- 2 -

Ресторанный доставщик, симпатичный азиат восемнадцати лет, на форменной куртке бейджик с именем Винс, передал красивой брюнетке, которая открыла дверь гримёрки с надписью «Олег Дронников», контейнеры с едой и привстал на цыпочки, надеясь через её плечо увидеть легендарного танцовщика, из-за которого улицы на десяток кварталов вокруг театра были заполнены людьми, а власти города прислали двойной отряд конной полиции.

«Чего такого может быть в балете? — недоумевал Винс. — Видел я его один раз. Скука! И зачем переться с планшетом к театру, если эту лабуду можно онлайн дома смотреть или в баре? Весь мир сошёл с ума, если бегает за Дронниковым как за футболистом». И опять попытался разглядеть этого загадочного плясуна.

Брюнетка улыбнулась.

— Для твоего же счастья тебе лучше с ним не встречаться никогда.

Она закрыла дверь. Винс пожал плечами. «Из-за чего всё же столько народа с ума сходят? Надо вечером посмотреть трансляцию из театра».

Он пошёл к служебному выходу, радуясь, что хотя бы к ресторану можно возвращаться по улице, а не подземными коммуникациями — их Винс побаивался. Но продраться в театр через кордон фанатов было нереально.

«Что там за чувак такой? Чего он особенного делает?»

* * *

Лючия поставила перед читающим с телефона книгу Олегом мясо с овощами, погладила его по волосам и сказала:

— Чтоб немедля всё съел!

Олег потёрся о её руку, посмотрел так, словно был потерявшимся котёнком. Лючия сказала строго:

— Олег!

— Люсик, — воркующе сказал он, — но ты же богиня! Только ты одна!

Лючии сразу понравилась русифицированая форма её имени, она была милой и уютной, Лючия даже мужа попросила так себя называть, и ему тоже понравилось. Но это не повод потакать капризам Олега.

— Нет! — отрезала Лючия. — После сегодняшней «Сильфиды» я с тобой не танцую. И ни с кем не танцую. Я и так продержалась много больше, чем может танцовщица. Дальше это будет смешно и нелепо.

— Люсик, — прижал её ладони к своим щекам Олег. — Смешной ты будешь, только если захочешь танцевать комедию. Все животики надорвут. Ты же можешь всё.

Лючия убрала руки.

— Могла. Двадцать лет назад, когда ты только ходить начинал учиться.

Она отошла от Олега к софе, села. Олег стремительным, текучим, словно у ягуара, движением метнулся к софе, эффектно сел на пол и провёл ладонью в воздухе над ногами Лючии — плавно и повелительно одновременно.

— Это шедевр природы, — голос Олега стал бархатным, обволакивающим. — Лишить этого мир — преступление.

— Иди ешь. Остынет. И прекрати эти ужимки. На меня твоя магия не действует.

Олег сел за стол, стал поглощать мясо и овощи с отменным аппетитом, но мысли были далеки от еды. Лючию надо было заставить танцевать! С такой отличной формой, с таким актёрским талантом, с блестящим, глубоким умом и просто сказочной моторной одарённостью даже говорить смешно о том, чтобы уходить со сцены. «И с кем я буду танцевать? Я что, пастух, чтобы вокруг коров прыгать? Или учитель школы для умственно отсталых, чтобы раз за разом растолковывать идиоткам элементарные вещи?» Адрес, по которому следовало отправить как предрассудки о возрасте, так и тех, кому хватает дурости такую чушь говорить и писать, был коротким, экзотичным и непечатным.

Олег доел, сунул контейнеры в ресторанный пакет и пересел в кресло, открыл на телефоне книгу. Но читать не стал, наблюдал за Лючией из-за телефона. «Кажется, есть идейка!» Олег не стал обдумывать всё сейчас, боялся, что умница Люсик поймёт всё по выражению его лица и пресечёт интригу. Олег пересел в кресле так, чтобы согнутая в колене нога закрывала руки с телефоном, открыл мессенджер и отправил Майклу Эллерсу сообщение:

Сделай мне в Нью-Йорке аштоновских «Дафниса и Хлою» на восемнадцатое. Любой театр!

Олег успел прочитать в книге несколько страниц, когда пришёл ответ.

Театр Маджестик, ты заменишь их танцовщика. Хлою можешь выбрать сам. Лили Дей их Хлоя, и весьма достойная. Сделай одолжение, посмотри на неё до того, как начнёшь орать о коровах и курицах и устраивать апокалипсис из нашествия на театр жаждущих твоего приглашения прим.

Олег довольно улыбнулся и сказал:

— Люсик, я восемнадцатого в «Маджестике» танцую аштоновских «Дафниса и Хлою».

Лючия, не отрывая взгляда от планшета, буркнула:

— И что ты от меня хочешь?

— Порепетируй с Лили Дей. Она неплоха, но... А ты хоть что-то приличное из неё слепишь.

Лючия быстро и нервно провела пальцем по экрану. Она очень любила этот балет. И, даже осознавая свой возраст, не хотела видеть Хлоей другую танцовщицу.

«Но моё время прошло. Надо уходить в балетмейстеры. И почему не начать с Лили Дэй? Она действительно неплоха».

Олег сел рядом.

— Люсик, — бархатно произнёс он, — если кто-то и сделает из курицы лебедя, то только ты. Аштоновские «Дафнис и Хлоя» — это же твоя самая любимая конфетка. Я буду танцевать его в твою честь. Неужели ты позволишь какой-то девице сгондобить из шедевра недопечёный пирог?

— Ладно, — сказала Лючия. — Я поработаю с Лили Дэй.

Олег чмокнул её в щёку.

— Ты моя спасительница! С меня подарок.

И пулей вылетел за дверь. Лючия в первое мгновение оторопела, но тут же сообразила, что подопечный обманул её и сбежал из-под надзора. Лючия бросилась в коридор, но Олег уже успел добежать до лестницы — именно до лестницы, а не до лифта, где его могли задержать до прихода Лючии.

Она закричала взбешённо:

— Сунешься в репзал — убью каналью! Ты обязан отдохнуть перед спектаклем.

— Миз Коста, всё будет в порядке! — заверил Олег. — Я только за подарком!

Он умчался. Лючия вздохнула и пошла в свою гримёрку. А едва взялась за ручку двери, как сообразила, что в эпоху интернета, когда свой сайт имеется у каждого магазина, от дешёвой барахолки до бутика с драгоценным эксклюзивом, нет никакого смысла идти за подарками лично — экспресс-доставка появилась задолго до интернета.

Лючия достала телефон, позвонила в режиме конференции сразу и Эллерсу, и Малеру, и Стейси Уиллер, личному ассистенту Дронникова. Но откомандированные Малером на поиск Дронникова охранники не нашли его ни в одном хоть сколько-то пригодном для репетиции помещении.

Эллерс сказал тревожно:

— Не помчался же он по магазинам? Дронников, конечно, обожает быть в центре внимания, но даже он не настолько сумасшедший, чтобы сунуться к толпе фанатов, которым так переклинило мозги, что они готовы разорвать Дронникова на сувениры.

— Нет, — зло процедил Малер. — Этот хрен решил взбодриться перед выходом на сцену коксом. Или водкой. Или и тем, и другим. Я так и знал, что эти бешеные, невозможные для человека нагрузки ничем другим и не закончатся. Дронников где-то спрятался и накачивается всякой дрянью!

— Найди его немедленно! — взвизгнул Эллерс. От мысли, что из-за запоя или наркоманства Дронникова он потеряет свои многотысячные проценты от его гонораров, Эллерсу стало плохо, он потянулся за таблетками.

Малера волновала только сегодняшняя постановка. «Лишь бы она прошла нормально, а там пусть этот чёртов гений хоть сгорит!»

Обыск театра был в самом разгаре, когда пришёл Дронников и был довольный, как наевшийся сливок кот. Отправил Эллерса, Малера и Уиллер в пешую экскурсию по любимым всеми порнографами местам, велел попутно прислать массажиста и скрылся в гримёрке.

Малер вздохнул с облегчением:

— Трезвый. Абсолютно. Ничего дурманящего и близко с ним не было. За это могу поручиться. У меня на все это глаз намётанный. Дронников трахаться ходил.

— Его балетное величество всегда в гримёрку трах заказывает, — отрицательно качнула головой Стейси Уиллер, высокая ладная блондинка со стильной стрижкой и в дорогом брючном деловом костюме. — У него после ещё до выступления в гримёрке скапливается мешок визиток, на оборотной стороне которых расписка о согласии на секс, аккаунт соцсети битком набит предлагающими себя фанатами мужского, женского и среднего пола. И это не считая местного кордебалета, девяносто процентов которого снабдило Дронникова трах-предложениями. Ему достаточно отправить одно сообщение — и секс сам прибежит впереди собственных ботинок. Причём отсутствие претензий за домогательства гарантировано. Поэтому, если Дронников пошёл куда-то лично, и это был визит не в репзал, не в бассейн и не в качалку, то у нас у всех будут проблемы.

Дверь гримёрки с грохотом распахнулась, и от вопля Дронникова задрожали стены:

— В этой поганой забегаловке есть массажист?!

Эллерс и Малер шарахнулись в стороны, а привыкшая к выходкам подопечного Стейси ласково взяла его под локоток и стала увлекать звезду в гримёрку.

— Сейчас будет. Даже массажисты не умеют телепортироваться.

— И для миз Коста массажиста немедленно! — на обычной разговорной громкости приказал Дронников.

— У неё свой массажист. И гримёр свой. И парикмахер. И тебе давно пора найти своих.

— И таскать с собой целый табор? — возмутился Дронников. — Какого хрена тогда театры на мне такое дикое бабло делают?! Я им за одно выступление десятилетнюю выручку приношу!

Стейси всё же увела Дронникова в гримёрку. Он ещё чего-то попробовал орать, но Стейси опять его успокоила. Вскоре прибежал массажист, и огонь скандала погас окончательно.

