкся. Сказка собиралась исчезнуть. — Я никому не скажу!

— Тогда отпусти мою руку, — спокойно, властно сказал Дронников.

Винс разжал пальцы, посмотрел на Дронникова с отчаянием. Тот невозмутимо пошарил в карманах куртки.

— Чёрт... Я её в бардачок в машине сунул. Пойдём.

— Что?

— Открытка с автографом. Лежит в моей машине. — Дронников говорил короткими простыми фразами, как для скудоумного или незнающего языка. — Пойдём. Если хочешь.

— Да! — Винс радостно взмахнул руками, задел коробку и тут же вцепился в неё испуганно. Дронников придержал велосипед. И спросил настороженно, зло: — У тебя там тротил, что ли? Или наркотики?

— Хуже, — с отвращением сказал Винс. — Ваза мейсенского фарфора. Конец восемнадцатого века.

— Настоящая? — с интересом и недоверием посмотрел на коробку Дронников.

— Ещё какая настоящая! Все документы есть! — заверил Винс. И, мысленно дав себе пинка для храбрости, спросил: — Хотите посмотреть?

— А тебя не уволят за то, что вскрыл упаковку?

— Это для маминого магазина, — быстро сказал Винс. — Точнее, для моего, но им занимается мама.

— И сколько тебе лет? — с сомнением посмотрел на него Дронников.

— Восемнадцать! — Винс торопливо достал международные водительские права. — Я совершеннолетний! И могу продать вам эту вазу. Мой магазин совсем рядом.

Дронников мельком глянул на права.

— Лучше посмотреть в машине. Если ты не против.

— Нет-нет! — быстро сказал Винс и стал торопливо отвязывать вазу от багажника.

— Отвязать можно и у машины, — усмехнулся Дронников.

Винс покраснел от смущения, затянул полуразвязанный узел и крепко вцепился в руль велосипеда, всем своим видом демонстрируя готовность идти куда угодно.

Дронников пошёл к Променаду, по нему к перекрёстку из Туммельплац, Рёмерштрассе и Лессингштрассе. Иначе говоря, как раз мимо магазина.

— А магазин вон там! — мотнул головой Винс. — За полицейским участком.

— Так ты — новый владелец «Клио»?

— Это случайно получилось! — захлёбываясь словами, оправдываясь, как будто его уличили в чём-то плохом, сказал Винс. — Тётушка... двоюродная бабушка... Мей-Гуи вдруг оставила магазин мне. А вы там были?

— Нет, мне директор театра хвалила этот магазин. Очень тепло отзывалась о фрау Марии.

— Это австрийское имя тётушки. Бабушки.

— Я догадался, — усмехнулся Дронников.

Винс смутился, протараторил:

— Почти пришли. Вот магазин!

Он подбежал к двери, стал торопливо открывать. Вовремя вспомнил о сигнализации и отключил. «Только копов тут не хватало! Я и без того местный анекдот!»

Винс распахнул дверь, включил свет.

— Проходите, мистер Дронников.

Когда тот вошёл, Винс отвязал коробку и поспешил за ним.

— Вот, — шлёпнул он коробку на прилавок. Сам стоял перед ним как покупатель, не стал заходить из клиентской зоны в рабочую. — Сейчас покажу.

— Ты не любишь всё это, — сказал Дронников по-английски. Ни тени осуждения, просто констатация факта. А улыбка вообще сочувственная. И это прогнало всё волнение.

— Да, — на английском ответил Винс. — Не люблю антиквариат. Поэтому не понимаю, почему Мей-Гуи оставила магазин мне. Но мама обожает старинные вещи. Скоро она приедет, займётся магазином, и я вернусь в Чикаго.

Винс достал вазу из кучи упаковок, поставил на прилавок. Ваза была белая, широкая у основания, с высокой, похожей на трубу, горловиной. На основании и на горловине выписаны краской цвета пережжённого кирпича горные пейзажи. А ещё были нарисованы три ленты золотой краской.

