- 1 -

Осенний вечер стремительно катился в ночь, началась дождевая морось, ветер становился всё сильнее и холоднее, но светловолосый и голубоглазый парень с приятными, гармоничными чертами лица, высокий, ладный, колдовски грациозный, шёл по улице, не замечая ни этих изменений, ни того, как чуждо и вызывающе выглядит его дорогая, строгая и элегантная одежда в этом районе старых потрёпанных общаг и хрущёвок. Да и идеально прямая осанка, царственная посадка головы были здесь вызовом, несообразностью.

— Мне двадцать пять лет и шесть месяцев, — бормотал парень по-шведски. — Двадцать пять. Почти двадцать шесть.

Парень рассмеялся горько, отчаянно.

Возраст — понятие очень относительное. Даже сейчас, в начале XXI века.

Для большинства в двадцать пять жизнь только начинается. Окончен колледж, завершены стажировки и появилась первая полноценная работа, перестали бить в голову гормоны подростковой гиперсексуальности и начались первые настоящие любовные, а не трахательные отношения. И пройдёт лет десять, а гораздо чаще пятнадцать, пока и работа, и любовные связи дозреют до понятий «стабильность» и «семья»: закончатся разъезды по городам и смена романов, жизнь упорядочится, выкристаллизуется, сложится, появятся постоянные должности на работе и партнёры в любви, захочется детей, домик и сад.

Для многих двадцать пять — начало колледжа, первая серьёзность, когда завершились искания себя, смена интересов и размышления о том, чего хочешь в жизни. Люди попутешествовали, посмотрели мир, попробовали разные виды хобби и секса, пережгли лишние эмоции в разнообразных бурных романах, и теперь занялись образованием, карьерой и накоплением опыта серьёзных связей, чтобы лет через десять или, всё чаще, через пятнадцать, создать себе стабильность, карьеру, семью и работу.

Но есть и те, для кого двадцать пять — это вершина жизни, дальше всё будет стремительно и неотвратимо падать в закат, чтобы через десять лет, и очень, очень, очень редко у кого через пятнадцать, превратить в никому не нужное старьё.

Точнее, жизнь как таковая не закончится, можно будет получать новое образование или инвестировать накопления в чей-то бизнес, или открывать свой, заводить романы, семью, детей не хуже всех своих ровесников. Но кому и зачем нужна эта бюргерская благодать, когда ты пятнадцать лет, а то и двадцать был богом?

Балетная карьера начинается в восемнадцать, года два уходит на «дорогу в звёзды», затем лет пятнадцать сияния, а после пустота. Это в среднем. Кто-то взлетает на вершины небосвода и царит в мире танца сразу после выпускного экзамена балетной школы, лет в семнадцать-восемнадцать, другие добираются до высот аж в двадцать два, третьи навечно остаются безликим фоном для звёзд, в лучшем случае — друзьями и подружками главных героев и героинь танцуемого произведения.

Но все в тридцать пять лет, редко кто в сорок оказываются на свалке. Танец — привилегия юности.

— И не надо говорить, что хореограф или учитель — это тоже очень ценно! — заорал парень для безлюдной и слабоосвещённой городской улицы.

Крик никто не услышал, все сидели по домам, не было желающих выходить из тепла, света и семейного уюта в безлюдную густую темноту поздней осени, в холод и влажную промозглую пасмурность. А если бы и услышали — кто поймёт шведский за пределами Швеции? Да и в Швеции парня мало кто понял бы, официальный шведский и диалект шведского, на котором он кричал, сильно отличались.

«Небеса понимают всё», — мысленно сказал себе парень.

Но сегодня у Небес явно был выходной. «Или они взяли отпуск два года назад и до сих пор не вернулись к работе», — вздохнул парень. А как ещё было объяснить, что он, Алекс Лундберг, звезда Королевского балета Швеции, постоянно приглашаемый то в Ковент-Гарден, то в Венский театр, то в Пале-Гранье, то в Гамбург и в Метрополитен-Опера, мёрзнет под дождевой моросью в безвестном провинциальном городишке страны третьего мира.

Строго говоря, безвестным городок не был — во всяком случае, в мире классического балета. Местная балетная школа и городской театр, в котором стажировались выпускники школы, исправно поставляли в Западную Европу и Северную Америку танцовщиков, многие из которых были в первом составе ведущих театров. Не только эта школа и этот театр отметились, конечно, хватало и других, начиная со знаменитой Академии Русского Балета имени Вагановой и не менее знаменитого Мариинского театра. Но и этот городок внёс немалый вклад в пополнение как Мариинского театра с Большим, так в заполнение балетных вакансий всех театров мира. Березельский балет — это достаточно уважаемое имя не только в России.

Однако сам Березельск не радовал. Серый, малокомфортный, унылый, грязноватый, он был похож на декорации в фильмы в жанре постапокалипсиса. Алекс прекрасно понимал тех, кто при первой же возможности удирает из этого города со всех ног как минимум в Москву и в Петербург. И столь же прекрасно понимал, почему никто из уехавших не хочет Березельск даже вспоминать, не то что сюда возвращаться. Хотя многие присылали деньги школе и театру. Как будто отгораживались пожертвованиями от березельской жизни, возводили между собой и прошлым крепкую стену.

«Я на их месте сделал бы то же самое», — думал Алекс.

Приезжать в Березельск не было никакого смысла. Не танцевать же здесь в самом-то деле. Алексу хватало рассказов о театре со сквозняками, ржавыми душевыми и столовой с отвратительной едой. Да и что тут могут заплатить?

Но в Березельске учился и стажировался Олег. Алекс думал, что, приехав сюда, он сможет понять, почему Олег такой... Такой...

«Такой больной на всю голову говнюк», — прозвучал в голове Алекса голос Тали Лунгиной, кукольно-хорошенькой большеглазой блондинки, самой блистательной дебютантки Шведского Королевского балета прошлого сезона и партнёрши Алекса по «Лебединому Озеру». А ещё партнёрши Олега по «Ромео и Джульетте».

Таля говорила, что в Березельске Алекс ничего не найдёт. Он попытался возразить, сказал, что Таля никогда не была в Березельске, и даже не знает, где на карте России его искать.

— Я жила и училась в другом Muhosransk'e, — зарычала на это Таля, — и потому могу заверить, что все они одинаковы. Поэтому не теряй время на «Жизель» в Большом, никому там это не надо, а поехали в Чикаго танцевать «Сильфиду». Ты — лучший Джеймс этого столетия, директор Балет Джоффри готов лично раскатать тебе красную дорожку от площади Густава-Адольфа до Стейт-стрит, и я не собираюсь просрать такой шанс доказать, насколько я хорошая Сильфида!

Но Алекс не послушал. Он хотел понять. И хотел уехать. От Олега, от его измен и ревности, от скандалов и безалаберности, от навязчивых угождений и оголтелого эгоцентризма. От его невозможной, воистину бесовской красоты: высокий рост, мощные плечи — до сих пор всем казалось невероятным, что человек такого сложения может делать фантастически высокие, длинные и стремительные прыжки — прямые чёрные волосы до плеч, чёрные глаза, резкие, острые и жёсткие черты лица, белоснежная кожа, которую не брал никакой загар, алые губы. Вампир, демон, наваждение... От прессы и даже от фанатов Алекс тоже хотел уехать. От всего. И главным образом от осознания, что достигнут потолок, возможности исчерпаны, а значит все оставшиеся десять лет сцены придётся быть всего лишь середнячком, который блистает, только пока поблизости нет Олега. И что Алекса Лундберга зовут везде только чтобы угодить Олегу Дронникову, гению и богу современного балета, затмившего всех и вся. «Русский захватчик мировой сцены», «балетный террорист», как его называла пресса, подмял под себя всю Европу одним-единственным выступлением в гала-концерте, который устраивался в честь бывшей британской прима-балерины, а ныне успешного хореографа Джоан Стейн. И это Джоан включила никому не известного танцовщика в программу. Девятнадцатилетний Олег просто внаглую влез к ней на мастер-класс, в женскую репитиционную, и потребовал его посмотреть. И дал право его расстрелять, если мадам не понравится. Как он вообще прошёл в здание театра, где успел разогреть мышцы, осталось загадкой.

Этого горластого, скандального, готового к драке сумасшедшего было дешевле посмотреть, чем выкинуть при помощи охраны. А после просмотра Джоан взяла дирекцию Ковент-Гарден за горло, требуя срочно сделать для русского туриста рабочую визу и место в её гала-концерте. Идиотов в руководстве театра не было, место Дронников получил.

И своим выходом в середине постановки похерил весь концерт — после него не хотелось смотреть ни на кого другого.

Ковент-Гарден был осчастливлен рождением мега-звезды. И обрёл убийственную головную боль. А двадцатитрёхлетний мистер Лундберг, премьер-танцовщик Ковент-Гардена, потерял все свои роли и невесту, с которой была назначена дата свадьбы. Зато обрёл любовника, лишающего его разума и воли, возносящего Алекса на небеса и низвергающего в бездну.