Эллерс поспешил из театра прочь — не дело агенту возиться с артистом лично, для этого ассистенты есть. Работа агента — искать для артистов контракты повыгоднее и проверять их на всякие опасные двусмысленности. Конечно, если контракты сами за артистом бегают, то для столь лакомого кусочка можно и лично нянькой побыть, но во всём нужна мера. И только дурак будет складывать все яйца в одну корзину. Поэтому надо уделять внимание и другим артистам.

Малер пошёл к себе в кабинет. Самое время немного отдохнуть. Дальше будет заключительная из трёх анонсированных «Сильфида», а значит внимания проявят к ней побольше, чем к премьере. А учитывая, что занят в ней Дронников, всё рассмотрят под микроскопом. И в первую очередь это сделает сам Дронников. После того, как он, услышав во время спектакля фальшивую ноту, прекратил танец и закатил грандиозный ор, полный уничижительных, виртуозно язвительных — любой сатирик позавидует! — характеристик театра, оркестра и дирекции, а затем, наплевав на все неустойки, ушёл со сцены и уехал из театра, идеальная подготовка спектаклей с ним стала фактором выживания для любого и каждого, хоть как-то причастного к постановке. То, как после учинённого Дронниковым скандала, пресса, подогреваемая фанатами, принялась терзать оркестрантов, дирижёра и дирекцию, будет являться театральному миру в кошмарах ещё лет триста. А для оркестров всего мира фраза «играть как для Дронникова» стала мерилом качества.

Пока никаких сбоев, кроме внезапного творческого кризиса самого Дронникова, не было. И Малер даже немало бонусов от этого самого кризиса получил: постановщик не может быть непричастен к успеху постановок, даже если всё его участие свелось к тому, что он постоял рядом с солистом спектакля.

Но Дронников последние дни слишком много работал. Гораздо больше, чем позволяют человеческие силы. А потому был огромный риск, что он сломается, сорвётся на спектакле.

По краю сознания скользнула мысль, что Дронников ещё какое-то вытворение на голову постановщика и всего театра подкинул, но её тут же задавил страх, что Дронников сорвётся с танца прямо на сцене. Однако отменить спектакль невозможно — этого ни фанаты не позволят, ни, что гораздо важнее, сам Дронников.

Малеру было так страшно, что дрожали руки и ноги.

= = =

Алекс взволнованно расхаживал по гостиной своего номера в парижском отеле и с отчаянием говорил в телефон:

— Какой я был дурак, что пошёл разминаться и танцевать «Лебедя» в репзал отеля! Как я мог забыть, что служащие полезут всё снимать на мобильники! Теперь это во всей сети!

— И что с того? — спокойно сказала Рина.

— Обо мне пишут как о злобном завистнике, который не может простить успех даже своему бойфренду!

— «Собака лает, а караван идёт». Слышали такую поговорку?

— Вы не понимаете! — возопил Алекс. — Репутация артиста — это его приглашения в театры, это возможность быть тем, кто ты есть!

— Возможность быть тем, кто он есть, артисту дают только зрители, которые платят за просмотр представления. Подростки, кривляющиеся в телефонную камеру, зарабатывают на своих видеоблогах миллионы на платных просмотрах их роликов такими же подростками. И каждый из них плевать хотел, что пишут о нём другие такие же подростки и их фанаты.

— Но я же не могу кривляться на телефонную камеру! — возмутился Алекс.

Рина ответила по-прежнему спокойно:

— Танцуйте на профессиональную камеру, кто вам не даёт? У вас же денег немного больше, чем мама дала подростку на карманные расходы. Сайты видеоблогов и аккаунты соцсетей битком набиты самодельными клипами. И у многих уровень не хуже профессиональных. Современная техника позволяет кино снимать и музыку писать даже любителям, а себестоимость таких проектов обходится в медные деньги. Зато зарабатывают любители на своих проектах не хуже профи. Да и с чего вы взяли, что из-за какой-то ерунды вас не будут приглашать в театры? Наоборот, скандал — это реклама.

— Скандал скандалу рознь! — отчаялся объяснить проблему Алекс. «Она даже не представляет, что такое мир искусства и шоу-бизнеса».

А Рина сказала:

— Не вы ли говорили, что регулярно танцевать «Умирающего лебедя» надо каждому балетному артисту? Что с этого танца начинаются актёрские упражнения? Ну так удивитесь на публику, что нашлись мега-дауны, которые этого не знают. Обычные дауны в курсе. И добавьте, что на домашних тренировках вы постоянно танцуете «Умирающего лебедя», это позволяет приходить на основную тренировку подготовленным и физически, и психологически. И опять удивитесь на публику, спросив, а неужели никто другой этого не делает? Или детей в школе стали так плохо учить, что они выходят во взрослую жизнь, не имея ни малейшей культурной информированности? Ведь в отелях в основном студенты подрабатывают. Да и ролики в сеть постит главным образом молодёжь.

Говорил Алекс совсем другое, но выводы, которые из этого сделала Рина, ошеломили. Это надо было обдумать. Он проговорил гораздо спокойнее:

— Такая стратегия и правда может сработать.

— Главное, побольше уверенности в себе и напора, — сказала Рина. — Морду кирпичом и вперёд, а кто не отскочил в сторону — сам виноват.

— Но так нельзя! Это нехорошо. Не человечно.

— А лезть в чужую жизнь можно, хорошо и человечно? — ядовито спросила Рина. И добавила жёстко: — Люди за это бьют влезателей в рожу так, чтобы у них зубы через уши вылетели. Не могут ударить кулаком, так бьют словами. А тряпки и терпилы страдают и жуют сопли! Выбирайте, кем вам быть.

— Но...

— Вы спросили — я ответила, — перебила Рина. — Дальше решать вам.

Она оборвала связь.

Алекс растерянно посмотрел на телефон. Небожитель не привык, чтобы с ним обращались как с докучливым мальчишкой. Алекс позвонил снова.

— Я заплатил вам за консультацию! — возмутился он.

— И вы её получили. Если не хватает мозгов ею воспользоваться или считаете дурой меня, обращайтесь к настоящему специалисту.

Рина опять оборвала связь. Алекс буркнул «Ну и пошла ты...», убрал телефон в карман, выключил свет и подошёл к окну, отдёрнул тяжёлую портьеру. Время близилось к полуночи, и Париж сиял ночными огнями. Сверкание огненного моря всегда успокаивало Алекса, какому бы городу оно ни принадлежало. Это была сказка, сбывшееся волшебство, они очаровывали деревенского мальчика, которым в глубине души до сих пор оставался Алекс.

Но сейчас это надёжное лекарство не помогало. Алекс снова позвонил Рине.

— Пожалуйста! — сказал он умоляюще. — Я знаю, что у вас глубокая ночь, но прошу вас!

— Для успешного и счастливого взаимодействия с миром есть одно безотказное и стопроцентно надёжное средство — делать только то, что нравится, и положить на всё остальное болт. Чем чаще его использовать, тем лучше становится жизнь.

— Но это вызовет антипатию! — ошеломлённо охнул Алекс.

— Плевать. Умные люди сами так же делают, а на дураков обращать внимания — самому дураком стать. Умные люди занимаются своим делом и не отвлекаются на то, что к нему не относится.

— Рина, я не могу танцевать один, только сам для себя!

— Вас никто и не заставляет танцевать в одиночестве. Танцуйте для тех, кому хватает мозгов понимать ваш танец.

— Но...

— Вы не стодолларовая купюра, чтобы вас любили все без исключения, — оборвала его Рина. — Или вы предпочитаете быть не человеком, а разменной бумажкой, угождающей всем и каждому? Выбирайте. А я иду спать.

Рина прервала связь. Алекс вздохнул, убрал телефон в карман.

«Говорить с ней как со стеной. Или, скорее, как со стенобитным орудием!»

Алекс принял душ, посмотрел ещё немного на город и лёг спать. Переживания и скандалы переживаниями и скандалами, а балет балетом. Завтра надо танцевать в одноактниках Баланчина: «Тема с вариациями», «Тарантелла», «Скрипичный концерт» и «Моцартиана».

В «Тарантелле» и в «Теме» Алекс не занят, но в остальных постановках у него по весьма лакомой партии. Алекс любил бессюжетные балеты, чистый танец ради танца, когда можно наслаждаться музыкой, движением и ни о чём не думать. Просто быть в танце, жить танцем. Ни проблем, ни переживаний, только удовольствие. Лучшее, что может быть в жизни и в мире.

Оттанцевать, успокоиться, очиститься, принять себя таким, какой есть, а после улететь в Стокгольм — танцевать в Драматене, наслаждаться лучшими партиями, пока они ещё доступны и посильны, преподавать сначала понемногу, после всё больше, и однажды принять театр, в котором начиналась карьера, у Эдварда Стиббо, самому стать директором, чтобы в своё время передать театр тому, кто сможет любить и беречь это сверкающее, чарующее чудо маленькой, тихой и уютной северной страны.

Алекс счастливо улыбнулся.

И тут желудок пронзило такой огненной вспышкой, что Алекс закричал в голос, из глаз брызнули слёзы.

Отчаянно, до голода, до озноба, до той самой, трижды проклятой психосоматической боли захотелось увидеть, как Олег танцует «Тарантеллу». Эту хореографию Баланчин как будто бы специально делал под Олега. Под страсть и сексуальность его натуры, под стремительность, агрессивность и жёсткость танца, под всю его ягуарью хищность пластики — даже самолюбование Олега тут было к месту! Неудивительно, что этим коротеньким произведением, которое обычно использовали, чтобы дополнить недостающее для концертного объёма время, Олег повергал зал в восторженный экстаз. А что этот дьявол, завоевавший себе воздушность и лиричность, сделает из «Тарантеллы» сейчас, даже представить невозможно.

И плевать Алексу, что он клялся никогда не выходить с Олегом на одну сцену. Всё же тот, заслуженно раскритикованный Риной, эпизод из «Сильфиды», чем-то Алекса зацепил. Танцы этого нового Олега хотелось видеть ещё и ещё. И даже хотелось — именно хотелось! — танцевать с ним не просто на одной сцене, а в одном произведении. В том же «Скрипичном концерте», например. Им обоим там есть, где себя показать.