Дронников подошёл, улыбнулся — мягко, ласково. Он был уже без шляпы, она торчала из кармана куртки. Ничем не стеснённые волосы обрамляли лицо. Винсу вспомнились картины с королями и принцами. Кончиками пальцев Дронников прикоснулся к вазе, погладил. Винсу опять стали тесны штаны. Прикосновения были такие чувственные, сексуальные. А Дронников сказал:

— Здесь чудесно будут смотреться три белые и три красные розы. И одна жёлтая для баланса. Жаль, я с моей кочевой жизнью не могу покупать домашние вещи.

— Если хотите... — Винс запнулся, но набрал побольше воздуха и сказал решительно: — Это ваза будет вас ждать.

— Ей придётся ждать лет пятнадцать.

— Да хоть десять тысяч!

Винс пояснил торопливо:

— Это из приветствия китайскому императору. «Царствуй десять тысяч лет».

Дронников улыбнулся.

— Я знаю.

Он прошёл вдоль витрины у прилавка, немного наклонился, рассматривая шкатулку. А Винс сделал то, о чём мечтал с тех пор, как увидел Дронникова: погладил прядь его волос.

— Такие мягкие! — сказал он удивлённо и восхищённо. — Даже для европейца мягкие. И кожа такая белая, что позавидуют небесные феи... В Китае вас славили бы за красоту не меньше, чем за танцы.

— Парень, я гей, поэтому не провоцируй.

Винс вцепился в его плечи, развернул Дронникова к себе и впился в его губы поцелуем.

Тот мгновенно перехватил инициативу, завладел Винсом в этом поцелуе, языком так сладко приласкал рот, что у Винса пьяно подогнулись колени.

Дронников безошибочно определил, где тут подсобка, и увлёк Винса туда.

А дальше началось колдовство. Дронников занимался любовью так, что это превзошло даже наркотик, который однажды попробовал Винс. Но если тогда после наслаждения стало до жути страшно, Винс знал, что наркотики убивают, то сейчас всё было идеально. Ведь секс — это естественно, им даже надо заниматься, иначе навредишь здоровью. Поэтому Винс, позабыв о стеснении, кричал и плакал от ослепительного наслаждения, хотел продолжения, не мог насытиться.

— Ты дракон, Олег, — шептал он. — Это в Европе драконы — зло. А на Востоке — благословенный дар Небес, величайшее чудо, сотворённое ими. Дракон — это мудрость, мастерство, сила, талант, блеск и слава. Искусство. Ты дракон. Кун-Цзы говорил: «Невозможно понять, как летает дракон, но он это делает. И никто не в силах ему помешать».

Олег смеялся:

— Он говорил это с похмелья. Лао-Цзы перед этим отлично пофилософствовал с ним в кабаке. А Конфуций к таким беседам был непривычен.

— Кун-Цзы — зануда, трындящий банальности. Не люблю его. А Лао-Цзы знал, что лучшие мысли появляются, когда в одной руке бутылка, в другой — весёлая девица, а вокруг сидят друзья.

Олег поцеловал Винса и сказал спесиво и гнусаво:

— «Вы даже не предложили мне сесть!» — и тут же ответил бархатно, посмеиваясь: — «Вы свободный человек и я свободный человек. С какой стати я буду указывать вам, что делать? Хотите стоять — стойте. Хотите сесть — садитесь. Хотите уйти — уходите. Хотите остаться — оставайтесь».

Винс засмеялся, поцеловал Олега в ответ.

— Я тоже люблю эту притчу.

И снова началось невероятное, сводящее с ума наслаждение.

Винс не думал о защите, правила безопасности вспомнил, только когда на секс не осталось сил. И счастливо вздохнул, увидев пакетик с презервативами.

— Ты такое совершенство, — обнял он Олега, поцеловал. — Дракон.

И опять приласкал его волосы, очарованный их чернотой и мягкостью. Олег поцеловал его в ответ, высвободился из объятий, взял телефон и стал что-то искать.

— Как вызвать такси? Срочно.

— Такси? — пролепетал Винс. Стало обидно и больно. «Но чего я ещё мог ждать? Мне и так неслыханно повезло. Вокруг него тысячи обожателей намного красивее меня».