Олег требовал для Алекса главные роли на лучших сценах, хотя было очевидно, что так, как Олег, Алекс танцевать не может.

«Так, как Олег Дронников, вообще никто танцевать не может, — говорил Эдвард Стиббо, директор Драматена, родного театра Алекса. — И ещё лет сто не сможет. Такими гениями судьба не часто радует мир. Но не всем быть мировыми звёздами. Кто-то должен быть и премьером главного столичного театра маленькой тихой страны. Танцуй в Стокгольме, открывай свой мастер-класс, тебе уже сейчас это предлагают. И делают это ради тебя, во имя твоего таланта, а не для завлечения Дронникова! Я дам тебе Тристана в "Тристане и Изольде" и Франца в "Коппелии". Век танцовщика короткий, так возьми от него максимум!»

Стиббо был прав. Кому, как не этому талантливейшему постановщику, видеть истину? Но чтобы принять щедрые предложения, надо было порвать с Олегом. Или смириться с ним с таким, какой он есть: перемежающий клятвы любви с беспорядочным трахом почти всех встречных мужчин и женщин, сменяющий угождение Алексу на равнодушие к нему, всегда и везде видящий только себя, но превозносящий талант Алекса Лундберга. Олег едва не молился на его танцы, и Алекс до озноба и боли страшился той минуты, когда Олег разглядит истинный уровень способностей любовника.

Надо было уезжать. Необходимо собраться с силами. Требовалось что-то решить и на что-то решиться. А в Россию Олег не поедет ни за что и никогда, даже если будет с ума сходить от тоски и ревности: в прошлом году у него внезапно возникли какие-то проблемы с военкоматом, с отсрочкой от призыва. Олег сначала впал в ярость, называл кого-то мошенниками, крепко ругался, но через минуту махнул рукой, сказал, что всё равно на бывшую родину ехать не собирался, хотел жить только в Европе или в Америке, а потому гори оно всё синим пламенем. Алекс ни тогда в подробности не вникал, ни сейчас, для его главным было то, что в Россию Олегу путь закрыт навсегда. Поэтому Алекс полетел в Москву. И запланировал посмотреть Березельск, благо до него от Москвы всего-то два часа на электричке.

...Большой театр Алексу понравился, такой вдохновляющий, романтичный! Отличная труппа, очень профессиональная и талантливая, весьма техничная, всё со всеми сработалось с первой и единственной репетиции. И публика была очень милой. Город оказался похуже, слишком суматошный и безалаберный, даже местами напряжённо-злой, но в пределах терпимого — во всяком случае, если терпеть надо недолго.

А вот в Березельске делать было нечего. Тут не оказалось ничего общего с Олегом. Даже то, что Алекс по навигатору разыскал дом, где когда-то жил Олег, никак не помогло.

Все Бамфаки действительно одинаковы, теперь Алекс в этом убедился: видел один — можешь сказать, что видел все. Сразу после школьного выпускного экзамена Алекс поехал отдохнуть на север Швеции, хотел тишины и природы. По дороге случилось на целый день застрять в маленьком умирающем призаводском городке. Так вот, Алекс мог навестить Финбёлэ ещё раз: даже если все жители оттуда разбежались в города покрупнее и поперспективнее, то визит ничем не отличался бы от посещения Березельска — такой же нулевой результат.

«И это было бы положительным балансом», — понял Алекс, увидев, как к нему с решительным и грабительским видом идут четверо гопников. Год жизни в Нью-Йорке, куда Алекс, ради учёбы у Барышникова, рванул сразу после школы, научил верно оценивать перспективы уличных встреч — квартиру пришлось снимать в районе, весьма далёком как от Театрального квартала, так и от безопасности.

Поэтому Алекс бросился наутёк в сторону более освещённых и людных улиц, надеясь, что сигареты, водка, а то и наркотики сделали гопников не столь выносливыми и быстрыми, чтобы от них нельзя было уйти.

Надежды не оправдались. Парни оказались весьма резвыми. К тому же гораздо лучше Алекса умели бегать по разбитым тротуарам в полутьме — всё же Бамфак Бамфаку оказался рознь, ни в вымирающем Финбёлэ, ни в нищем и убогом квартале Нью-Йорка таких убитых улиц не было. Алекс дважды споткнулся и шлёпнулся на асфальт, а гопники ни на секунду не затормозили. И светлые, патрулируемые полицией кварталы никак не начинались. Трущобы, в которых прошло детство Олега, и правда оказались ужасны. Но он не говорил, что они такие огромные.

В довершение всех бед Алекс сбил с ног ковылявшую на костылях девушку с небрежно собранными в хвост рыжими вьющимися волосами. Алекс не успел ни извиниться, ни помочь ей подняться, как девушка стала отбиваться костылём от гопников, умело била снизу вверх по самым уязвимым местам, и даже сама поднялась на ноги. А едва встала, как пустила в ход перцовый струйный баллончик.

Но шансов на победу всё равно не было. Алекс дёрнул девушку к себе, побуждая заскочить на спину. Та не растерялась, взобралась мгновенно, да ещё и костылём опомнившегося от удара гопника второй раз приложила. Алекс помчался прочь. Девушка была адски тяжелая, спину мгновенно пронзило болью, но не бросать же даму злодеям! Девушка взмахами руки показывала направление, и вскоре они оказались у запертых на магнитный замок мощных, прямо как в крепости, железных дверей многоквартирного дома. Алекс поставил девушку на землю, та быстро достала из сумки ключ, и беглецы скрылись от преследования.

Алекс хотел поблагодарить свою нечаянную напарницу по битве, но, прежде чем он успел открыть рот, девушка сказала по-английски:

— В такой час ни одно такси в этот район не поедет. Я спрошу соседей, не сдаёт ли кто комнату на ночь.

— Как вы поняли, что я иностранец? — удивился Алекс.

— У вас у всех другое выражение лица.

«И как оно может отличаться после такого?! — обиделся Алекс. — На себя бы посмотрела, похожа на загнанного воробья».

Освещался подъезд плохо, но всё равно было отлично видно, что красотой девушка не блистала — маленькая, тощая, нескладная, конопатая, с какими-то простушисто-деревенскими чертами лица. Лет ей было около двадцати двух, а может и меньше.

— Идёмте, — сказала девушка и поковыляла вверх по лестнице. Идти пришлось на второй этаж, и от неуклюжих движений девушки Алексу было стыдно и неловко за своё идеально скроенное, безупречно пластичное тело.

Девушка привела Алекса в длинный полутёмный — да что тут за всеобщая проблема с лампами! — коридор, по обеим сторонам которого были двери. Девушка прошла несколько дверей, постучала в одну из них, о чём-то поговорила с хозяйкой. Алекс, хотя и более-менее выучил из-за Олега русский, слов не разобрал. Девушка кивнула, улыбнулась — улыбка оказалась, несмотря на некрасивое лицо, очень милой — и пошла дальше. Постучалась ещё к кому-то и снова получила отказ. Девушка рукой поманила Алекса к себе.

— Везде всё занято, — сказала она по-английски. — Придётся переночевать у меня. Я пойду ночевать к соседке.

— Я заплачу как за комнату, — торопливо сказал Алекс.

— Главное, не сопри ничего, — фыркнула девушка.

Алекс оглянулся на обшарпанные стены. «Чего тут можно красть?» — оторопело подумал он.

Девушка поковыляла по коридору, подошла к одной из дверей, открыла и кивнула Алексу, приглашая его за собой.

Только сейчас он заметил, что костыль у девушки один, а не два. И она вполне может стоять на обеих ногах, хотя левая нуждалась в помощи. «Вполне возможно, — понял Алекс, — ходить без опоры дама тоже может. Но это будет медленно. А ботинки у неё ортопедические. И старомодные, как из фильма конца сороковых прошлого века. Тяжёлые, похоже. Как можно в наше время такое носить? Или на современные модели нет денег?»

Одета девушка тоже неказисто: длинная, по самые щиколотки бесформенная серая юбка, такая же балохонисто-невзрачная серая куртка на два тона темнее.

Квартира выглядела не лучше девушки. В крохотный тесный коридорчик выходили двери четырёх комнат: две в боковых стенах, две в центральной. За левой боковой дверью оказался санузел с раковиной, унитазом и душевой кабинкой — девушка показала это в первую очередь. На той же стене, в которой входная дверь, висят крючки для верхней одежды, под ними полка для тапочек, под полкой расставлена разномастная уличная обувь.

И теперь Алекс понимал, почему Олег так долго требовал соблюдать ритуал сменной обуви, возмущался, если кто-то не переобувался. Тут не мыли ежедневно тротуары шампунем, поэтому без сменной обуви дом утонул бы в грязи. Осознать, что этого не произойдёт, было нелегко.