Мысль о фрагменте, который мужчины-солисты танцуют именно вдвоём, Алекс вышвырнул прочь ещё до того, как она появилась в хоть сколько-то различимом виде.

«Олег, дьявольское ты зелье, наваждение, наркотик! Тебе мало было отравить, привязать к себе моё тело... Ты и танец у меня забираешь! Ненавижу... Как же я тебя ненавижу! Чтоб ты сегодня в "Сильфиде" себе ноги переломал!»

Появилось жёсткое, лютое, яростное желание сражаться за себя, за свой танец.

«Викинг я, мать вашу, или нет?!»

И эта ярость помогла изгнать боль, успокоиться. Алекс лёг на спину, стал делать дыхательные упражнение из йоги, предназначенные расслаблять тело. Вскоре он глубоко и крепко спал.

* * *

Смотреть «Сильфиду» Винс напросился к хозяину ресторана — на кухне болтали, что он чуть ресторан не заложил, дабы купить у перекупщиков билет на галёрку и посмотреть на живого Дронникова. Но супруга вовремя заметила и мозги мистеру Оллису вправила. Теперь он будет смотреть его онлайн на огромном телевизоре у себя в кабинете. Почему там, а не дома, Винс не понял, да это его и не касалось. Достаточно было ляпнуть погромче «Ну прошёл мимо меня этот Дронников в театре. Я и не понял, что это он. Парень как парень, на улице таких миллионы. Второй раз увидишь — так и не узнаешь. Чего все по нему с ума сходят, не понимаю», как Оллис утащил Винса в кабинет для подробных расспросов. У Винса получилось отделаться неопределёнными фразами, а заодно напроситься на бесплатный просмотр — не футбол ведь и не бокс, чтобы за это платить.

А теперь Оллис, степенный, крепкого сложения шестидесятилетний брюнет, в ожидании показа волновался как детсадовский мальчишка накануне визита Санта-Клауса и объяснял Винсу:

— История там такая. Летела мимо дома шотландца Джеймса сильфида, воздушная фея. Увидела красивого парня, влюбилась и стала его соблазнять. Джеймс поддался, убежал с ней со свадьбы, бросил Эффи, свою невесту. Но оказалось, что эфирное существо, сильфида, и существо плотское, человек, не могут даже просто поцеловаться, не то что любовь осуществить. Джеймс её и так, и этак на секс уговаривает, но прикоснуться к эфиру не может. А она его летать с собой зовёт, старается, красоты неба расписывает, не понимает, что люди не способны на полёты. Ведьма, с которой ещё раньше поссорился Джеймс, в отместку заставляет его выпрашивать у себя волшебный шарф, который превратит сильфиду в человека. Джеймс заколдовывает сильфиду, но она тут же умирает, потому что без неба и полётов жить не может. А в отдалении Джеймс видит свадебное шествие — на Эффи женится его соперник, который в начале балета постоянно стремился её себе отбить. Ведьма показывает на мёртвую сильфиду, которую уносят в небеса другие сильфиды. У Джеймса не остаётся даже могилы любимой. От отчаяния он умирает.

— Хрень какая, — фыркнул Винс. — Если все умерли, нафига вообще балаган устраивать?

— Мораль — не гоняйся за пустой мечтой. Сильфида должна порхать вместе с сильфом, Джеймсу надо жениться на Эффи. Каждому своё предназначено, согласно его природе. А если попытаться соединить несоединимое, будет беда.

— Фиг с ней, с моралью, мистер Оллис. А вот зачем делать такой спектакль, о котором надо сначала словами рассказывать, и только после смотреть?

— Ты никогда не перечитывал книгу, которую читал раньше? Не пересматривал фильм?

— Ну... Бывало. Некоторые матчи я вообще по сто раз могу смотреть, и не надоедает.

— Здесь то же самое, — сказал Оллис. — Желание пережить эмоциональный взрыв. А танец даёт его лучше всего. Особенно такой танец.

Винс посчитал это чушью, но спорить благоразумно не стал.

* * *

Малер и радовался и тревожился одновременно. Первое действие прошло как по маслу. Ни малейших признаков усталости у Дронникова, зато страсти на всю труппу хватит, мечтами-воспоминаниями Джеймса о сильфиде он заразил зал, как и танцем, в котором Джеймс доказывал своё превосходство над соперником и право на Эффи. Коста обворожительна, воздушна и прекрасна, идеально Дронникову подходит, ни одна юная прима с ней не сравнится: Коста — это мечта, прелестнейшее видение, а не земная женщина.

Но в первом действии у Джеймса танцевальная нагрузка и вполовину не так сильна, как во втором. А вот что дальше будет?!

* * *

Винс растерянно смотрел на экран, надул губы, как ребёнок, у которого отобрали конфету. Такая прекрасная сильфида. Такой воздушный, грациозный, но в то же время мужественный, сильный, отважный Джеймс — эфирные порхания по сцене в стиле сильфиды нисколько не мешали ему быть настоящим мачо. Винсу от такого количества тестостерона даже не по себе делалось. «Сразу понятно, что все шотландские горцы — это самые крутые воины». И в то же время в крови бурлил огонь, на время спектакля каким-то непостижимым образом он сам в немалой степени стал отважным и влюблённым Джеймсом.

— Они были бы вместе! — с яростью сказал Винс. — Он мог летать. Только ещё не знал, как это надо делать. Но он бы быстро научился. Да он уже почти летал, это же с самого начала было видно! А ведьма вмешалась и всё испортила! Эту гадину в гости никто не звал, она сама припёрлась, так? Влезла внаглую, а после ещё и обиженку изобразила, что Джеймс её выгнал.

На сцене тем временем творилось что-то непонятное. Ведьма, торжествующая над телом мёртвого Джеймса, весьма темпераментно и выразительно выполнила все нужные жесты и озадаченно посмотрела вверх, недоумевая, почему не опускается занавес. Ненаиграно вздрогнула и ошарашенно посмотрела на лежащего у её ног спиной к публике Джеймса. Попятилась в сторону, по-прежнему не отрывая взгляда от Джеймса. А тот в абсолютной тишине воздел руку вверх, всем телом устремился к нарисованному ночному небу над сценой, но встать не смог. Зато с неба к нему протянулся луч света.

Зрители охнули изумлённо, а на фоне неба, почти под потолком, в луче света появилась стоящая на прикрытом картонным облаком балконе сильфида.

— Что за... — начал Оллис, но не договорил, зато Винс завопил радостно:

— А вы говорили, что все умерли!

— Этого нет в бале... — Оллис не договорил, зачарованно глядя на экран.

Всё в той же тишине Джеймс поднимался на ноги — болезненно, ломко, тяжело, с каждым движением он будто продирался через что-то, боролся на пределе сил. Ведьма рванула со сцены прочь, танцовщице хотелось быть подальше от вконец спятившего Дронникова. Зато сильфида страстно прижимала руки к сердцу, а затем простирала их к Джеймсу, словно посылала ему на подмогу силу своей любви.

Зрители как в зале, так и у экранов возмущённо, потрясённо, заинтригованно, сопереживающе — причём все чувства были одновременно! — смотрели, как Джеймс поднялся в эффектную, грациозную позу. Даже торжествующее «Встал!» зрители произнесли одновременно, как единый организм. И Винс сказал это вместе с ними. А Джеймс, воздев в сторону сильфиды руку, сделал красивый, сложный, воздушно-невесомый пируэт. Сильфида взмахнула рукой, и к Джеймсу с неба упало белоснежное шёлковое полотнище, на каких в цирке выступают воздушные акробаты. Джеймс изящно, не закрывая фигуры, завернулся в полотнище и вознёсся на балкон-облако к возлюбленной. Красиво вознёсся, лирично и романтично — ни юбка не задралась, ни зад или что похуже никто не увидел. Полотнище улетело прочь, а влюблённые соединились в страстном объятии и не менее горячем поцелуе. Упал занавес.

Оллис сидел, зажав себе рот, смотрел на происходящее, не веря собственным глазам. А Винс сказал возбуждённо:

— Это ведь всё он придумал, так? Дронников? Вы сказали, что все должны умереть. А они не умерли! Это он придумал?

Зал взорвался овацией, свистом, криком, топотом, криками восторга и возмущения.

— Твою же мать! — восхищённо охнул Оллис. — Он невероятен!

И Винс был с этим согласен полностью. А ещё было до пьяного блаженства приятно осознавать, что этот волшебник где-то рядом, всего-то в каких-то пятистах ярдах, не больше. И отчаянно хотелось быть к этому чуду хотя бы на шаг ближе. Винс прекрасно понимал тех, кто толпился на улицах у театра. Лишь осознание, что ближе, чем сейчас, пробиться не получится, удерживало Винса в кабинете Оллиса.

* * *

— Я же обещал сделать тебя величайшим постановщиком всех времён и народов? — сказал довольный собой Дронников Малеру, выбежавшему на закрытую от зрителей занавесом сцену. Малер замер. Дронников, пропахший потом, мокрый, горячий как печка, продолжал генерировать ту энергию, которой заводил и подчинял зал. — Я обещание выполнил. Ты на волне и можешь брать себе любую постановку любого театра мира. Дальше всё зависит от тебя. И даже я соглашусь у тебя танцевать. Если, конечно, постановка будет этого заслуживать.

Малер только и мог, что беззвучно открывать и закрывать рот. Эмоции захлёстывали, мешали найти нужные слова. Зато у Лючии Коста они нашлись сразу.

— Убью каналью!

— Люсик, — Дронников принял смущённый и огорчённый вид, — тебе не понравился подарок? Но ведь это хорошо, когда любовные истории заканчиваются свадьбой.

— Подарок?! — оторопела Коста.

— И не только тебе. — Дронников повернулся к прибежавшему на сцену взмыленному от переживаний Нэшу Винтеру, директору Балет Джоффри, и рявкнул, благо зрители из-за гвалта в зале его услышать не могли: — А у тебя глаза в жопе или где?! Как ты мог такую жемчужину, — он дёрнул к себе юную темноволосую танцовщицу в костюме сильфиды, — засунуть во второй состав кордебалета?! Пластика, стопа, выворотность, чистота движения, техничность, моторная одарённость, темперамент, ум, актёрское мастерство — всё при ней. Это прима мирового уровня!