Олег поцеловал Винса.

— Я же говорил, что у меня тут спектакль. Я вернусь. Но сейчас мне надо успеть на лондонский рейс. А он вылетает в шесть тридцать. До Вены два часа с небольшим на машине, так что ещё есть полчаса на форс-мажоры. Однако все равно надо спешить.

— Но ты совсем не спал!

— Потому и вызываю такси. — Олег одевался так быстро, что это казалось очередным колдовством. — Посплю по дороге. А после будет ещё два часа с минутами на сон в самолёте.

Олег взял пакетик с презервативами.

— Туалет где?

— Там, — показал Винс.

Олег ушёл избавляться от побочного продукта страсти. Винс припомнил историю с начинающей фотомоделью, которая перепихнулась с успешным мужчиной, прихватила использованный презерватив, ввела себе сперму и отсудила многомиллионные алименты. «А её ребёнок — левый приблудок, которого этот мужчина не хотел и не планировал — ещё и имеет право отсудить долю наследства у его настоящих детей, желанных и жданных. И в интернете какие-то чуваки частенько продают сперму богатых и знаменитых мужчин. Настоящую или собственную, вопрос отдельный. Главное, что если не пользоваться гондоном и не смывать его собственноручно в унитаз, можно огрести немало проблем. Я теперь тоже стал денежным мужиком. Пусть и не богатым, но всё же с достаточным количеством денег, чтобы заинтересовать мошенниц и торговцев спермой».

Олег вернулся, поцеловал Винса.

— Ты вызвал такси?

— Я тебя отвезу! — вскинулся Винс, стал одеваться.

— Куда тебе, ты еле на ногах держишься.

— Нормально я держусь! Такси в такое время всё равно нет, тут тебе не Штаты, а сонное и ленивое старосветское болото, никому ничего не надо, никто не вскочит, даже если кипяток под зад вылить.

Винс робко прикоснулся к плечу Олега.

— Можно мне позвонить тебе?

— Я работать еду. Будет не до звонков. Я сам позвоню, когда поеду из венского аэропорта в Линц. Давай номер.

Винс, стараясь не задохнуться от счастья, продиктовал номер. Олег глянул на него с сомнением.

— Ты точно не уснёшь по дороге?

— Нет-нет!

Олег усмехнулся печально, с болью.

— Ладно, будь что будет.

* * *

Секретарь директора Ландестеатра Линц, невысокая, крепко сбитая, рыжеволосая девушка, стояла посреди служебного холла, который заполнялся пришедшими на утреннюю репетицию артистами. Директриса Элла Кох, шатенка безупречно делового вида, славящаяся крутым строгим нравом, тоже успела войти в холл. Секретарша, оправдавшись срочностью и важностью новости, стала читать вслух с планшета оставленное Дронниковым в почте директора послание и откровенно наслаждалась процессом:

— «Могу со всей ответственностью заверить многоуважаемого директора и преталантливейших артистов труппы, что являюсь квалифицированным специалистом по любым лебедятникам...»

У русскоговорящей части театра, от балетных прим и оперных солистов до рабочих сцены, начался приступ кашля. Директриса сказала хмуро:

— Достаточно! Что Дронников хочет? Конкретно.

— Или театр делает любой из четырёх наиболее популярных вариантов «Лебединого озера» — Петипа-Иванова, Бурмейстера, Нуреева или Григоровича — на выбор театра, а Дронников приезжает сразу на спектакль, или мы ставим «Метаморфозы» в хореографии Джоан Стейн, а он дважды приезжает на репетиции. В любом случае вы, фрау директор, решаете, когда и о чём Дронников скажет на пресс-конференции. Наши «Метаморфозы» он похвалил, сказал, что Джоан Стейн будет нами гордиться, когда посмотрит запись.

Директриса шевельнула желваками и процедила:

— Хорошо. Будут «Метаморфозы» фрау Стейн. — Она повернулась к Лючии. — Фрау Коста, вы ведь танцевали «Метаморфозы» в Чикаго?