Девушка сняла с плеча сумку, затем сняла и повесила на крючок куртку — под ней оказалась старомодная белая блузка с кружевным воротником и бледно-розовый пуловер мягкой свободной формы. Девушка села на маленькую табуретку у вешалки, стала менять ортопедические ботинки на пушистые тапочки в виде розовых зайцев. Алекс оторопело смотрел на девушку — слишком противоречивым получался образ.

Она сказала:

— Сейчас принесу гостевые тапочки. Снимайте пока пальто. — И, подхватив сумку, скрылась за второй от санузла дверью в той стене, что подлиннее.

Алекс переложил телефон и бумажник из кармана тренчкота в карман пиджака, повесил тренчкот на крючок, отметив себе попросить платяную щётку и отчистить его от грязи. Девушка выставила Алексу огромные сандалии-шлёпки из какого-то дешёвого полимера. Выглядели они чистыми, их явно мыли, и Алекс решился надеть предложенною обувь. Вежливо постучал в дверь, вошёл.

Комната девушки оказалась совсем крохотной, не больше двенадцати квадратных метров.

Но обстановка, хотя и очень старая, явно купленная на блошином рынке, была весьма разумно спланирована. Благодаря комбинированной мебели в крохотное пространство влезло всё: кухонный угол с холодильником, который одновременно был и разделочным столом, и обеденным, шкаф-кровать, рабочий стол для рукоделия и даже какой-то тренажёр для инвалидов. Получилось даже уютно, в основном за счёт светло-персиковых стен и искусственных, но очень натурально выглядящих букетиков цветов в настенных вазах — если бы не стол с инструментами, Алекс об искусственном происхождении букетов и не догадался бы. Третью нотку уюта добавляли настенные светильники в виде белых эльфийских фонариков — наидешёвейшие, пластиковые, с уличной китайской распродажи, но они каким-то непостижимым образом выглядели красивее и дороже золота, которым увесил стены Олег.

«Всё же кое-что я о нём понял, — отметил Алекс. — Когда всё, что ты видел в жизни, состоит из оголтелой нищеты и помпезности академического театра, то, если появляются деньги, трудно заниматься компенсаторикой как-то иначе. Кто знает, как повела бы себя эта девушка, появись у неё деньги».

— У вас талант дизайнера-декоратора, — сказал Алекс вслух. — Здесь очень уютно.

— Спасибо, — вежливо, но равнодушно сказала девушка. А затем взяла висящее на стене над холодильником полотенце и вышла из комнаты.

Алекс помялся, подумал — непривычность ситуации и непонятность девушки сильно смущали — и решился сесть у рабочего стола. Достал телефон, попытался поймать вай-фай. Здесь он был в немалом количестве, но весь оказался запаролен.

Вернулась девушка, повесила полотенце на крючок и достала из шкафчика над холодильником фартук.

— Вы едите мясо? — спросила она.

— Да. И сколько я должен за ночлег и стол? И за пароль от вай-фая. Телефон тоже желательно зарядить.

— Универсальная зарядка на столе справа. Пароль можете посмотреть на роутрере, он на шкафу. Со стула вы вполне достанете.

Девушка стала вынимать из холодильника продукты: мясная нарезка, овощная, бутылка растительного масла, контейнер с варёным рисом.

Алекс слазил к роутеру за паролем и, так и оставшись стоять на стуле, заглянул в свой аккаунт в соцсети.

Он оказался битком набит восторженными отзывами о выступлении Олега Дронникова в «Сильфиде».

«Теперь он лучший Джеймс в истории балета! А ты — утиль!» — шли сплошным потоком комментарии от фанатов Дронникова.

Алекс окаменел от невозможности прочитанного! Олег не мог танцевать Джеймса! Просто не мог физически — не тот тип телосложения, не та моторика, не тот темперамент, да и базовая техника другая. В этом балете Олег мог только опозориться, вылепить запредельное уродство вместо танца. Или даже всерьёз покалечиться. Пусть любой балет состоит из одних и тех же, любому танцовщику известных и до идеала отработанных фигур, но комбинации этих фигур бесконечно разнообразны, и для определённой комбинации требуется определённый тип танцовщика. Или под определённого танцовщика создаётся определённая комбинация фигур, повторить которую сможет только танцовщик того же типа. Поэтому Олег Дронников никак не мог быть Джеймсом! Не такая у него физиология. К тому же русская школа делает танец слишком жёстким, напористым, резким, агрессивным — «Танковые клинья атакуют!», как говорили хореографы в Пале-Гранье. Это отнюдь не плохо, даже наоборот, именно русские делают гениальных Конрадов и Али в «Корсаре», великолепных Зигфридов в «Лебедином Озере» и блистательных Ромео — если в персонажах подросток, то каким ему ещё быть, как не резким, стремительным, напористым и дерзким? И каким ещё быть пиратам и принцам-рыцарям? А вот нежная лирика, меланхоличный романтизм, воздушная лёгкость, но самое главное, филигранная точность и чистота мелких движений, плавный переход одной фигуры в другую — это не к русской школе. Она вообще мало внимания уделяла чистоте, плавности и точности танца, делала упор только на высоту и силу прыжка, на энергичность и стремительность вращений, поэтому русским, желающим покорять Европу и Америку, надо было всерьёз доучиваться. Получалось это почти у всех достаточно быстро, потому что у выпускников русских школ всегда было превосходно разработано тело, в нём подвижной и активной была любая и каждая часть, поэтому сами танцовщики и танцовщицы могли вылепить из него всё, что им хотелось — если старались в лепке, разумеется. И именно за этой уникальной, недостижимой в других школах раскрытостью и подвижностью тела Алекс в своё время на год поехал к Барышникову. А Олег, попав на Запад, старательно учился тонкости и чистоте движений, их плавности и цельности. И усилий на своё мастерство не жалел никогда. Он даже Алекса заставил себя учить, именовал его «идеалом чистоты». А материалом для их совместных тренировок была как раз партия Джеймса. Олег сильно прибавил в точности и чистоте движений по сравнению с тем уровнем, который позволил ему получить первый контракт с Ковент-Гарден, и постоянно наращивал мастерство, но Джеймс всё равно оставался ему недоступным. Просто не его роль.

Но Олег танцевал в «Сильфиде». Как Нэш Винтер, директор Балет Джоффри, на это согласился?

И откуда столько восторгов? Ведь не только домохозяйки, смыслящие в балете не больше табуретки, его смотрели.

Алекс открыл любительский ролик, снятый на телефон и выложенный в комментарии. И оцепенел вторично. А минуту спустя выключил ролик, не досмотрев до конца.

Алекс осторожно и неуклюже слез со стула, сел. Его трясло, желудок скручивало болью. Врачи говорили, что боль психосоматическая, результат стрессов.

Что ж, свежеполученный шок оказался эталонным!

Олег Дронников танцевал Джеймса так, что истинные сильфиды, те самые воздушно-невесомые и колдовски-грациозные феи, о которых шла речь в балете, показались бы коровами.

А точности и чистоте движений Дронникова могла позавидовать цифровая система наведения баллистической ракеты. И тем более сама ракета обратилась бы в пыль в сравнении с поражающим эффектом, производимым Дронниковым. Он всегда умел сражать и покорять, но то, что Дронников вытворил в «Сильфиде», превосходило все предыдущие эффекты.

«В балете он бог», — сказал Берт Канишем, когда Джоан Стейн заменила его свеженанятым Дронниковым в «Спящей красавице» за три дня до премьеры, сразу после того самого гала-концерта. Канишем и не подумал обижаться или возмущаться: соперничать с Дронниковым, по его мнению, было равносильно попытке руками остановить вращение Земли. Лучше подружиться с гением и намекнуть, как хочешь танцевать Абдерахмана в «Раймонде», которая состоится через две недели, и где Дронников будет Жаном де Бриеном. Пресса обязательно напишет, что на роль антагониста для такой звезды возьмут лишь выдающегося танцовщика. А это принесёт не только немалую прибавку к гонорару, но и интересные роли, о которых мечтает любой артист.

Абдерахмана взял сам Дронников. И не позволил убрать с роли Бриена Алекса, назвал его «эталоном рыцаря». Зато зрители ругали Раймонду дурой, что не выбрала Абдерахмана — Дронников затмил всех и вся, после смерти его персонажа спектакль стал никому не интересен, и если бы Дронников после двадцатого вызова на поклон не потребовал, в нарушение всех норм и традиций балета, лихим разбойничьим свистом тишины и не попросил оценить великолепие третьей части постановки, её вообще не захотели бы видеть. Но если Дронников назвал что-то великолепным... Это смотрели затаив дыхание. А Алекс сказал, что в одном спектакле с Дронниковым танцевать не будет никогда.