— Иди на поклон! — зло прошипел Винтер. — После поговорим! И приму свою новоявленную с собой забери! Сам полуребёнка в авантюру втравил, сам из неё и вытаскивай!

Дронников довольно, ослепительно улыбнулся — энергия от него плеснула новой волной, выбила из окружающих все слова, мысли, возражения — и, как ни в чём ни бывало, будто именно так всё и должно быть, пошёл на поклон с Коста и с безвестной танцовщицей.

— А форма у девочки и правда хороша, — заметил Джек Ноармер. — У Дронникова отличное чутьё на артистов.

Ноармер остался на третью «Сильфиду» не то ради того, чтобы морально поддержать Дронникова, не то из желания позлорадствовать над Винтером, с которым у него были сложные отношения.

— Даже не думай! — мгновенно взвился Винтер. — Это моя прима!

— Это твой второй кордебалет, — сказал Ноармер. — А чьей примой она будет, узнаем завтра.

— Если мы доживём до завтра, — процедил Малер.

— Вот только детского сада не надо! — разозлился Ноармер. — Начиная с шестидесятых прошлого века все только и делают, что создают режиссёрские дополнения и прочтения классики. Не будь на сцене Дронникова, этот фокус с акробатикой никто и не заметил бы. Но Дронников слишком хорошо завёл зал, чтобы его придумка осталась без внимания. И он вырос как актёр по сравнению со второй «Сильфидой». Не говоря уже о первой. И обо всём, что было до того.

— Поэтому ты, — сказал вернувшийся с поклона Дронников, — сделаешь мне хореографию для «Морфия». Тебе понравится. Это убойная повесть о враче, который стал наркоманом и покончил с собой. Вытащить в танец этот ужас и эту силу можешь только ты. И ты мне должен! Ты опытный, ты гений, ты знаешь о танце всё и ты мне ещё два года назад обязан был сказать, что я играю дерьмово!

Ноармер сжал Дронникову плечи, пытаясь утихомирить это бушующее чёрное пламя, не дать ему зачаровать себя, ослепить.

— Если это хороший материал...

— Это отличный материал, — ласково, подчиняюще провёл ладонями Дронников по его рукам. — А ты — тот постановщик и хореограф, который ему нужен. И который нужен мне. Я хочу учиться актёрскому мастерству. И лучше тебя не научит никто. А ты получишь для танца меня. И я вытащу из твоей постановки, твоей хореографии всё то, что в ней есть. Сделаю тебе эталон, по которому ты и других научишь танцевать так, как надо тебе. Я заставлю зал видеть то, что хочешь сказать ты, чувствовать это, жить этим, а не продавливать задами кресла и тупо отбивать ладони!

Напор Дронникова, взгляд, интонация, эмоциональная энергия — всё увлекало в свой ритм, проникало в кровь, уводило туда, где царил он, Дронников. Шансов уцелеть, убежать не оставалось. Ноармер лишь старался не потерять голову окончательно.

«И Дронников не лжёт. Он действительно сделает то, что говорит».

— Хорошо, — кивнул Ноармер, — я посмотрю материал.

— Повесть у тебя в личной почте. И у твоей ассистентки. Перевод на английский хотя и любительский, но отличный, на уровне оригинала. У меня окно в расписании через три дня. Я прилечу в Гамбург и начнём.

— Ладно, ладно. А сейчас иди и угомони зал, — велел Ноармер.

Дронников довольно улыбнулся и ушёл на поклон, подхватив по дороге Коста и свою свежесозданную приму. А Винтер сказал Ноармеру злорадно:

— Было впечатление, что он тебя прямо тут разложит и при всех отымеет.

— Именно это он только что и сделал, — фыркнул Ноармер. — И мне, к дьяволу, это понравилось. — Он рассмеялся. — А тебя Дронников иметь не хочет, и потому ты скоро будешь умолять меня поставить этот балет с твоей труппой. Если что-то впечатлило Дронникова... У меня будет бомба, которая потрясёт мир!

Ноармер ушёл, на ходу достал телефон, стал отдавать распоряжения. А Малер сказал задумчиво:

— Как только Дронников всё это проделал?

— Рабочих обаял, — буркнул Винтер. — Он всегда это умел. Это театральные рабочие его тогда провели в Ковент-Гарден и показали, где класс у второго состава кордебалета. Там люди постоянно меняются, и новое лицо внимания не привлекает. Дронников без помех сделал разогрев и весь необходимый набор экзерсисов, после чего пошёл завоёвывать мир. Для начала в виде номера в гала-концерте Джоан Стейн.

Малер с сомнением качнул головой. Винтер фыркнул:

— Ты знаешь, как зовут уборщиц и электриков? А Дронников всегда знает. И кстати, если только подумаешь кого-то из них уволить, Дронников обеспечит нам обоим такие проблемы, что год будем выбираться. Поэтому лучше вправь ему мозги, чтобы больше не лез в акробатику. Ещё не хватало переломать такие ноги!

— Я?! — испугался Малер. — Пусть Ноармер этим занимается! Его Дронников хотя бы один раз из десяти слушает.

— И правда, — злорадно осклабился Винтер. — Надо Ноармера этим срочно озаботить. — Он мгновение подумал и добавил: — А Дронникова заполучить на «Майерлинг». Такого Рудольфа нам не сделает никто. Поговори с ним об этом, пока у него по отношению к тебе хороший настрой.

Винтер ушёл к себе, а Малер вздохнул.

«Хоть что-то с этого кошмара поимел. "Майерлинг" — это мой шанс намного больше, чем "Сильфида". Даже без Дронникова».

И надо было всё же выйти на поклон. «Надеюсь, Дронников хотя бы немного привёл зал из безумия в чувство».

О том, что завтра начнётся в СМИ, даже думать не хотелось. «Сильфида» была одной из главных святынь балета, и произвольное дополнение к ней не могло не вызвать в театральном мире бурю, сопоставимую с торнадо и цунами, случившимися одновременно.

И Малеру с Винтером оставалось только гадать, как повлияет на них эта буря — вознесёт на новую вершину или низринет в бездну.

Дронникова касалось то же самое, но этому дьявольскому отродью было на всё плевать. «Он настолько глуп, что не понимает риска, или так уверен в успехе, что и не подумал сомневаться?» — недоумевал Малер.

* * *

Разумеется, главной новостью Театра де ла Вилль было дополнение Дронникова к «Сильфиде». Французам не свойственно интересоваться тем, что происходит за пределами Франции, любой другой балет, кроме французского, для них отвратителен и бездарен. Но есть немногочисленные исключения. И Дронников был в числе исключительных.

В служебном холле театра возбуждённо обсуждали постановку и Дронникова, тыкали пальцем в экраны телефонов.

К Алексу подбежала Таля Лунгина, его партнёрша по «Моцартиане». И по работе в Драматене вообще — Таля танцевала в первую очередь там.

— Коста просто чудо! — сказала она. — Мне до неё как до Луны. Но есть, куда стремиться. Париж не за один день строился. Позанимаешься со мной?

— Я? — удивился Алекс.

— Но ты же Олега для «Сильфиды» готовил. Сможешь и меня подготовить. — Таля сделала два простых, доступных неразогретому телу па из этого балета.

Половина танцовщиц смотрела на неё с завистью: только у русских плечи и грудь ходили так, будто внутри не рёбра, ключицы и позвоночник, а шарниры, способные вертеться в любую сторону.

Ну ещё у Коста такое было, у Лундберга и у нескольких артистов Театра де ля Вилль, выдержавших после балетной школы годичную пытку в спецклассах у живущих на Западе русских.

— Я подготовил Олега? — непонимающе переспросил Алекс.

— Он тебя в заявлении для прессы после спектакля поблагодарил! — сказала Таля. — Так мило было.

«Олег, — мысленно взвыл Алекс, — ты скотина! Меня журналисты теперь сожрут!»

Внешне удалось сохранить бесстрастный вид. И даже сказать спокойно Тале:

— Пошли на класс. И стиль Коста — это не твоё.

— Но она лучшая Сильфида! — упорствовала Таля. — Возьмём её за отправную точку, а по ходу разберёмся, что и как будем менять для меня. Алекс, ну не будь ты таким букой и жадиной! Почему всё только для Олега?

«Мне всё равно в Драматене танцевать в основном с ней. И она за минувший год наработала нужную чистоту танца. А темперамента и артистизма у неё безразмерно».

— Хорошо, — сказал он вслух. — После «Вечера Баланчина» поедем в Стокгольм и начнём готовиться к «Сильфиде». Ты действительно можешь быть на одном уровне с Коста. В другом стиле, но не хуже.

Довольная Таля взяла его под руку, повела к лифту и на ходу показала телефон.

— Всё же это чудесно! Столько раз смотрю, столько восхищаюсь.

Алекс ожидал увидеть какой-нибудь из эпизодов танца Коста, но это оказался Олег. Сердце заполошно дёрнулось. Алекс старательно избегал всего, что связано со второй и третьей дронниковской «Сильфидой» и собирался держаться подальше ото всех последующих танцев Олега, но злодейка-судьба сунула их руками Тали Лунгиной Алексу прямо под нос.

На экране большого новомодного смартфона шотландец Джеймс отчаянно, страстно, всем своим существом тянулся к своей сильфиде, боролся за неё с земным притяжением и со смертью.

— Это сильно, — не мог не признать Алекс. — Я не люблю отсебятину, но это сильно.

Олег красивым акробатическим приёмом уцепился за полотно и взмыл в воздух. Алекс по-детски зажмурил глаза. У акробатов и танцовщиков мышцы в движениях задействованы по-разному, и потому у акробата не наработаны страховочные рефлексы для танца, а у танцовщика — для акробатики. Малейшая ошибка может привести к серьёзной травме. Поэтому включить в танец акробатический номер, да ещё воздушный, было огромным риском. Конечно, Олег тренировался — даже он не настолько болен на голову, чтобы вытворить такое без подготовки, но всё равно это было за пределами разумности.