— Да. И в «Метрополитен-Опера», и на фестивале в Вероне.

— Приступайте к репетициям. Постановщиком «Метаморфоз», как и раньше, будет герр Клюббе, — директриса ушла к себе.

Ажиотажа новость не вызвала: примерного поведения от Дронникова никто и не ждал, а «Метаморфозы» Джоан Стейн, ставшие четыре года назад её дебютом как хореографа-постановщика, сразу завоевали успех и восторги публики, после премьеры эту постановку ринулись покупать для собственных спектаклей большинство театров мира. И разумеется, когда на голову фрау Стейн, к превеликой зависти всего мира, свалилось такое драгоценнейшее сокровище, как Дронников, она поспешила взять его на самую выигрышную мужскую роль в «Метаморфозах». Произошло это сразу после того, как герр Ноармер свозил Дронникова во Франкфурт и в Гамбург.

В Ландестеатре Линц «Метаморфозы» Джоан Стейн пользовались не меньшим успехом, чем в Лондоне или в Чикаго, поэтому огорчился только кордебалет — в «Метаморфозах» его вполовину меньше, чем в «Озере», а помелькать на сцене с Дронниковым хочется всем.

Если что и возбудило интерес, то письмо Дронникова, которое секретарша всё же дочитала. А поскольку владеющие русским языком успели объяснить не оснащённым такими познаниями коллегам, что в России означает «ходить по лебедям» и парочку других намёков, копию письма захотела себе половина театра.

Лючия глупостями заниматься не стала, сразу ушла в гримёрку. И позвонила Олегу. Он должен был уже долететь до Лондона и даже доехать из аэропорта до города.

Лючию напугала путаная записка в мессенджере о том, что он, Олег, возненавидит «Лебединое озеро», если соприкоснётся с ним в ближайшие десять дней, а этот шедевр в любой его вариации не заслуживает такого отношения со стороны какого-то там дрыгоножца. «Мне надо всё это переварить и извергнуть, — писал Олег. — Я справлюсь. Я всегда со всем справляюсь. Но нужно время. И расстояние. Всё же это было сильнее всего предыдущего, включая даже того сволочугу, который сбил маму».

В соцсетях рассказывали, что мать Олега и ещё несколько человек сбил на машине пьяный сын какого-то березельского чиновника высокого, по местным меркам, ранга, но не понёс за это никакого наказания, поскольку чиновник пригрозил, что живьём закопает детей пострадавших. Лючия не понимала, как такое вообще возможно, но не могли же сразу несколько совершенно разных людей сговориться, чтобы выдумать эту историю. И за двенадцать лет их никто не опроверг! Олег говорил, что тогда же услышал о балете, о гонорарах Нуреева и Барышникова, и добился, чтобы его приняли в балетную школу в октябре, когда все зачисления давно закончились. Олег хотел заработать на лечение полупарализованной мамы в Америке, он слышал, что туда ездили лечиться чиновники. И не нашёл ничего лучшего, как по стене вскарабкаться на подоконник директорского кабинета. Перепуганный директор думал только о том, что это третий этаж, что ребёнок может разбиться, а это тюрьма, и потому немедля втащил мальчишку в кабинет. И оказался под шквалом визгов, ора и слёз маленького цунами, которое требовало принять его в школу. Физические данные у мальчика оказались хорошими, характера на преодоление трудностей тоже хватало, даже с лихвой, честное слово всегда слушаться преподавателей, не прогуливать, не лениться, не опаздывать и быстро нагнать всех остальных первоклассников юное стихийное бедствие дало сразу, ещё до того, как его об этом спросили. Директор вздохнул и зачислил Дронникова в школу. Как говорил сам Олег, сделано это было не из-за его возможных талантов, а из-за обещания лазить на подоконник каждый день, если его не примут.

Олег добился и высочайшего мастерства, и запредельно высоких гонораров, и мировой славы, и угождения театральных директоров, но его мать умерла за день до того, как он получил выплату за свой дебют в гала-концерте Джоан Стейн. А отец бросил семью сразу, как только стало очевидно, что жена станет инвалидом, и исчез в неизвестном направлении, чтобы не платить алименты.