— Но это не означает, что ты не будешь со мной спать, — самоуверенно заявил помолвленному с девушкой Алексу Дронников, и оказался прав.

Боль в желудке стала совершенно невыносимой, и Алекс рухнул со стула, застонал, скрючился на полу.

Хозяйка комнаты с неожиданной для такой хромоты скоростью подбежала к рабочему столу, достала из сумки телефон, явно собираясь вызвать «скорую».

Воспоминание об истерике, которая началась у одной из русских танцовщиц, когда ей сообщили, что её мать увезла «скорая», подняло Алекса на ноги лучше любого психотропа.

— Нет! — закричал он. — Со мной всё в порядке! Ничего уже не болит. Не надо «скорой».

Алекс не запомнил бы истерику — мало ли их у артистов! — но Олег ринулся утешать девушку, говорил, что она может забрать мать от российских врачей к израильским, а ещё лучше увезти в Турцию, там уровень не хуже, но цены ниже, потому что нет такого пиара медицины, как с израильской. И виза россиянам не нужна, можно сразу ехать в больницу, а после спокойно оформлять у турецких властей разрешение на долговременное проживание. Алекс тогда не понимал по-русски ни слова, ему перевёл какой-то парень из кордебалета, присовокупив историю о том, как заболел его любимый школьный учитель, и как этот прекрасный человек умер бы в больнице, не собери они с бывшими одноклассниками деньги, чтобы отправить его лечиться в Израиль. Алекс не поверил описанию состояния больниц и реакции «скорой», которая отказывалась везти тяжелобольного в больницу потому, что он может умереть по дороге, а это испортит им отчётность. Но после сегодняшних событий все сомнения исчезли.

К врачу он пойдёт только в Стокгольме! Или в Лос-Анджелесе, там же контракт на один спектакль, и лететь надо сразу после Москвы.

— Это просто стресс, — как мог обаятельно улыбнулся Алекс. — Всё прошло. Простите, что напугал вас.

— Ваше здоровье, вам решать, — ответила девушка и пошла к кухонному столу заканчивать готовку.

— Простите, — сказал Алекс. — Я ужасающе невежлив, до сих пор не спросил вашего имени.

— Рина.

— Очень приятно. Я Алекс.

— Ужин приятнее, — ответила Рина. — И вам, и мне. Мойте руки, перекусим, и я пойду к соседке.

Алекс смутился. Своим появлением он подверг огромному риску совершенно незнакомого и без того обременённого проблемами человека, а теперь вообще занял его дом.

— Простите, — сказал он. — Я понимаю, что разговор о компенсации нелеп, но...

— Вы всегда такой трепетный? — фыркнула Рина.

— Нет, — ещё больше смутился Алекс. — Но в последнее время очень много всякого произошло. А теперь ещё и эта... малокультурная компания на улице.

— Бывает, — кивнула Рина. — Идёмте есть. Хорошая еда — одно из лучших средств от переживаний.

Алекс вымыл руки, и с удовольствием умял всё, что Рина ему положила: готовила она отлично, какое-то китайское блюдо, умеренно снабжённое пряностями, было восхитительно, о чём Алекс и сказал Рине.

— Если позволите, я сделаю завтрак, — сказал он. — Я неплохо готовлю.

— Рискнём, — улыбнулась Рина.

Улыбка у неё была совершенно волшебная. Как будто засияла звёздочка и своим светом прогнала всё плохое.

Алекс счастливо улыбнулся в ответ, предложил помыть посуду.

— Отлично, — ответила Рина. — Я пока постелю вам чистое.

Она подошла к шкафу, стала доставать постельное бельё.

Алекс вымыл чашу мультиварки, посуду и вытер стол. Ему было очень спокойно и уютно, как тогда, когда он приезжал из пансиона при балетной школе домой в деревню.

Впервые за два года Алекс не чувствовал тревоги и напряжения. Он снова был счастлив.

Рина постелила постель и ушла, сказав, что будет в квартире двести двадцать шесть, комната четыре.

Алекс пожелал ей приятных снов, а когда защёлкнулся дверной замок, сел за рабочий стол, достал телефон и открыл ролик с Олегом. Надо всё же посмотреть, что гений вытворил на этот раз.

«Превзошёл самого себя, что же ещё? И заодно крепко эпатировал публику, показав всему миру свой роскошный поджарый зад. Истинные шотландцы не носят под килтом трусов, так, Олег? И даже телесное трико не для тебя. Если бы не риск отшибить в танце причиндалы, ты и бандаж не надел бы, пусть все видят, как щедро тебя одарила природа и в этом?»

Мир давно привык ко всему, никого нельзя было удивить танцем и в одном только бандаже, и даже без него — насколько вообще возможно голышом танцевать балет, а не кручение у шеста, но посвёркивающий из-под килта зад Олега каким-то непостижимым образом выглядел распутнее самого забористого порно.

В комнату постучала и вошла Рина.

— Извините, я на секунду, — она взяла из ящика рабочего стола ноутбук, мельком глянула на экран телефона, покривила презрительно губы.

— Вам не нравится балет? — набычился Алекс.

— Я в нём ничего не понимаю и вижу если не третий, то четвёртый раз в жизни. Но в предыдущих случаях на танец смотреть было приятно.

— Этот танец гениален! — сам не понимая почему, возмутился Алекс.

— Я же сказала, что ничего не понимаю в балете.

— А что вам в нём не так? — неожиданно для себя спросил Алекс и поставил ролик на паузу. — Не говорите о понимании, просто расскажите о чувствах.

— Противно смотреть на выпендрёж и самолюбование без намёка на актёрскую игру.

— Что? — оторопел Алекс.

— Я ничего...

— ...не понимаете в балете. Я уже слышал. Но почему вы решили, что тут игры нет, а в том, что вы видели раньше есть? Что это было, кстати?

— Понятия не имею, — сказала Рина. — Я видела так же мельком. Но там актёры персонажа показывали, а не собой любовались. За ними сразу чувствовалась история, мир, люди. А тут никакой истории нет, только какой-то выпендрёжник, который до одури восторгается своим дрыгоножеством и рукомашеством. Сами по себе его его дрыгания и махания, как пример правильно выполненных упражнений, могут быть гениальны, однако за ними ничего нет. Но я ничего не понимаю в балете.

Потрясённый услышанным Алекс стал искать Олега в роли принца из «Спящей красавицы». Этим танцем Дронников начал европейскую карьеру и покорил мир — единичный успех в гала-концерте ещё ничего не значил, талант и мастерство надо было доказать, оттанцевав весьма непростую даже для премьера роль в полноценном спектакле. И Дронников сделал это ошеломляюще прекрасно. А в последнем венском представлении его танец был вообще шедевром.

Рина посмотрела и сказала:

— Чуть получше, он хотя бы иногда вспоминает, что не себя показывает, а персонажа. Но спрашивать, о чём это танцевалось, я не хочу. И я не знаю, как у вас в школе учили, а у нас говорили, что театр придумали древние греки, чтобы получать катарсис. Это когда вам не просто показывают историйку о чьих-то любовных, семейных или политических проблемах, а делают это так, чтобы игра выбила из вас все скопившиеся в глубине эмоции, помогла обновиться в переживании, как фениксу в огне. А тут игры нет. Значит и театра нет.

Рина ушла.

Возмущённый и даже оскорблённый Алекс стал смотреть другие ролики с Олегом. Какая-то провинциальная дикарка и парвенюшка, которая и о балете-то ничего не знает, не смела так говорить о боге танца!

Но семя упало на хорошо подготовленную обидами и злостью почву. «Харизма, — понял Алекс. — Она у Олега больше театрального здания, и потому, придавленные ею, люди не видят актёрской пустоты его танца. Но вот попался кто-то с иммунитетом к его колдовству, и истина стала очевидной».

Всё те же злость и обида заставили связаться по мессенджеру с Олегом — в Чикаго как раз было время перерыва между экзерсисами и репетицией.

— Видел твоего Джеймса, — сказал Алекс. — Технически безупречно, но смотреть, как ты любуешься собой, тошнотворно. Пьеса, знаешь ли, не о том, что какой-то там чувак по имени Олег Дронников научился дрыгать ножками и махать ручками чуть лучше, чем делал это вчера. Даже первоклашки балетной школы знают, что дрыгоножество и рукомашество, пусть и самые технически идеальные — это последнее, из чего состоит балет! Но тебе на балет и на зрителей плевать, ты себя хочешь показать, а не танцевать! И если в твоих прошлых ролях ты старался хотя бы немного быть артистом, то тут выпятил всю свою актёрскую бездарность и нарциссизм в полном их безобразии.

— Алекс, что с то... — недоумённо начал Олег, но Алекс перебил:

— Как долго ты собираешься надеяться на славу Голого Короля? Или ты думаешь, что на пути твоего шествия не попадётся ребёнок, который скажет правду и разрушит чары? Добро пожаловать в реальный мир — ребёнок уже пришёл!