— Я тоже в первый раз закрыла глаза, — сказала Таля. — Но у него всё получилось. И мне теперь интересно, для чего он вознесение готовил. В «Сильфиде» это стало экспромтом. Но всё отработано слишком чётко, тут основательные репетиции. Ты не знаешь, что Олег ещё затевает?

— Нет, — хмуро сказал Алекс. Лифт повёз их на второй этаж. — И не хочу знать.

— И правильно. Меньше знаешь — крепче спишь. Я рехнулась бы, если бы знала, что мой Густав такое репетирует.

Они вышли из лифта, и Таля упорхнула в свою гримёрку. Алекс перевёл дыхание и пошёл к себе. На ходу достал телефон, нашёл ролик с олеговым вознесением.

«Что ж, безупречно. И с точки зрения движения, и как актёрская игра. Не говоря уже о харизме, которой стало ещё больше».

Алекс положил телефон на стол, переоделся. Надо было идти на класс.

Но он задержался, посмотрел всю импровизацию Олега, затем наиболее значимые фрагменты партии Джеймса в его исполнении — чего теперь-то прятаться? Яд уже в крови.

Смотрел Алекс внимательно, придирчивее любого критика и постановщика анализировал актёрскую игру — о технике можно было не думать, ещё в Березельске было очевидно, что она идеальна. А вот ролевое, эмоциональное, смысловое содержание танца — совсем другое дело.

«Олег бог и в этом. Или дьявол, похищающий души».

А после Алекс посмотрел, как Олег расписывает танцевальное мастерство и педагогический талант Алекса. Ничего такого, чего Олег не говорил раньше, не прозвучало.

«Хотя бы тут без сюрпризов. Прессе можно отвечать всё то, что говорил раньше».

Алекс закрыл глаза, постоял несколько мгновений, собираясь с духом. Нельзя тащить на класс эту смесь желания, отчаяния, ревности и зависти. Теперь-то можно себе признаться — зависть имелась всегда. «А ведь было бы чему завидовать: есть балет, который танцуем все мы, кто-то хуже, кто-то лучше, и есть Дронников, который из балета, как из сырья, творит мир и колдовство. К этому невозможно приблизиться. Нам, простым смертным, можно лишь издали любоваться чудом и пользоваться теми свободами, выгодами и преимуществами, которые обретают те, кого коснулся отблеск этого сияния».

Но зависть всё равно жгла. Но ещё больше опалял стыд — не за что Олегу было Алекса благодарить и нечем восхищаться. Два года назад ничего это заслуженно не было, а сейчас тем более.

Ревность... «Смешно. Ты его бросил, так что угомонись». Но всё равно кипела злость, хотелось разогнать всех, кого Олег трахает, утащить его домой, запереть в спальне, чтобы никто, кроме Алекса, не смел к нему прикоснуться. И заниматься с ним любовью бесконечно, ежечасно, без перерывов на еду и сон. Так сильно Алекс ещё никогда и никого не хотел, даже Олега.

Но Олег нынешний не чета тому Олегу, который был ещё неделю назад.

«И с этим новым Олегом тебе тем более ничего не светит, — сказал себе Алекс. — Поэтому хватит пускать похотливые слюни и развешивать мелодраматичные сопли, как озабоченная гормонами старшеклассница. Сосредоточься на том, что действительно важно и чем наслаждаться тебе осталось не так много».

В зале для класса Алекс тщательно сделал разогрев и занялся экзерсисами — раз за разом отрабатывал движения, добивался идеальной чистоты и точности, настраивал тело, чтобы не подвело в танце, не испортило его красоты.

А когда Алекс отошёл от станка сменить промокшее от пота полотенце на сухое и выпить воды, Таля сказала:

— Ты изменился. И сильно.

— Чешуя отросла? — хмуро буркнул Алекс.

— Наоборот, исчезла.

— Ха-ха, — ответил Алекс, повесил на шею свежее полотенце и пошёл делать вторую часть экзерсисов, теперь на середине зала.

...На репетиции «Моцартианы» Алекс наслаждался танцем как лакомством, упивался им как пьяница вином, но в разгар удовольствия Таля всё испортила.

— Ты хотя бы предупреждай, что именно танцуешь! — злилась она. — То мы трахаемся, то я у тебя рояль, а ты — композитор, то ты художественно умираешь, и я вынуждена спешно лепить ангелессу, которая пришла забрать твою душу! И всё с одной и той же частью одного и того же менуэта. Определись уже, чего мы делаем и когда, если тебе вдруг загорелось наполнять смыслом бессюжетник! И вообще — такие вещи надо обсуждать с партнёром заранее, а не заставлять импровизировать не пойми что. Я танцовщица, а не телепат!

— Не выдумывай! — с не меньшей злостью сказал Алекс. — Если ты не выспалась и не тянешь танец, то я к этому не имею отношения.

— Действительно, Алекс, определись уже, — поддержала Талю одна из французских прим. — У нас ещё совместная «Тема» и финал. Если взялся вести танец, то скажи, куда нам идти. Я с премьером твоего уровня не спорю, но я хочу чёткую задачу.

— Да не делаю я никакого смысла! — возмутился Алекс.

— Тогда оставляй все свои раздумья и переживания в гримёрке! — разъярилась Таля. — Или ты первоклашка в первый день занятий, который не знает, как всё это влияет на танец?

— Успокоились все! — приказал постановщик. — Менуэт заново. Сюжет — Муза приходит к Моцарту и вдохновляет его творить, невзирая на нищету, холод и голод, а он, вдохновлённый, уводит её в вечную славу и в бессмертие, недоступные другим музам. Туда, где живут звёздные феи, которые они своим сиянием согревают мир и дарят людям таланты. Феи и дары пойдут в «Тему». Финал — единение земного и небесного в искусстве. На «Молитву» и «Джигу» сюжеты выдам, когда это отработаете. Начали! — хлопнул он в ладоши.

Теперь, когда появилась конкретная задача, танцевать стало ещё приятнее. А после репетиции, по дороге в гримёрки, Таля сказала:

— Ты новый роман закрутил? С Олегом у тебя столько чувства в танце не было. Это потрясающе! Такой драйв! Не так, когда танцуешь с Олегом, но тоже хорошо. Гораздо лучше, чем с другими. Ты был просто конфеткой! Так что держись за своего нового дружка покрепче. Или за подружку.

— Что?! — изумлённо посмотрел на неё Алекс.

— На сцене я эмоций дам не меньше, не сомневайся. Это было великолепно! А будет ещё лучше. Спасибо!

Таля поцеловала Алекса в щёку и упорхнула в гримёрку.

Алекс пожал плечами и поспешил к себе. Нужен был душ и массаж. Остальное — ерунда.

«Хотя танцевалось сегодня и правда прекрасно. Давно так хорошо в танце не было».

Алекс довольно улыбнулся, предвкушая выход на сцену — там танец действительно будет намного лучше.

* * *

Постановщики гала-концертов, наученные опытом Джоан Стейн, ставили выход Дронникова только последним. И резервировали один-два выхода на сцену для его протеже — со времён того гала двухлетней давности, которое делал для Дронникова Ноармер, стало непременной традицией, что Дронников становился феей-крёстной для очередной балетной Золушки как мужского, так и женского пола.

Оставалось только недоумевать, где Дронников разыскивает новые таланты — ведь немало конкурсов устраивается, примы и премьеры всегда в дефиците, они нужны всем, это кордебалета в переизбытке.

Собственные гала-концерты Дронникова закулисно называли «выплатой компенсации» — Дронников собирал в них тех, кого, понукаемый внезапной прихотью, заменял в спектаклях. Как, например, Ника Талера в «Дафнисе и Хлое». Даже на тот самый, свой первый, устроенный Ноармером гала, Дронников привёл всех, кого заменил в плановых постановках Ковент-Гардена или кого заменили из-за него. Танцевать у Ноармера — это мечта и редкая удача для любого, от таких предложений не отказываются. Но на деле оказалось, что Дронников, с полного одобрения Ноармера, заставил танцовщиков и танцовщиц делать больше, чем они могли всегда. Такое тоже стало правилом. Поэтому большой вопрос, что лучше — получить с Дронникова компенсацию или подарить ему одно-два своих выступления? Конечно, его гала всегда были в центре внимания, выход в них существенно повышал последующие гонорары, но уверенность Дронникова в том, что все могут танцевать так, как он, только ленятся или себя недооценивают, превращала подготовку к выступлению в самый жуткий вариант ада. Танцевальный уровень участников после дронниковских гала возрастал существенно, с этим никто не спорил, русский бог и дьявол танца вытаскивал из людей их скрытые резервы и таланты, однако стоил ли результат усилий? Одни считали, что да, и из кожи вон лезли, чтобы попасть к Дронникову в гала, другие наотрез отказывались от его компенсаций.

...С нынешней Золушкой по имени Роуз Веллер, хорошенькой девятнадцатилетней брюнеткой, привезённой из Балет Джоффри, Дронников говорил только по-французски. Что неудивительно: у девушки был сильнейший оклахомский акцент, да ещё какой-то деревенской вариации, её с трудом понимали те, кто говорили по-английски с рождения и привыкли к разнообразным местечковым прононсам. А французский у Веллер был более-менее приближен к официальному стандарту — во всяком случае, понять её можно было без усилий.

Директор Метрополитен-Опера внимательно следил, как Дронников и Коста репетируют с Веллер «Выход Кармен и хабанеру» из «Кармен-Сюиты». Коста была в купальнике, танцевала не меньше Веллер, а выглядела так и лучше.

Секретарша директора сказала:

— Веллер и правда очень хороша. Опыта маловато, но это быстро пройдёт. Жаль, конечно, что из-за Дронникова она подписала контракт только на полгода. Условия по истечении этого срока ей придётся предоставлять совсем другие.