«Мир — дерьмо», — любил говорить Олег.

Лючия провела тыльной стороной кисти по лбу, словно стирая воспоминания о прочитанном в соцсетях, и позвонила Олегу второй раз.

Теперь он ответил. И сразу, вместо приветствия, сказал:

— Люсик, я работаю. Всё в порядке. Элька «Метаморфозы» ставит или «Лебедянь»?

Лючия не сразу сообразила, что такое «лебедянь» — с английским Олег обращался весьма вольно, творил неологизмы и слэнг не хуже писателя.

— «Метаморфозы», — сказала она. — Постановщик Клюббе.

— Толковый мужик. Мне он нравится, — ответил Олег. И добавил торопливо: — В профессиональном смысле.

— Ещё не хватало в твоём обычном! У него жена и двое детей.

— Хороший левак укрепляет брак, — засмеялся Олег. — К тому же я никогда не был против пошалить втроём.

— То-то у тебя крепость.

Олег обиженно засопел и сказал, что ему некогда, работа ждёт. Лючия встревожилась. Пока ассистентка везла её в театр, Лючия успела изучить репертуар ведущих лондонских театров и не обнаружила там ничего, способного заинтересовать его балетное величество — ноябрь был спокойным месяцем, временем отдыха перед жаркими декабрьскими деньками, когда надо разогревать и интриговать публику для рождественских и новогодних представлений.

— Какая ещё работа? — строго спросила Лючия. — Куда ты, каналья, опять влез?!

— Люсик, сначала дай слово, что никому ничего не скажешь. Даже своему Бенни. Никакого криминала у меня нет, клянусь! Но расскажу только после того, как дашь слово.

— Хорошо, даю слово.

— Я хочу поставить балет по «Реквиему» Моцарта. Вместе с Ксюхой, разумеется. Мне одному пока не справиться. А она — дипломированный хореограф-постановщик.

— Ксюха — это Ксения Рогозина? — уточнила Лючия. — Та, которая делала тебе хореографию «Мефистофеля», а в Ковент-Гарден ставила собственных «Снегурочку» и «Макбета»?

— Да, она. Классная девчонка, сразу всё понимает и заводится на работу.

Спорить было бесполезно. Если Олег взял что-то в голову, это из него не выбить и тараном. К тому же о миз Рогозиной говорили как о разумной и любящей порядок и дисциплину особе. О талантливости и хореографической красоте постановок даже упоминать бессмысленно — это надо только танцевать. Или видеть.

Однако Лючия всё же спросила:

— Чем тебя четыре имеющихся балета на «Реквием» не устраивают?

— Один — просто дерьмо. Второй задуман хорошо, но ошибки в каждом эпизоде. Как говорил Андрей Ильич, это шикарнейший препод и постановщик, Ксюха у него курсовые и диплом делала: «Хороший спектакль создаётся для последнего ряда галёрки». Возьми «Жизель», «Корсара», «Дафниса и Хлою», ту же «Лебедянь» в удачных вариантах — всё хорошо видно из последнего ряда галёрки, всё предельно ясно по рисунку танца. А во втором «Реквиеме» мешанина из толпы, толкотня, не поймёшь, кто что делает. Состав надо сокращать вдвое, тогда будет хорошо, и даже прекрасно, потому что хореография там отличная. И хор поднять на подиум, люди не могут нормально петь, когда на них с крейсерской скоростью несётся от сорока семи до шестидесяти семи килограмм, а возможности отскочить в сторону нет. Конечно, ни один танцовщик, доученный до сцены, никогда никуда не врежется и никого даже кончиками пальцев не заденет, завершит движение в десяти сантиметрах перед объектом, но объясни это инстинкту самосохранения! Мы полгода учимся не бояться, когда кто-то в нашу сторону танцует. Да ещё и костюмы там своим цветом сливаются с задником. Надо одеть всех поярче, тогда будет как раз. К третьему и четвёртому «Реквиему» претензий нет, но мне сюжеты этих балетов не подходят.