Алекс оборвал связь и отключил телефон. Улыбнулся довольно, потянулся. Опять стало легко и свободно, хотелось танцевать, жить, наслаждаться, лететь в Лос-Анджелес, впитывать всем своим существом все прелести мира.

А мгновение спустя Алекс опять включил телефон, отправил в чёрный список все контакты Олега, чтобы своими звонками и сообщениями не мешал думать, затем нашёл на видеохостинге себя в роли графа Альберта из «Жизели» — это было его лучшей работой — и, подперев двери в комнату и в квартиру Рины своими ботинками, чтобы не захлопнулись автоматические замки, пошёл искать квартиру двести двадцать шесть, комнату четыре.

Едва увидел Рину, как сунул ей телефон.

— Посмотрите это.

Рина при просмотре вежливо улыбалась — она узнала танцовщика. Но Алекс выхватил у неё телефон.

— Вы плохо умеете лгать, — сказал он. — Вам не понравилось.

— Я ничего не понимаю в балете.

— А я и не прошу вас понимать, — ответил Алекс. — Я хочу знать, что вы чувствуете.

— Ничего не чувствую. У танца нет никаких эмоций. Как будто робот на экране. Движения идеальные, даже для меня, которая вообще ничего не понимает в танцах. Тот танцор хотя бы собой любовался и восторгался, а тут и этого нет. Вы так эмоциональны в обычной жизни! Так куда и зачем прячете всё это на сцене? Вам так нравится после мучиться от психосоматики?

— Психосоматики? — пролепетал растерявшийся Алекс.

— То, что я нищенка из быдло-квартала, не означает, что я дура. Словарь с учёными словами иногда читаю.

Рина ушла в соседкину комнату. А Алекс пошёл в комнату Рины.

«Да чего бы эта полубомжиха понимала! — возмущался он. — Никто и никогда не упрекал меня в отсутствии эмоциональной выразительности».

Желудок отозвался на это болью.

Алекс кое-как добрался до комнаты Рины, захлопнул двери и скрючился на кровати.

«Впервые это началось, когда Олег начал ко мне приставать. Или всё же позже, когда я увидел его на генеральной репетиции для гала-концерта? Приставать он начал сразу после того, как поговорил с директором. Едва подписал контракт на гала, как разыскал меня и сообщил, что выбрал этот театр потому, что здесь работаю я».

+ + +

Алекс с недоумением смотрел на высокого черноволосого и черноглазого парня в дешёвых джинсах, водолазке и кроссовках. Парень ввалился в его гримёрку, как в собственную, и «порадовал» новостью.

— Это хороший театр, — осторожно ответил Алекс. — Вам повезло, что вы будете здесь работать.

— Нет, — сказал парень. — Не повезло. Мне никогда и ни в чём не везло. Но я всего и всегда добивался. Теперь добьюсь, чтобы ты полюбил меня.

Алекс нажал на тревожную кнопку — психопаты-преследователи бывали не только у кинозвёзд, а гордившийся своей безопасностью Ковент-Гарден делал всё, чтобы не подвергать артистов риску.

Парень не спорил с охраной и не сопротивлялся, лишь сказал, что его зовут Олег Дронников. А на следующий день явился сообщить, что его гримёрка через две двери от Алекса.

— Ты можешь заходить в любое время, — сказал Олег. — Тебе я всегда рад.

Алекс опять хотел вызвать охрану — это был несомненный псих, премьерскую гримёрку не дают кому попало, а все премьеры хоть сколько-то достойных театров знают друг друга хотя бы по фотографиям и роликам с выступлениями. Лицо этого парня Алекс видел впервые в жизни. До охраны дело не дошло, парень исчез сам, заявив, что пора заниматься, но вечером они поговорят получше. Алекс пожал плечами, переоделся и пошёл на класс — разминочно-тренировочные занятия перед репетицией.

Там вовсю обсуждали вчерашнее появление Олега Дронникова, недоумевали и не верили. Но вскоре Дронников пришёл сам.

И уровень у него был весьма высоким, вполне премьерским, это и по классу видно.

Алекс и Дронников репетировали в разных залах, поэтому Алексу после репетиции пришлось довольствоваться слухами об «этом новом монстре, у которого внутри, похоже, ракетный двигатель, а вместо мышц набор стальных пружин». Танцевать в гала-концерте Дронников собирался под музыку для куплетов Мефистофеля из оперы «Фауст» — без вокала, понятное дело.

— Что за глупая фантазия? — удивился Алекс. — Танцевать можно подо что угодно, хоть под набор скрипов, стуков и свистов, как на последнем гала в Ла Скала. И весьма неплохой танец был, кстати. Но выходить на сцену под столь известную арию, которую на множестве концертов даже а капела исполняют — глупость запредельная. И эта ария совсем короткая. Что там этот ненормальный танцевать собрался?

— Там ещё немного от сцены в трактире приплюсовано, — пояснил Макс Голдберг, тридцативосьмилетний, но ещё способный к танцу артист, который тоже участвовал в грядущем гала и репетировал в одном зале с Дронниковым. — Она же идёт до куплетов. Так что дотянули с двух минут до четырёх. Маловато, конечно, но хватит. Зато солисту есть чем разогреть публику до коронной части. И кордебалет доволен: там они в очень выгодных ракурсах на сцене потопчутся, трактирных посетителей для Дронникова изображая.

— Откуда он вообще всё это взял? — невольно заинтересовался Алекс.

— Хореографию специально для него делала какая-то русская постановщица. Это была её работа для выпускного экзамена.

— Прелестно! — рассмеялся Алекс. — Вчерашний стажёр и столько же недавняя студентка. А в детском саду Стейн материал и артистов для своего гала не искала?

— Этой студентке, точнее, выпускнице отправили приглашение на работу, — сказал Голдберг. — И я буду рад попасть к ней в постановку, пусть это и будет роль второго плана. Я видел её работы у неё в аккаунте в соцсети. Там есть что танцевать и чем покорять публику и критиков даже в моём возрасте. А в скором времени этой вкусноты будет ещё больше. И я успею взять свой кусочек от этого пира. Что касается её Мефистофеля — это просто фантастика. Сейчас я уже староват для него, понимаю, что не потяну, а три года назад я убил бы за такой танец.

— Хорошо, если так, — сказал Алекс и отошёл от Голдберга к автомату с напитками.

В раннего гения-хореографа Алекс ещё мог поверить — такие уже бывали, и не раз. Но в то, что действительно интересный и эффектный танец кто-то вытянет в девятнадцать лет, не верил категорически. На это просто не хватит сил, в таком возрасте тело ещё растёт, да и опыт наработать сначала надо. А потому ничего, кроме позора, Дронников не получит. Но если кто-то хочет оскандалить собственный гала-концерт, притаскивая в него кого попало, то имеет полное право. Алексу за его Альберта заплачено, танцует он до выступления чокнутого забреданца Дронникова, поэтому провал представления его никак не затронет, остальное идёт троллю под мост. Сплетнями и обсуждением коллег, какими бы они ни были, Алекс не занимался никогда. Брезговал, считал такое грязным и недостойным.

До гала-концерта оставалось четыре дня, и этого хватило, чтобы Алекс полностью растерял всё самообладание.

В перерыве между классом и репетицией, как и после репетиции Дронников всегда оказывался рядом с Алексом. Олег больше не делал ровным счётом ничего такого, что могло бы быть квалифицировано как сексуальное домогательство или преследование. Но он заполнял собой всё пространство вокруг Алекса. Где бы Алекс ни был, там обязательно оказывался Дронников. Его взгляд обжигал, брал, присваивал, заставлял дрожать и смущаться Алекса так, будто он не двадцатитрёхлетний уверенный в себе и карьерно состоявшийся мужчина, а трепетная викторианская барышня пятнадцати годов от роду. Алекс злился на себя, ругал за глупость, держался высокомерно и отстранённо, но ничего не помогало. У Дронникова и правда как будто был где-то ракетный двигатель встроен. Энергия этого человека проламывала любую защиту. Спрятаться от него можно было только в спальне Агаты Томпсон, невесты Алекса и одной из прима-балерин Конвент-Гардена, или в кабинке туалета. Но даже выходя в гостиную или в тамбур туалета, или в гримёрную, Алекс встречал там Дронникова. И тот обязательно был со свидетелем, а то и двумя, которые могли подтвердить, что Дронников даже не пытался заговорить с Лундбергом или подойти к нему. А манера Дронникова при каждом удобном и неудобном случае заявлять, что Алекс Лундберг — лучший танцовщик двадцать первого века, злила неимоверно. Взбешённый Алекс посоветовал Дронникову идти лизать задницу дирекции, больше пользы для безымянного приблуды, желающего получить место в кордебалете.