— С таким покровителем было бы глупо ждать другого, — ответил директор. — Но Веллер этого стоит.

— Да, вполне. Только вот как она переживёт скорый разрыв с Дронниковым? Веллер влюблена в него до утраты рассудка.

— За ней присмотрят, — сказал директор. — Глупостей она не наделает.

— А переживания для молодой примы полезны, — согласилась секретарша. — Больше эмоций даст на выступлениях.

Коста повела Веллер на послерепетиционный отдых, а Дронников пошёл в свою гримёрку. К нему подбежала Стейси Уиллер, сунула Дронникову телефон.

Он слушал, хмурился, а после заговорил по-русски. Выслушал ответ, бледнел с каждой секундой, выражение лица становилось всё более отчаянным, даже обречённым. Дронников шваркнул телефон об пол и выбежал из репзала. Уиллер подхватила ту часть телефона, где были сим-карта и карты памяти, и помчалась за Дронниковым.

Директор вздохнул. Искусство — это волшебно и прекрасно, это приятно и доходно, но творческие личности с их вечными трагедиями существенно портили процесс. Секретарша сказала досадливо и кисло, как о протёкшей канализации:

— Сейчас узнаю, что там случилось.

* * *

Роуз никогда не считала мужчин бесчувственными чурбанами, но и вообразить не могла, что мужчина может так плакать.

— Ты молодая! — панически говорила в телефон Роуз миз Коста. — У вас одно поколение, сходная психология. Сделай что-нибудь, успокой его!

Роуз даже не успела принять душ, пришлось спешно напялить тёплый спортивный костюм и носки, чтобы не простудить мышцы, и бежать в гримёрку Коста.

Дронников ревел не хуже Ниагарского водопада и требовал у Коста совета.

— Ты женщина! — вопил он. — Ты лучше понимаешь в любви! И ты двадцать лет в браке!

— Я мужу никогда не изменяла! — рыкнула в ответ Коста. — А ты только с дирижёрским пультом не трахался! И то не факт. Я люблю своего мужа, но если бы он мне изменил, я тут же с ним развелась бы.

Дронников взвыл раненным зверем, уткнулся в плечо Роуз и заплакал ещё горше. Та поглаживала его по спине и растерянно смотрела на Коста. Роуз ещё со средних классов балетной школы поняла, что все артистические переживания, включая собственные, надо делить на два, но то, что творилось с Дронниковым было нисколько ненаигранным и неаффектированным. Ему действительно было плохо именно так, как это выглядело. А выглядело ужасно. Горе Дронникова было похоже на агонию.

— Скоро танцевать, — сказала Роуз единственное, что ей пришло в голову. — Олег, — впервые она назвала его по имени, — ты же не можешь не выйти на сцену.

— На сцену? — переспросил Олег так, как если бы забыл французский. — Танцевать?

— На сцену, — повторила Роуз. — Танцевать. Мы всегда танцуем. Даже если умерла мама или бросил любовник. Танец нельзя отметить.

— Да, — согласился Олег. — Танец отменить невозможно.

Роуз обняла его покрепче, стала укачивать как ребёнка.

— Любовь не всегда сбывается. Я тебя тоже люблю, хотя и знаю, что это безнадёжно. А игрушкой на один раз быть не хочу. Я не тупая фанатка.

— У тебя это пройдёт, как только я уеду из Нью-Йорка, — всхлипнул Олег. — А с ним у меня всё по-другому.

— Зато с танцем-то всё по-прежнему, — гладила его Роуз. — Танец не предаст, не изменит, не разлюбит. А всё остальное мимолётно. Приходит, уходит, меняется. Только танец остаётся. Он один никогда не бросит. Даже в старости или после травмы можно преподавать, можно делать хореографию, и танец будет с тобой.

— Тебя тоже бросали? — всхлипнул Олег.

— Да. Мне было пятнадцать, и он был моей первой любовью. Но я пережила. И пятнадцать — это везде пятнадцать. А тебе двадцать один. По нашим меркам это всё равно, что сорок один в обычном мире. Ты справишься. Выйдешь танцевать — и справишься.

Олег скрючился на софе.

— Алекс нашёл другого. Просто разрыв можно склеить. Я мог вернуть его. А теперь надежды нет. Он улетел к нему в Россию. Ради меня Алекс никогда никуда не летал. А из-за него полетел, едва тот позвонил.

— А Берт сказал мне, что хочет настоящую девчонку, у которой есть сиськи и задница. И которая не отказывается от гамбургера и пива.

— Дурак, — буркнул Олег. — Испортит гамбургерами с пивом желудок и заработает простатит.

— Дурак, — согласилась Роуз. — Но тогда я ревела как фонтан.

Олег опять заплакал. Роуз потрясла его за плечо.

— Завязывай с этим! От слёз слабеют. Своего «Лебедя» можешь гробить сколько захочешь, но мне нужен сильный Хосе. Завтра поплачешь.

— Завтра Дафнис в Маджестике.

— Ну послезавтра! — начала злиться Роуз.

Олег шмыгнул носом и сказал:

— Дай телефон.

Роуз достала из кармана телефон и протянула ему. Олег быстро набрал номер и, едва ему ответили, сказал на английском:

— Мне нужен балет на двадцатое и двадцать первое в Гамбурге или окрестностях. Хороший балет!

Он выслушал ответ, вскочил с софы — Роуз отшатнулась, сжалась: это было страшно, Олег стал похож на разъярённого ягуара. Но красиво было до наслаждения. Такой пластики Роуз не видела ни у кого. «Как он это делает?! — с завистью думала она. — Я тоже так хочу!»

А Олег тем временем рычал в трубку не хуже хищника:

— Вы все — сборище гондонов штопаных! Я два года лажал всё, что мог, и танцевал в полноги, а вы смотрели жопами вместо глаз и аплодировали! Только Алекс сказал мне правду!

Собеседник пытался что-то возразить, но Олег сказал спокойно, ледяным тоном:

— К финалу гала у меня будут или балеты, или другой агент.

Он нажал отбой, набрал другой номер, приказал «Подготовь замену Эллерсу, троих, пусть посоревнуются», оборвал разговор и сел рядом с Роуз, вернул ей телефон, улыбнулся ласково и нежно, сказал по-французски:

— Спасибо. Ты отличный друг.

Одним движением оказался возле сидевшей в кресле Лючии, встал на колено, галантно поцеловал ей руку:

— Ты богиня! — и исчез за дверью.

Роуз рванула за ним. Лючия поймала её в дверях.

— Стой, дурочка. Это ведь только на один раз! Завтра он и не вспомнит о тебе.

— Один раз — это намного больше, чем ноль! Миз Коста, я не ребёнок, и прекрасно понимаю, что делаю.

Роуз вырвалась и убежала. Лючия пожала плечами.

— Возможно, она и права.

И стала звонить мужу.

— Я люблю тебя, — сказала она.

* * *

«Какой идиот назвал самолёты быстрым транспортом?! — возмущался Алекс. — Три с половиной часа на перелёт из Парижа в Москву! Дикость и средневековье!»

А по прилёту следовало ещё найти такси до Березельска.

...Когда с Риной случилась беда, Алекс шёл на разогрев перед спектаклем. И запаниковал, не зная, что делать, стал сыпать заполошными вопросами, ни к кому конкретно не обращаясь. От знаменитого спокойствия и невозмутимости Алекса, этого Ледяного Принца, не осталось и следа.

— Не волнуйтесь вы так, — сказал один из русских танцовщиков Театра де ла Вилль. — В России деньги решают абсолютно всё. Если у вашего друга сердечный приступ, то сразу везти его в Москву может быть нельзя, но за пару сотен евро в провинциальном городке главврач сделает ему отдельную палату из собственного кабинета. И круглосуточных персональных медсестёр приставит. Ну, может, и не за двести, но за пятьсот главврач судно лично носить будет. Только обналичьте сначала. С банковскими картами могут быть проблемы. И наличку берите только в крупных купюрах.

Российская виза ещё действовала, и сразу после балета, даже без массажа, лишь приняв душ, Алекс помчался в аэропорт. Билет он забронировал ещё до представления, сразу после того, как Рина, которой он спешил рассказать, какой замечательный танец его вскоре ждёт, перестала говорить свои очень вдохновляюще «Угу» и «Ага», а какой-то чужой голос рявкнул на русском в телефон:

— Плохо ей стало, без сознания, скорую вызвали.

Говоривший оборвал связь. Но пояснений и не надо было, Рина при Алексе пила таблетки, говорила, что у неё бывает плохо с сердцем.

Поэтому Алекс просто купил билет в Москву, велел ассистентке собрать побольше наличных евро и пошёл танцевать. Балет остаётся балетом. Как говорят за океаном, шоу должно продолжаться даже при ядерной бомбардировке. А если ты артист, то сотвори из своих тревог и переживаний ещё один динамитный заряд и взорви зал сильнее.

Именно это Алекс и сделал. А после ловко ускользнул от визжащих в экстазе фанатов и репортёров, от потрясённой и восхищённой администрации:

— Я знал, мсье Лундберг, — говорил кто-то из театрального руководства, Алекс не обратил внимания, кто именно, — что вы один из лучших танцовщиков мира, но сегодня вы стократно превзошли себя!

От него Алекс ушёл легко, избавиться от Тали было сложнее, та вцепилась в него не хуже пираньи, требовала не глупить. Но Алекс посоветовал ей не лезть не в своё дело, если не хочет распрощаться с Драматином.

— Я не сомневаюсь, — сказал он, — что ты быстро найдёшь новое место, но я сделаю всё, чтобы тебя сочли ненадёжной и контракт оказался вдвое меньше нынешнего и на роли скуднее. Ты, конечно, всё восстановишь, однако на это уйдет не менее года. А год для танца всё равно что десять лет для обычной жизни.

Таля ошарашенно захлопала глазами, таким она Алекса никогда не видела и не поверила бы, скажи кто, что он способен на подобное. Но Алекс лишь порадовался, что препятствие исчезло с дороги.

«Если бы ещё самолёту можно было надавать пинков, чтобы быстрее двигался!»