— Ладно, развлекайся, — успокоилась Лючия.

«Мальчику и правда надо отвлечься. Кажется, Лундберг вчера сенсационно танцевал "Лебединое озеро". В холле что-то такое обсуждали, но появилась секретарша с Олеговым письмом, и всё было забыто. Если дело в Лундберге, то побег Олега от "Озера" в любую другую работу понятен. Сомневаюсь, что из его затеи получится толковый продукт, слушать Рогозину Олег явно не настроен, но пусть лучше балет делает, чем до полуобморока рыдает в гримёрке или вздумает искать утешения в спиртном, а то и в наркотиках».

Лючия попрощалась, переоделась и пошла на класс.

* * *

В лучшем магазине музыкальных записей Лондона были любые диски, которые когда-либо записывались, и к любым разновидностям чудиков там давно привыкли, но только Дронникову могло хватить наглости, беспардонности и самоуверенности позвонить директору магазина из аэропорта и потребовать не просто открыть для него магазин раньше времени, но и приготовить к его приезду все записи моцартовского «Реквиема», которыми дирижировали ныне живые дирижёры. И место ему предоставить, где всё можно без помех послушать.

Отказать поганцу было совершенно невозможно, потому что он пообещал кресло в центре восьмого ряда на оперу любимой примадонны директора. Театр на её выступлении был битком набит критиками и прочей оперной публикой. Не вакханалия фанатов, которая сопровождала любое выступление Дронникова, однако шансов добыть билет не было.

Все записи — так все. Не без злорадства директор приказал срочно вызванным и ублаговолённым выплатой компенсации продавцам собрать даже те диски, которые выпускали благотворительные организации, спонсирующие любительские концерты инвалидов и трудных подростков, записи отчётных и показательных концертов арт-академий — всё это поставлялось в магазины, и те честно выкладывали полученное на прилавок. А то, что прилавок стоял в самом дальнем углу и предназначался для товара-неликвида, было деталями, значения не имеющими. Главное, записи выставлены на продажу, обязательства выполнены, помощь культурному развитию общества оказана, а музыканты имеют полное право заявить, что их диски есть в самых престижных магазинах.

Дронникова усадили в одном из складских помещений — заодно нашлось, где расставить все собранные диски, и виниловые, и лазерные.

Многие диски он отбраковывал сразу, причём имена на упаковке были известные. Ещё больше записей признавал негодными после нескольких секунд прослушивания. Некоторые дослушивал до середины, но тоже убирал обратно. И персоналу, и директору стало интересно, что этот сумасшедший ищет. Конечно, у каждого дирижёра свой почерк, у каждого инструмента свой оттенок звучания, у каждого исполнителя свой стиль игры и вокала, а у дирижёра есть ещё и возможность компоновать всё это на свой вкус, поэтому при всей одинаковости нот, звучание произведения у каждого дирижёра своё.

Дронников проторчал в магазине почти шесть часов, но всё же нашёл пять записей, которые дослушал до конца. А после четыре из них были отвергнуты на середине, зато пятую он не только дослушал, но поставил на повтор. И даже стал дирижировать хором и оркестром — то правильно, как человек с музыкальным образованием, то неумело, как маленький ребёнок. При этом Дронников улыбался до ушей, доволен был, как обожравшийся сливок кот. А мгновение спустя кривое дирижирование перешло в невероятно красивое, колдовски притягательное балетное па.

Продавщица, принёсшая Дронникову очередную порцию горячего чая и мясного китайского салата с овощами, замерла от изумления. «Не зря все так на него ломятся», — ошарашенно подумала она.

Дронников переставил запись на новый фрагмент и сделал другое па. На этот раз звучал не хор, а сопрано, и па было настолько женственным, воздушным, что не каждая балерина такое сумеет. Продавщица бросила на пол пакет с едой и торопливо достала телефон. Она прикрыла дверь склада, чтобы Дронников её не заметил, и выставила в помещение лишь руку с телефоном, и то по запястье. Продавщица наблюдала в щёлку за Дронниковым, танцующим то под хор, то под бас и тенор, то под меццо-сопрано. Девушка дрожала одновременно и от восхищения, и от сексуального желания, и от мысли о том, как станет сегодня королевой соцсетей, выложив в своём аккаунте эти уникальные записи.