Дронников на это презрительно фыркнул:

— Это мне после гала-концерта дирекции всех театров мира будут задницу нализывать, чтобы я контракт с ними подписал. — И добавил, обжигая Алекса чёрным огнём своих глаз: — Но я буду танцевать только там, где танцуешь ты, гений чистоты и света. Я хочу у тебя учиться. А что касается предложения полизать твою божественную задницу, то я согласен осуществить это хоть сейчас. И плевать мне, увидит нас кто-то или нет. Но думаю, что ты для такого предпочтёшь более приватную обстановку. Я и все остальные части твоего тела лизать не откажусь, они столь же прекрасны.

Алекс за такие слова дал Дронникову по морде. А после мало того, что было до боли стыдно — Алекс и представить себе не мог, что когда-нибудь опустится в скотство настолько, чтобы ударить человека, так ещё и Агата закатила дома скандал, утверждая, будто Алекс её не любит.

— Ты никогда не смотрел на меня так, как Дронников смотрит на тебя! — не хуже пароходной сирены вопила эта всегда элегантная, изящная, спокойная и аристократичная брюнетка. — У тебя вообще есть ко мне хоть какие-то чувства, ты, снулая холодная рыбина?! Способен ли ты вообще хоть что-то чувствовать?!

Алексу в тот вечер пришлось ночевать на диване в гостиной. И тогда же в первый раз появилась боль в желудке. Именно тогда, а утром на генеральной репетиции был второй раз. И причиной была отнюдь не зависть, как сплетничали в театре. Танец Дронникова был чудом, колдовством и наваждением, он вызывал тот самый катарсис, о котором говорили древние греки, но Алекс, чего бы о нём ни болтали, никогда Дронникову не завидовал. И отнюдь не из добродетели. Просто завидовать можно чему-то обыденному и общедоступному: машине, симпатичности подружки, удачно арендованной квартире и тому подобному. А такой талант, как у Дронникова, сродни природному явлению — зимой идёт снег, летом опаляет жара, Земля вертится, Дронников в девятнадцать лет идеально танцует адски сложную хореографию и создаёт дьявольски искусительного и опасного Мефистофеля, своими движениями затмевает и делает ненужным любой вокал. Чему и как вообще тут вообще завидовать? Сокрушительному дебюту Дронникова, когда тот выдал танец многократно лучше, чем на репетиции, Алекс тоже не завидовал — стихия накопила силы и разбушевалась, что тут такого? Бывает. Радуйтесь, что уцелели. И не из зависти отказался танцевать с Дронниковым в одном спектакле — Алексу не понравилось быть в эпицентре бури. Если другие таким наслаждаются, это их право, а он будет держаться подальше.

Но не получилось. На другой день после той самой, совместно станцованной «Раймонды», Алекса выгнала Агата, заявив, что устала от бесконечных скандалов, которые провоцирует бесчувственный чурбан. Помолвочный перстень полетел вслед изгнаннику.

А на следующий день после разрыва, сразу по завершении спектакля, Алекс едва душ успел принять, Олег трахнул его в гримёрке Алекса и отвёз к себе в квартиру.

— Нечего тебе тратить силы на такое трудное дело как поиск жилья в Лондоне, когда у меня есть двуспальная кровать.

Возразить Алекс не смог ни против траха, ни против вселения в квартиру Олега. Никто не может спорить со стихией. С ней возможно только учиться жить.

Или погибнуть.

В театре, да и в балетном мире их «бракосочетание» восприняли с полным безразличием, даже не сплетничали, изменял ли Алекс Агате до их разрыва. И в этом была заслуга Агаты.

— Дронников нашёл, за кого ухватиться! — сказала она кому-то из подруг на следующий день после того, как Олег на глазах у всего театра, прессы и толпы фанатов усадил Алекса в свою машину. И говорила Агата так, что слышно было на весь служебный холл. — Он ещё бы снеговика в постель притащил. Алекс не любовник, а бревно бесчувственное.

Эти слова услышал проходивший мимо Дронников и тут же во всю глотку, которая у него оказалась оперной мощности, принялся объяснять Агате, почему с ней даже сексуальный маньяк бревном станет, тогда как Алекс — совершенство.

Агата в долгу не осталась, её мнение о подлости дикарей, ворующих чужих женихов, наверняка слышали и в ресторане напротив театра.

Ссору, к разочарованию собравшихся сплетников и журналистов, почти сразу прекратил балетмейстер Джек Ноармер — несмотря на солидный возраст, всё ещё стремительный, сильный, поджарый. Он без церемоний схватил Дронникова за загривок и потащил к лифту, темпераментно проклиная тот день и час, когда нечистая сила дёрнула его связаться с малолеткой.

— Я не малолетка! — возмутился Дронников, вырвался и гордо прошествовал к лифту. — Я взрослый.

— Так и веди себя как взрослый, а не как школьник! Или вылетишь с роли Оберона пулей.

Дронников лишь фыркнул:

— Лучше меня никто в мире его не танцевал раньше и не станцует сейчас, и вы это знаете. Вам повезло, что я успел приехать до вашей постановки.

— Иди на класс, горе моё! — подтолкнул его в лифт Ноармер.

Скандал тут же был всеми забыт. Постельные перестановки, склока двух ревнивцев из-за объекта страсти, смена сексуальной ориентации — для артистов и театральных работников это всего лишь повод разок-другой поболтать в кафе на перерыве. Для всех остальных эта тема тоже ничего, кроме одного-двух комментариев в соцети, не даёт. А перестановка в спектакле может и артисту всю жизнь изменить, и для обсуждения в соцсети тема благодатная, поскольку есть возможность показать себя многомудрым знатоком искусства. Особенно когда речь идёт о балете такой знаменитости и гениальности, как Ноармер, которого год старались заполучить в Ковент-Гарден на один спектакль.

И яснее ясного, что состав будет набираться заново, «под Дронникова», как было уже с «Раймондой» — если в «Спящей красавице» Джоан Стейн заменила только одного премьер-танцовщика на другого, то у Марко Бьянки времени до выхода постановки в свет было немного побольше, и он решил перетрясти весь состав, компонуя его так, чтобы, по его словам, все остальные не слишком бледно выглядели рядом с Дронниковым. Даже пригласил кое-кого с континента и из Штатов.

Поэтому всех, от солистов до третьего ряда кордебалета и от журналистов до фанатов интересовало, кто будет танцевать «Сон в летнюю ночь». Если «Раймонда» — спектакль сложный, все три главных роли, что Бриена, что Абдерахмана, что Раймонды, требуют очень высокого мастерства, а потому помелькать там крайне выгодно и престижно даже для последнего ряда кордебалета, то «Сон в летнюю ночь» хореографии Ноармера можно смело назвать мега-сложным. Оберон и Титания — это не просто премьер и прима, это супер-премьер и супер-прима, а ко всем остальным исполнителям требования тоже не маленькие. Заполучить в резюме такой балет мечтают все без исключения. Поэтому роман Дронникова с Лундбергом во всех разговорах был немедленно отодвинут далеко в сторону, а после воспринимался как данность, как автомат с напитками в холле театра — есть и есть.

Лишь Агата заглянула в гримёрку Алекса перед классом, спросила, не делал ли Дронников Алексу больно.

— И вообще ты сам с ним или это было... не совсем добровольно?

— Всё в порядке, — сказал Алекс. — Он фантастически прекрасный любовник. Мне... Я... Никогда не думал, что могу чувствовать такое. И так чувствовать.

Агата насупилась, но сказала:

— Это дома, в спальне. А тут? — жестом она показала на гримёрку. — Здесь он тебе не сделал больно?

— И здесь тоже. Я не понимаю как, но Олег умеет заставлять пылать от желания и таять от блаженства. Не спрашивай меня о подробностях. Тебе это причинит боль. Скажу лишь, что Олег занимается сексом так же, как танцует. Не раствориться в его желании или отказать ему невозможно. Это даже не наслаждение. Это что-то за ним и над ним.

Агата кивнула.

— Понимаю. Хотя и недоумеваю, почему он выбрал тебя. Вы слишком разные.

— У стихии нет логики, — сказал Алекс. — Стихия просто приходит.

Агата подошла, поцеловала Алекса в лоб.

— Надеюсь, ты будешь счастлив с ним. Или хотя бы успеешь вовремя убежать. Ты хороший человек, Алекс, и я хочу, чтобы ты был счастлив. Это странно, но я на тебя совсем не обижаюсь и хочу, чтобы мы стали друзьями.

Агата ушла. А после класса помчалась на просмотр к Ноармеру, потому что Дронников потребовал её на роль Титании, заявив, что у неё истинно ведьминский характер и темперамент. Агата скрестила пальцы на удачу. Койка койкой, а роли ролями. Работу и любовь надо держать в разных комнатах дома, именуемого жизнь, если не хочешь этот дом сломать. И если заменить любовь всегда можно, то карьерный шанс бывает только один раз в жизни. А попасть в одну постановку с Дронниковым, да ещё и к Ноармеру, было слишком большой удачей, чтобы отказываться от неё из-за любовных переживаний.