Алекс не задумывался о причинах, толкнувших его к Рине. Ему надо было, чтобы она жила, слушала его предвкушения до танца и впечатления после, он должен был рассказать Рине о своих планах на сезон и узнать её мнение. Остальное ничего не значащий хлам.

* * *

На экране большого, почти как у телевизора, компьютерного монитора умирал белоснежный, сказочно прекрасный лебедь. Его убивали безответная любовь и одиночество. Почему Винс именно это определил в причины смерти, он и сам не знал. Возможно, потому, что среди белых огней, похожих на лилии, был один кроваво-красный, как роза, которую когда-то пожелала Красавица, после чего и оказалась в замке Чудовища. Но та Красавица к Чудовищу вернулась, и всё закончилось хорошо, а Лебедя его дама сердца бросила навсегда. И никакая роза не помогла. Лебедь умер. Глаза и нос Винсу защипало.

А мозг настойчиво сверлила мысль, что сложён Дронников как греческий бог. И даже красивее. Белое трико с длинными рукавами, облегающее тело, будто вторая кожа, и под которым ничего, кроме бандажа, не было, показывало это как нельзя лучше. Белая бандана полностью скрыла волосы, подчеркнув при этом острые, жёсткие, очень мужские черты лица.

«Вот бы снять с него бандану! — подумалось Винсу. — Угольно-чёрные волосы среди всей этой белизны будут смотреться до чёрта красиво».

Мысль была странная, неправильная, но она оказалась гораздо приятнее размышлений о толпе фанаток, которые сбегутся со всего Нью-Йорка, чтобы воскресить Лебедя поцелуем.

— Дэн, — поспешно сказал Винс, надеясь отогнать странные фантазии, — ты всё записал?

— Да, — сказал приятель-компьютерщик. — Давай телефон, скину тебе файл. Или на почту переслать?

— И то, и другое, — ответил Винс, протянул приятелю телефон, оглядел его комнату в общежитии колледжа. Созерцание компьютерной требухи, разбросанной по углам вперемешку со штанами и футболками, развешанные на стенах постеры с любимыми компьютерными играми Дэна помогли вернуться в реальный мир, из которого Винса увёл Лебедь.

Всё, что было до этого, Винс не смотрел — зачем? Достаточно было сказать Дэну, что если сделать качественную запись защищённой от копирования трансляции гала-концерта из Метрополитен-Опера, то можно раскрутить Трейси Майлз из соседнего корпуса на секс.

— Но будем джентльменами, Дэнни. Каждому по копии, а дальше победит тот, кто будет проворнее. И не расскажи я тебе о записи, ты к Трейси до конца колледжа не смог бы подкатить.

Винс понятия не имел, знает ли Трейси, как пишется слово «балет», но какая разница, если Дэн при виде её раздирает стояком ширинку? У Винса при встрече с Трейси тоже сбивалось дыхание, но до такой одержимости, как Дэн, он всё же не доходил.

«Я всё равно сделал доброе дело, — попытался утешить себя Винс. — Без этого Дэн так и не решился бы с Трейси заговорить, продолжал бы хлопать глазами издали, как какой-нибудь ботан».

Сам Винс подходить к Трейси и не собирался — на кой чёрт сдалась эта самодовольная стерва? Красивая она, конечно, очень красивая, но в постели явно лежит как коронованное бревно и ждёт, что её будут ублажать, отрабатывая допуск к такому качественному телу. Тут в пору резиновое тело купить — совершенство линий такое же, эмоций столько же, а головной боли в миллион раз меньше. Нет, лучше девчонки попроще, но горячие, которые в койке делом занимаются, а не собой любуются.

Обжигающей вспышкой мелькнуло воспоминание о потрясающем, крышесносном, офигенно жарком сексе с Кейном Беккером в школьной спортивной раздевалке. Но какое значение сейчас имела эта выходка годичной давности? Просто случайный эпизод, приступ спермотоксикоза. Трахаться старшекласснику хочется, а возможностей заполучить секс намного меньше, чем у студента колледжа. Вот и происходят всякие случайности. И не имеет значения то, что повторялась эта случайность ещё четыре раза, пока Кейн не бросил школу и не уехал в этот свой футбольный клуб.

Дэн вернул Винсу телефон и сказал, что запись на почту тоже отправил. Винс схватил телефон, поблагодарил и помчался в свою комнату. Теперь при помощи бесплатного онлайнового видеоредактора можно вырезать из записи Лебедя, а всю остальную муть выкинуть.

«И будет у меня самый лучший ролик, снятый высококлассными камерами с наиболее выгодного места, а не фигня с телефона или фотоаппарата, как у других. Мистер Оллис не соврал: это и правда было круто! За такое не жаль заплатить, как за самый лучший футбольный матч».

* * *

И постановщик «Дафниса и Хлои», и директор театра прокляли ту минуту, когда согласились взять в спектакль Дронникова. Он, конечно, очень талантлив и весьма знаменит, а значит делает основную часть выручки, но этот мерзавец возомнил о себе слишком много и требовал запредельного.

Но переубедить его было не легче, чем руками оттолкнуть баллистическую ракету.

— Да включите же вы мозги! — с яростью орал на весь театр Дронников. Было ощущение, что посреди класс-зала беснуется стремительно набирающее силу торнадо. Премьеры и примы Маджестика благоразумно просочились в коридор при первых признаках бури: на то и начальство, чтобы принимать на себя всю ярость стихий. И теперь, дрожа от любопытства, восторга, азарта и изрядной доли страха, следили в щёлку приоткрытой двери за развитием событий. И только Лючия Коста невозмутимо, словно ничего не происходит, разогревалась у станка. А Дронников тыкал в сторону директора и постановщика пальцем и орал, генерируя тот шквал эмоций, которым всегда превращал зал в желе:

— Это юнгинианский спектакль! Дафнис — ядро личности, самость. Его возлюбленная Хлоя — анима, соединение с ней делает личность гармоничной. Доркон, соперник Дафниса, и Ликэнион, соперница Хлои — это страхи и комплексы. Старый пастух Ламон — Мудрый Старец, разум, жизненный опыт, зрелость личности. Бог Пан — это Солнечное Око, Свет, над-личность, высшее и наилучшее проявление человеческой души. Нимфы — положительные качества, связывающие самость и над-личность. А пираты и их предводитель Бриаксис — это Тень, всё злобное, жестокое, лживое и порочное, что есть в человеке. Для своей помолвки Дафнис и Хлоя должны победить Доркона и Ликэнион, а после помолвки пираты похищают Хлою, Бриаксис с пиратами пытаются её изнасиловать. Формально это стремление заставить Хлою танцевать со связанными руками, под ударами плетей, но реально это групповое изнасилование. Да эту сцену чаще и ставят как попытку изнасилования, чем как танец по принуждению. Мне всё равно, как вы это оформите. Главное, что тут идёт активация всего того плохого, что есть в человеке, появляется желание превратить аниму из равноправного и равнозначного партнёра в послушный инструмент. Но через нимф, через лучшее в себе Дафнис взывает к Пану, к наивысшей, чистейшей и совершенной части своей души, и Пан прогоняет или убивает Бриаксиса — тут мне тоже всё равно, делайте как хотите. Зло, порочность исчезают из души, Пан надевает Хлое свой венок, наделяет её частью своей силы. После этого Ламон, Мудрый Старец, разум и опыт, соединяет самость и аниму, Дафниса и Хлою, в браке. И пастухи с пастушками, иначе говоря, все эмоции, мысли, вдохновение и прочие нужные составляющие пляшут совместный танец гармонии и единения на свадьбе. Формирование полноценной, здоровой и здравой личности завершилось. А учтивая, что Бриаксис и Дафнис не появляются на сцене одновременно, танцевать их должен один и тот же человек. И надо в костюм какой-то маркер добавить, чтобы был намёк на то, что это одна личность.

— Мистер Дронников, — мягко начал постановщик, — это очень интересная и мудрая трактовка, вы можете написать совершено восхитительное эссе об этом балете, все философские кафедры мира будут от него в восторге, но танцевать Дафниса и Бриаксиса один и тот же человек не может, потому что ни одно тело не выдержит такого количества прыжков! Партия Дафниса перебивается на две части партией Бриаксиса не только из-за философской составляющей, но и потому, что танцовщику нужен отдых.

— Это вашим бегемотам, работающим в полноги, нужен отдых даже после того, как они сходят от жральни до сральни! — ещё больше разъярился Дронников. — А я нормальный, полноценно работающий танцовщик, и я буду сегодня танцевать обе партии!

— Я позволить этого не могу, — сказал директор. — Это сорвёт спектакль.

— Хорошо, — спокойно ответил Дронников, напугав всех, кроме Коста, внезапным перепадом настроения. — Я сделаю заявление для прессы, что вы не допустили меня к спектаклю, потому что считаете слабым танцовщиком, и полечу в Вену. Там меня слабым не считают.

Постановщик и директор одновременно схватились за сердце. На то, чтобы представить последствия такого заявления, не хватало даже их фантазии. Особенно сейчас, после ошеломительного, даже по меркам Дронникова, успеха «Умирающего лебедя».

Скандал тоже получился немаленьким — так откровенно по-мужски, тестостероново, хотя и на пуантах, сугубо женском атрибуте, это произведение ещё не танцевали.

Но где скандал, там и популярность, количество фанатов у Дронникова существенно возросло, а значит и продажи будущей трансляции спектакля взлетели до небес. И продержатся на этом уровне ещё достаточно долго — даже если Дронников сорвётся.

«Или особенно если сорвётся», — не без злорадства подумал директор и сказал:

— Делайте, что хотите, мистер Дронников. Но не ждите, что я буду прикрывать ваш зад в случае провала. Сами эту дикую авантюру затеваете, только сами за неё и отвечайте. Я скажу прессе, что зрителей ждёт сюрприз, приготовленный для них Дронниковым и допущенный к исполнению по его настоянию.

Дронников на это лишь фыркнул и пошёл к станку разогреваться. Директор и постановщик поспешили к выходу.