По краю сознания скользнула мысль, что Дронников выбрал какой-то неправильный «Реквием», по-настоящему похоронный, кричащий от боли, это была реальная агония, а не эталонный пример барочной музыки: лёгкой, изысканно вычурной, кокетливой и игривой даже на погребальной мессе. Но всё вытеснило вожделение к бесовски притягательному мужчине — да плевать, что он гей, помечтать-то можно! — и предвкушение собственного триумфа.

Дронников прослушал все фрагменты, которые считал нужным, убрал диск в коробочку, подхватил куртку и пошёл к двери. Продавщица, забыв о пакете с чаем и салатом, опрометью рванула в торговый зал.

* * *

Алекс досмотрел последний ролик с танцами Олега, которые тот устроил в магазине. Запись с ними появилась вчера вечером в соцсети и мгновенно разлетелась по всем видеохостингам. Алекс закрыл страницу браузера и покачал головой.

«Я не знал, что он так точно и тонко чувствует музыку и движение. Или такая способность появилась у него недавно? Но можно не сомневаться, что Олег вытянет из этого настоящий апокалипсис. Хотя апокалипсис уже начался».

Скандал из-за погребальной мессы, которую до этого в своём творчестве без малейших проблем использовали и кинематографисты, и балетмейстеры, и театральные постановщики, и вернисажи всех мастей, и показы мод, разгорелся немалый.

СМИ, как сговорившись, орали одно и тоже.

Олег Дронников возмутительно молод для постановщика. Олег Дронников не имеет никакого образования, кроме балетной школы. Олег Дронников не приехал на похороны матери, заявив: «Любовь, забота и внимание необходимы только живым. А если человека больше нет, то не имеет значения, кто и что сделает с когда-то принадлежавшими этому человеку костями и мясом. Сам человек ни в них, ни в чём бы то ни было ещё больше не нуждается». Олег Дронников публично обозвал отца подонком и пообещал, что никогда не даст ему ни гроша, даже если Дронников-старший будет подыхать под забором. То же самое касается и всей родни по отцовской линии. На попытку отца отсудить то алименты, то компенсацию за оскорбление, адвокаты Олега предъявили встречный иск о взыскании компенсации за оставление женщины-инвалида и малолетнего ребёнка в беде, причём не только Дронникову-старшему, но всей его родне. Через сутки весь клан Дронниковых подписал полный отказ от каких-либо претензий и наследства. А на слова о прощении Олег заявил, что это удел подстилок и терпил, но ни в коем случае не людей. И предложил любителям прощенчества вместе со всеми их богами забирать Дронникова-старшего и его родню к себе, холить их и лелеять. После этого СМИ завизжали о том, что Олег Дронников античеловечен. Олег Дронников имеет криминальный статус в России, он уклонист от службы в армии. Олег Дронников высказывался в поддержку абортов и контрацепции. Олег Дронников содомит. Олег Дронников распутник. Олег Дронников не соблюдает никаких правил и плюёт на любые авторитеты. Олег Дронников опошляет и искажает искусство.

Зато девка, заснявшая Олега на телефон и выложившая ролик в соцсеть, стала штатным репортёром самого крупного и популярного британского таблоида.