Ноармер на просмотре гонял Агату как мышь, говорил, что как танцовщица она вполне достойная, но партии Титании не знает, а выучить её за две недели невозможно.

Олег утверждал, что ещё как возможно — если он сам выучил Оберона за неделю ещё в Березельске, то и все остальные могут. И говорил, что миз Томпсон способна делать гораздо больше, чем сама о себе думает. Почему Ноармер, в его-то возрасте и с его-то опытом, поверил сопляку и взял Агату на Титанию, никто не понимал — похоже, и сам Ноармер. Он просто уступил капризу очень нужного танцовщика.

Работать пришлось очень много даже по балетным меркам. Агата, всегда гордившаяся своими дисциплинированностью, выносливостью и трудолюбием, рыдала от усталости и боли в мышцах, проклинала всё на свете, а Дронников, этот грубиян, скандалист, эгоцентрик и агрессор, с изумивших всех нежностью и заботой утешал Агату и поддерживал: собственноручно делал для неё мятный чай, разминал ноги и заклеивал лечебным пластырем сбитые в кровь ступни, был щедр на комплименты. Алекс, неожиданно для себя, ощутил жгучую ревность, увидев, как ласково и бережно прикасается к Агате Олег — мгновенно захлестнули воспоминания о том, что он делал с Алексом в гримёрке и в спальне, пришлось ещё с неуместным стояком справляться, как какому-то прыщавому подростку.

А у Агаты появились силы, открылся какой-то скрытый резерв, она затанцевала, как никогда раньше, и восторженно ринулась использовать новые возможности, стала тянуть такой же объём работы, как и Дронников.

Хотя и не такой же. Дронников работал намного больше. Он ещё и Алекса заставлял с собой заниматься, отрабатывать чистоту, воздушность и аристократичность движений, которыми был знаменит на весь мир премьер-танцовщик Лундберг.

Откуда у Олега после таких адских нагрузок силы на то, чтобы ещё и трахаться как дома, так и в гримёрке, Алекс не понимал. Его просто несла стихия, и он мог лишь надеяться выжить. И мелко мстил, заставляя Олега на износ работать на их занятиях. Но в ответ получал лишь обольстительную улыбку.

— Я сделаю всё, чтобы стать достойным тебя, мой светлый ангел.

Алекс сам не понимал, какие чувства вызывают у него эти слова — желание убить или поцеловать. А износ стихийному бедствию по имени Олег Дронников вообще, похоже, был неведом — трижды, а то и четырежды за сутки оттрахиваеемая задница Алекса была тому доказательством.

...Сказать, что «Сон в летнюю ночь» имел успех — не сказать ничего. Это убогое определение не передавало и тысячной доли произведённого эффекта.

В этот день был явлен новый мир балета, а его творцом и богом был Дронников. СМИ наперебой говорили о втором рождении Агаты Томпсон, заявляли, что Дронников — именно Дронников, а не Ноармер! — открыл новую звезду. И Ноармер лишь довольно улыбался и заявлял:

— У Олега Дронникова есть неплохой потенциал балетмейстера и чутьё на актёров. Я сделаю для него в «Колизее» «Ромео и Джульетту», эта старая добрая классика — идеальный материал, чтобы учить его постановке. После премьеры в Лондоне мы с ним повезём постановку во Франкфурт и в Гамбург. Плюс отдельное гала-представление самого Дронникова, такие вещи тоже надо учиться делать.

Алексу в тот миг до слёз, до боли в желудке стало обидно, что никто не отметил, как резко и сильно набрал в мастерстве Олег. Контраст с тем, что было в «Раймонде», не говоря уже о «Спящей красавице» был ошеломительный. А для этих сраных критиков и вонючих безмозглых СМИ достижений Олега не существовало, они нахваливали его так, как будто ему гениальность досталась в подарок, словно найденный прохожим на улице фунт. Да они бы все сдохли, попробуй хотя бы день проработать так, как Олег впахивал этот месяц с неделей!

Олег, которому Алекс начал высказать недовольство, сразу же бросился его утешать, целовал ему руки, просил прощения за свой эгоизм, клялся, что заставит весь мир признать педагогический талант Алекса, даже если мир для этого надо будет порвать на кусочки. Алекс попытался сказать, что речь не о том, но Олег прервал его на полуслове поцелуем — этот монстр решил, что лучшим утешением и ободрением будет секс. И завалил Алекса на кухонный стол.

В этом заключался весь Олег — всегда готов был рвать за Алекса глотки, трахать его и восхвалять, но никогда Алекса не слушал и не слышал.

+ + +

Боль отпустила. Алекс встал с кровати, сделал себе чай — у Рины оказался достаточно дорогой матча и капучинатор. Походил с чашкой по комнате, рассматривая искусно изготовленные цветы, а когда чай закончился, вымыл чашку и сел за рабочий стол, снова посмотрел выступление Дронникова в «Сильфиде» — теперь весь спектакль целиком: любой хороший театр всегда устраивал прямую трансляцию представления в кинотеатры по всему миру. И таких кинотеатров было не меньше двух в любом городишке, даже в Бамфаках, если они не совсем безнадёжные. Расписание трансляций вывешено на щите перед кинотеатром, поэтому каждое представление что Ковент-Гардена, что Чикагского театра всегда видел весь хоть сколько-нибудь цивилизованный мир. А в эпоху интернета и онлайн-кинотеатров смотреть спектакль стало возможно и после представления.

Харизма Дронникова каким-то непостижимым образом действовала даже на камеры, хоть телефонные, хоть профессиональные. У операторов есть такое выражение «Камера тебя любит». Так вот Дронникова камеры боготворили, поклонялись ему и служили рабски. Ничего удивительного, что после своего первого же появления на сцене, перед камерами, в той самой роли Мефистофеля, Олег собрал у Ковент-Гардена многотысячную толпу восторженных почитателей, а ради того, чтобы живьём увидеть Дронникова в «Спящей красавице» и тем более в «Раймонде» зрители приезжали из Австралии, Японии, США, Таиланда и ЮАР. О дальнейших появлениях Дронникова на сцене и говорить нечего, билеты на них раскупались, едва он подписывал контракт на выступление, которое должно было состояться через полгода.

Но если дать себе труд посмотреть чуть дальше картинки... Истина вылезала во всей её неприглядности.

Затем Алекс посмотрел ролики со своих трёх последних выступлений. «Оказывается, меня камеры любят не меньше Олега. Почему я не замечал этого раньше? Хотя, я не Олег, я всегда хотел только танцевать, а не любоваться собой на экране». Алекс внимательно просмотрел записи ещё раз. «Нормально всё с эмоциями. Чего этой парвенюшке не так? Даже Олег говорил, что влюбился в меня в середине его стажировки, когда увидел в "Рапсодии" Аштона — им перед классом показывали запись концерта. А в "Рапсодии" эмоций в танец вкладывать надо ой-ой-ой сколько. И кто-кто, а Олег, с его беспардонностью и прямолинейностью, обязательно сказал бы мне, начни я утрачивать эмоциональность в танце. Особенно когда злился на меня за отлучение от секса».

Желудок кольнуло болью.

— Да что такое?! — пробормотал Алекс на диалекте.

От нового приступа отвлёк телефонный звонок Майкла Эллерса, агента Олега.

— Ты не мог порвать с Дронниковым по-нормальному? — сказал Эллерс вместо приветствия.

— Что? — не понял Алекс. — Ты о чём, Майки?

— Олег третий час плачет в гримёрке, и нет такой силы, которая способна поднять его с софы. Он говорит, будто ты его бросил потому, что он бездарность.

Алекс на несколько мгновений оторопел, а затем сказал с досадой:

— Не может без позёрства. Не обращайте внимания. Оставьте его без зрителей, и он тут же помчится играть другой спектакль.

— Алекс, это не игра! Олег заперся в гримёрке и свет не включал, чтобы его не нашли. Мы думали, что он уехал, пока кто-то из охраны не вычислил, что Дронников не выходил из театра, и посоветовал зайти в гримёрку с аварийным ключом. Алекс, Олег беспрерывно проплакал всё это время. И он просто раздавлен. В таком ужасном состоянии я его не видел даже после самых лихих его загулов.

Упоминание загулов мгновенно уничтожило всё зарождающееся сочувствие. Алекс ответил зло:

— Ничего, после спектакля перетрахает с десяток на всё готовых фанатов и фанаток, надерётся шампанским до зелёных соплей и утешится.

— Он сказал мне заплатить неустойку за отказ выступать! — с отчаянием воскликнул Майкл.

— То есть? — не понял Алекс.

— Олег отказывается идти на репетицию.