— Куда?! — тут же заорал Дронников. — Помарки в экзерсисах тоже я отслеживать должен?

— Ваш постановщик с вами, — поспешно заверил его директор. — А хореограф по классу сейчас будет.

Проблем с хореографом не возникло, но, едва директор вышел в коридор, как у Лили Дэй, исполнительницы партии Хлои, началась истерика.

— Я не могу! — рыдала и дрожала она. — Я не справлюсь! Дронников меня просто убьёт, если я хоть какую-то мелочь не потяну! А я не потяну всё, я не могу танцевать так, как нужно ему. Это выше человеческих сил!

Пока директор и прибежавший постановщик пытались успокоить Лили, а главное — не допустить психического заражения, распространения истерики на других артистов, что в таких случаях бывало нередко, Лючия спросила Олега:

— Ты уверен, что справишься? Дафниса ты танцевал в Ковент-Гарден, но Бриаксис — это совсем другое.

— Я отлично знаю обе партии. И всегда хотел станцевать Бриаксиса, продумал его образ не хуже, чем Дафниса. Репетировал их обоих сам для себя, чтобы ничего не забыть. Да, я справлюсь.

В том, что Олег справится, да ещё и в нём останется энергии на десяток баров и задниц с передницами, Лючия не сомневалась. После тех его невозможных репетиций в Чикагском театре, после того, как он сбрасывал нервное напряжение на фанатах и кордебалете, а удостоившиеся Олеговова внимания поклонники делились восторженными впечатлениями взахлёб, пьяные от пережитого, и даже не замечали, что Олег называл их именем Алекса. Нет, сомневаться можно было в чём угодно, но только не в достаточном количестве сил и выносливости у Олега.

И всё же Лючия спросила:

— А надо ли так надрываться? Можешь взять Бриаксиса после Вены.

— Надо. Я должен быть лучшим. После Алекса, конечно. С ним не сравнится никто. Но быть лучше того, с кем он сейчас, мне по силам. Алекс вернётся ко мне. Я думал, что он бросил меня из-за моей бездарности. Но он просто полюбил другого. А указание на бездарность было его прощальным подарком. Алекс всегда был очень добрым. Он не мог бросить меня так, чтобы я пропал как танцовщик. Всё же мои работы на сцене ему небезразличны. Пусть и только как моему учителю. Но если я начну танцевать лучше других, а главное — лучше того, с кем он сейчас, Алекс снова полюбит меня.

— А если нет? — посмотрела на Олега Лючия. — Если он сошёлся с бухгалтером, который о балете и не слышал? Или с продавщицей супермаркета, мечтающей стать домохозяйкой и с утра до ночи смотреть мыльные оперы на кухне?

— Нет. Мы не можем любить продавщиц и бухгалтеров. Я влюбился в Алекса, когда увидел его в аштоновской «Рапсодии».

— А мой муж — бухгалтер, — ответила Лючия. — И до сих пор так ничего не научился понимать в балете. И не хочет учиться. Но мне с ним лучше, чем с кем бы то ни было.

Олег мгновенно помрачнел, осунулся. Но секунду спустя гордо вскинул голову и сказал:

— Алекс принадлежит балету. А значит и мне.

Лючия не ответила. Спорить с Олегом бесполезно, его упрямства и самоуверенности хватит на сотню людей. «Но работа — лучший доктор для душевных и сердечных ран. Пусть лучше изматывает себя балетами, чем заливается слезами и спиртным. В первый раз его от бутылки удержал Эллерс, второй — Роуз, а третьего спасения может и не быть».

— Займись как следует разогревом, — сказала она. — Ты слишком зажат.

Олег посмотрел виновато и сосредоточился на классе. Лючия улыбнулась, её забавляло это сочетание полнейшего послушания с абсолютной неуправляемостью.

В репзал влетел взмыленный директор, стал упрашивать миз Коста танцевать Хлою, спасти театр и спектакль, заранее соглашался на любые условия.

Лючия поколебалась — всё же возраст, но Олег посмотрел своим фирменным взглядом потерявшегося котёнка, пролепетал жалобно «Люсик, я без тебя не смогу!», и Лючия согласилась. «Всё же форму я ещё не потеряла, один балет вытяну вполне достойно. А сорвать такую роскошную сенсацию и подвести столь прекрасный театр нельзя».

Олег радостно, хищно осклабился и принялся вынимать из директора душу, требуя для миз Коста двойной гонорар.

Сделка состоялась, страсти улеглись, начался класс. И тихий, но очень, очень и очень забористый мат тех, кто первым и вторым составом был занят в спектакле: работать пришлось намного больше, чем раньше, даже по меркам театра с такими высочайшими требованиями, как Маджестик.

= = =

Алекс вернулся с репетиции, принял душ и позвонил своей ассистентке Эльсе Бломквист.

— Как Рина? — спросил он на шведском.

— С ней всё в порядке, — весело ответила Эльса. В трубке был лёгкий фоновый шум какой-то англоязычной комедии, доносившийся от больничного видеоплеера. — Мы отлично проводим время. А ты как, справляешься без меня?

— Эльса, я простой сельский парень, который первые полтора года отлично строил свою карьеру без ассистентов. И Драматен по-прежнему милый, степенный, профессиональный и слегка, ровно столько, сколько нужно для полного комфорта, сумасшедший, поэтому репетиция прошла отлично. Я на всю тысячу процентов готов выйти завтра на сцену. А ты отвезла документы Рины на получение загранпаспорта?

— Да, не беспокойся. Через пять дней как раз всё будет, и мы поедем в Москву, сходим в шведское посольство за Шенгенской визой.

Алекс довольно улыбнулся, тревога, снедавшая его почти всю минувшую ночь и весь нынешний день, стала отпускать.

+ + +

— Значит, это не сердце? — старательно выговаривая русские слова, спросил у врача Алекс. Врач провела его в ординаторскую, налила весьма неплохой чай, но больше ничем порадовать не сумела: состояние Рины было сложным.

— Нет, не сердце, — сказала врач. — Сердце у неё в порядке. Это очень старая и очень плохо пролеченная травма позвоночника создаёт боль и вызывает приступы, которые похожи на сердечные.

Врач посмотрела вопросительно. Алекс кивнул.

— Я понял. Я хорошо понимаю русский. Я не могу говорить понятно для русских. Мало практики. Рина сама сказала мне о больном сердце.

— Возможно, она не хотела говорить о длинных и сложных подробностях.

— Что с ней случилось? — спросил Алекс. — Откуда такая травма?

— В семь лет её избил пьяный отец. Рина была сильно простужена, из-за высокой температуры пропустила смену отцовского настроения и не успела вовремя убежать. А утром добавила побоев похмельная мать. Она думала, что дочь не идёт в школу из-за лени. Жизнь Рине спасло то, что она потеряла сознание на школьном дворе, а не в подъезде, не во дворе дома и не на улице.

Врач посмотрела на Алекса.

— Вы всё поняли или слова слишком сложные?

— Нет. Понял, — еле выговорил потрясённый Алекс. Он помолчал и спросил: — Это излечимо?

— Частично. Хорошая и долгая физиотерапия, новейшие восстановители нервной ткани могут существенно улучшить состояние и надолго, возможно даже навсегда купировать приступы боли. Но полностью устранить последствия травмы невозможно.

— Я хочу увезти Рину в Москву, — решил Алекс. — Немедленно.

— Исключено, — отрезала врач. — Запрещаю. Можете привезти для консилиума врачей хоть из Москвы, хоть из Германии, они скажут то же самое: поездка в ближайшие пять дней по здешним дорогам, вся эта тряска вызовет новый приступ. Но через пять дней можете везти вашу Рину куда угодно, даже в Штаты — она доедет без проблем, это я вам гарантирую.

— Спасибо, — кивнул Алекс, всё ещё не очнувшись толком от шока. — Я пойду.

И опрометью бросился в палату Рины. У дверей остановился, сделал несколько дыхательных упражнений. К Рине надо войти спокойным, мягким, приветливым и по-прежнему ничего не подозревающим, ей не понравится, что кто-то чужой узнал её тайны. Но иначе Алекс не мог. Рина слишком важна и нужна, она его лекарство от боли, его вдохновение, это Рина возвращает ему танец. Когда-нибудь он перестанет так отчаянно от неё зависеть, но сейчас Рина необходима ему как воздух.

Алекс глянул на часы. С минуты на минуту должна приехать Эльса, и Рину можно будет оставить на её надёжное попечение, а самому спешить в Стокгольм, чтобы успеть на репетицию.

И тут он понял, что должен нанять Рину второй помощницей хотя бы на полгода.

«Тихая, уютная, добропорядочная и соблюдающая законы страна с хорошей медициной — это то, что ей надо. Рину нельзя оставлять там, где врачебную тайну и пренебрежение каждого встречного полицейского превышением скорости можно купить за медные деньги, где надо оставлять контролёра за врачом и медсёстрами, чтобы, как предупредил тот таксист, взявшие деньги медики не всучили больному вместо лечения и ухода овощ. Нанять гражданку не ЕС-ного государства очень трудно, но, насколько я могу судить по Олеговым решениям визовых проблем, в шведских законах, как и в законах многих других стран Европы, даже тех, кто не входит в Евросоюз, есть такая волшебная формулировка как "особые способности", в которую можно вогнать всё, что угодно, и всех, кого угодно. И пусть лучший стокгольмский адвокат, специализирующийся на миграционных проблемах, займётся этим немедленно».

Сразу стало легко и свободно, можно было безбоязненно лететь в Стокгольм, репетировать, постоянно танцевать в Драматене, принимать время от времени приглашения театров в других странах — Рина будет там, где говорить с ней, видеть её можно будет без малейших препятствий в любую минуту. И даже иногда, когда особенно нужна поддержка, брать её с собой на гастроли.

+ + +

Алекс попрощался с Эльсой, со вкусом потянулся, вызвал массажиста, прицепил на ухо наушник-микрофон, чтобы можно было говорить во время массажа, и позвонил Рине. Надо было рассказать ей о репетиции и о том, какой чудесный спектакль предстоит.