«Господи, — спрятал лицо в ладонях Алекс, — на всех ведущих сценах Европы, имеющих многовековую историю и известных на весь мир, в порядке вещей напрочь голые актрисы и актёры, повсеместно ставятся спектакли о наркотиках и насилии. О режиссёрском прочтении классики даже говорить смешно: этим занимаются все и везде. И браки однополые давно в порядке вещей. Как и право женщины самой распоряжаться своим телом и его содержимым. Родителей, дурно обращающихся с детьми или бросивших их без средств к существованию, лишают всех родительских прав. Высказывания об армии вообще за пределами любой глупости, потому что сами СМИ пишут, в каких ужасах оказываются российские призывники. Все забыли, как восхищались мудростью Олега, когда сказал, что армия должна заслуживать, чтобы в ней служили. И что армия должна быть только профессиональной, а не призывной. Все они сами возмущались, когда СМИ писали о том, как какой-то чиновник подтасовал документы Дронникова, аннулировав его отсрочку от армии из-за того, что Олег отказался танцевать у него на дне рождения, празднование которого чиновник устраивал на вилле в Каннах. И даже задавали вопрос, откуда у чиновника, с его скромной зарплатой, деньги на такой шикарный дом и роскошное празднество, требовали запретить ему въезд в ЕС и в Штаты. К тому же мир вроде бы дорос до того, чтобы не считать секс и тело чем-то плохим, в школе есть уроки сексуальной грамотности. Но всего лишь малейший повод, и бал начала править самая омерзительная средневековая дикость».

Хуже всего то, что сейчас за Олегом не было никакого театра. Развлекательному заведению, каким бы оно ни было, любой и каждый скандал только в выгоду, это сверхприбыли на трансляциях и фансервисе, всех этих открытках, плакатах, футболках и кружках с принтами портретов артистов и сцен спектакля.

Но сейчас Олег один. Весь театральный мир дружным строем встал в позу неприятия и отторжения Дронникова. Любой и каждый директор и постановщик решил, что появился отличный повод научить дерзкого щенка покорности. Тем более что на родину Олегу возвращаться нельзя, а значит разрыв контрактов приведёт к депортации. Алексу даже казалось, что дирекции театров сами организовали скандал. Или хотя бы раздули его из незначительной шумихи, типа недовольства американских телепроповедников. Но на поповские заявления никто и внимания не обратил. А здесь шум на весь мир. И слишком всё слаженно было, в скандале чувствовалась работа умелых режиссёров.

В итоге Олег остался без малейшей поддержки. Даже охраны у него больше не было.

А дикие орды фанатов и антифанатов, одинаково готовых разорвать его на части, множились с каждой минутой.

Но страшнее всего было то, что Олег не отвечал ни на один вызов — ни по телефону, ни по мессенджеру, ни в личной почте аккаунта.

Он просто исчез. И ни Майкл Эллерс, ни Стейси Уиллер не знали, где Олег и что с ним. Агата Томпсон тоже ничего не знала, как и Лючия Коста. Обратиться к Ноармеру Алекс не мог, они не были знакомы так близко. И Ноармер, как и Агата Томпсон, и Лючия Коста, отказался от комментариев в СМИ.

А под вечер этого шизофреничного дня в аккаунте Олега появился таймер, который отсчитывал дни, часы, минуты и секунды до появления фильма «Реквием: вопреки». Состояться премьера должна была через пять дней, а цена просмотра будущего фильма была обозначена в один евро.

Сумма для всегда требующего огромных гонораров Олега была странной и невероятной, Алекс не понимал, откуда взялась такая внезапная скромность.

Впрочем, это не имело никакого значения, потому что идея снять самодельный фильм, да ещё за пять дней, была абсурдной. Это даже для Олеговых наглости и самоуверенности было запредельно. «Он должен был сойти с ума, чтобы до такого додуматься!» — злился Алекс.

А ещё в аккаунте Олега, с самой первой минуты скандала, в комментариях записи о премьере в Гамбурге появилось встревожившее Алекса сообщение. Запись о гамбургском выступлении была последней, Олег мало писал в соцсети, только информировал о спектаклях. И с аккаунта антикварного магазина в записи о гамбургском спектакле стала каждый час появляться фотография вазы с тремя красными пионами, тремя белыми и одним жёлтым. Головки у цветов были пышные, кружевные, прямо как у розы или даже лучше, потому что пионы выглядели роскошнее и элегантнее. Размером каждый цветок оказался с тарелку для десерта. А по нижнему краю фотографии шла надпись на немецком: «Для самого прекрасного дракона в мире». Появлялась фотография пять раз.