— Он никогда не пропускает репетиций, — не поверил Алекс. — Даже с лютым похмельем или высокой температурой. Олег всегда говорил, что только смерть не позволит ему выйти на сцену. А неподготовленным он танцевать не будет.

— Смерть с ним и случилась. Он выглядит не лучше зомби из ужастика. И Олег сказал, что бросает балет.

— Не понял. Майки, ты можешь говорить без слэнга? Знаешь ведь, что я его не люблю.

— Это факт, а не слэнг. Олег сказал, что тем, кого Лундберг назвал бездарностью, в балете делать нечего. Алекс, он действительно хочет уйти!

Алекс оторопело захлопал глазами. От Олега можно было ожидать чего угодно, но только не этого.

— Да нет, — сказал Алекс. — Не может быть. Олег живёт танцем.

— Он не живёт. Он умирает. В буквальном смысле. И это не поза, не игра. Олег слишком сильно любит тебя, что легко пережить разрыв, а если ты на прощание ещё и бездарностью его назвал, то это для него равносильно смерти.

— Он превосходно доказывал свою любовь, — зло сказал Алекс, — трахая всё, что шевелится! Приведите ему фаната с фанаткой, Олег отдерёт их до бесчувствия, наслушается комплиментов, и всё будет в порядке!

Майкл прошипел с яростью:

— Если бы это могло помочь, я давно бы это сделал! И плевать мне на твою уязвлённую гордость! Но Олегу нужен только ты! И во всём мире только твоё мнение имеет для него значение.

— Ну так скажите ему, что если он чикагскими гастролями докажет свой талант, то я раскаюсь и на коленях приползу умолять его о восстановлении отношений! Он выйдет на сцену, вдосталь налюбуется собой, после спектакля трахнет кого-нибудь, утром прочитает славословия СМИ в свой адрес и забудет обо мне!

Майкл сказал осторожно:

— Что с тобой, Алекс? Ты никогда не был жестоким и злым.

— Надоело, что все, кому не лень, вытирают об меня ноги.

Алекс оборвал связь и занёс Майкла Эллерса в чёрный список. Тоже по всем видам связи — и в телефоне, и в мессенджерах, и в соцсети.

«Всё же я не зря приехал в Березельск. Ситуация разрешилась».

Довольный Алекс умылся на ночь, пальцем и мылом почистил рот — противно, но совсем не мыть ещё хуже — и лёг спать, довольный собой и миром. А в скором времени его ждал Лос-Анджелес и «Щелкунчик».

* * *

Рик Малер, постановщик «Сильфиды», располневший, но всё ещё сохраняющий балетную осанку пятидесятилетний шатен, стоя в коридоре между репетиционными, тряс за лацканы пиджака Майкла Эллерса, поджарого высокого блондина, своего ровесника.

— Останови это! — требовал Малер. — Ты его агент!

— А ты постановщик спектакля! Его прямой начальник.

— Клал он на это с прибором! — рычал Малер. — Когда это Дронников слушал постановщика, если тот говорит о чём-то ещё, кроме дополнительной репетиции?

— А меня он вообще никогда не слушает!

— Через два часа спектакль! — вопил Малер. — Дронникову надо отдохнуть! Ни одно тело не выдержит таких нагрузок, даже его. Вытащи этого безумца из репзала немедленно!

— Иди и вытащи! — отпихнул его Эллерс. — А я не самоубийца. Мне его рыданий хватило по самые уши. Депрессует Дронников с той же убойной силой, что и танцует. Самому повеситься хочется. А если зайти в репзал, то он просто свернёт мне шею. В буквальном смысле.

Из репзала выбежала Кэтти Борн, хорошенькая светловолосая прима, танцующая Сильфиду.

— Ты маньяк! — заорала она в глубину зала. — Я не буду с тобой танцевать! Это психушка для буйнопомешанных, а не балет.

Она метнулась к Малеру и заявила:

— Мой агент обсудит с вами неустойку!

И гордо пошла в гримёрку. Эллерс проводил её недоумённым взглядом.

— Борн ведь танцует как замена Теккер? — сказал он.

— Теккер отказалась выходить с Дронниковым на сцену час назад. И я её понимаю. Я не знаю, чего Дронников хочет, но это страшно. Я не выпустил бы этого чокнутого дальше гримёрки, не рискуй мы тем, что публика разнесёт театр. Прошлое выступление стало сенсацией. Сегодняшнее тоже станет. Но, боюсь, в противоположном смысле.

Из репзала вышел Дронников — мертвенно бледный, с тёмными кругами под глазами, осунувшийся. «Но хотя бы глаза не красные и лицо не зарёванное», — отметил Эллерс.

— Мне нужна танцовщица, — сказал Дронников сразу обоим. — Нормальная танцовщица, а не кукла, дрыгающаяся в полноги и с эмоциями амёбы.

— Олег, — мягко начал Малер, — я достану тебе звезду с неба, но на это нужно время. И скоро спектакль, тебе надо отдохнуть, расслабиться...

— Мне надо актрису, которая может танцевать! — заорал Дронников, и Малеру с Риком показалось, что ещё мгновение, и от него полетят молнии. — Понабрали безмозглых коров! Это профессиональный театр или клуб пляшущих фермеров?!

— У тебя лучшие танцовщицы театра, — попытался возразить Малер. — Олег, от успеха этой постановки зависит моя карьера, можно сказать — моя жизнь. Неужели я пригласил бы плохих танцовщиц?

— Сосалок ты, возможно, пригласил и хороших, но как танцовщицы они никуда не годятся!

Малер хотел возмутиться, но Олег перебил ледяным тоном, и от его внезапного спокойствия, давившего не хуже бетонной плиты, стало ещё страшнее:

— Мне нужна Лючия Коста. Во всём мире только она одна знает, как надо танцевать Сильфиду.

— Э... Олег, она...

— Она в Чикаго. Я проверил по соцсетям. Привези её сюда или отвези меня к ней.

— Олег, Коста сорок два года! Она уходит со сцены.

— Вздор! Она в прекрасной форме. Я три дня назад видел её в «Дафнисе и Хлое». Этот балет не для тех, кто собирается уходить.

— Олег...

— Я на массаж, — отрезал Дронников. — И максимум через полтора часа Лючия Коста должна быть здесь. Как раз успеет разогреться. Я помогу, заодно и притрёмся как партнёры. Если она заартачится, то скажи ей, что уходить надо Сильфидой, которую и через тысячу лет будут считать эталоном. А я ей этот эталон дам.

Он вперил в Малера такой взгляд, что тот попятился. А Олег сказал:

— И тебя я сделаю самым великим постановщиком всех времён и народов. Так что постарайся.

И пошёл в гримёрку. Когда Дронников скрылся за углом, Малер сказал:

— Как Ноармер может держать его на коротком поводке?

— Позвони ему и спроси, — буркнул Эллерс. — У меня контролировать Дронникова никогда не получалось. Но он пошёл танцевать. Тебя не распнут, театр не разнесут. Довольствуйся этим.

— А спектакль?! — возопил Малер.

— Звони Коста. Она действительно в хорошей форме.

— А если она не согласится?

— Рик, ты в свою бытность танцовщиком отказался бы выйти на сцену вместе с Дронниковым?

— То я. А то, — в голосе Малера появилось благоговение, — Лючия Коста.

— Рик, вон там, — показал в сторону улицы Эллерс, — скоро будет бесноваться толпа фанатов. Поэтому тебе лучше объяснить Коста, что даже если она считает Дронникова тупой бездарностью и позором балета, то станцевать с ним «Сильфиду» выгодно по деньгам, которые она в ближайший месяц получит от рекламы.

Малер ответил хмуро:

— Надеюсь, её соблазнит хотя бы это.

* * *

Лючия Коста, американка итальянского происхождения — высокий рост, нежная оливковая кожа, огромные чёрные глаза, соблазнительные чувственные губы и чёрные вьющиеся волосы, собранные в узел на темени — рассматривала стоявшего посреди репзала Дронникова как коня на рынке.

— А в тебе наконец-то появилось что-то настоящее, старлеточный мальчик, — сказала она. — Не знаю, на что ты годен в деле, но ради театра станцую с тобой сегодня. Это заведение слишком хорошее, чтобы опозорить его срывом спектакля. Но не рассчитывай на меня дальше.

— Я докажу вам, что вырос, — серьёзно, без тени обиды ответил Олег. — Я быстро учусь, и к следующему спектаклю сумею доработать себя до уровня, который вы сможете терпеть.

Лючия насмешливо фыркнула, велела ждать её для разогрева и ушла переодеваться. Олег довольно, предвкушающе улыбнулся.

* * *

Идиллию Алекса испортила Агата. Сразу после успешной, весьма вдохновившей Алекса репетиции, она, как была в купальнике, насквозь мокрая от пота, влетела фурией в гримёрку и, прежде чем Алекс успел это осознать, влепила ему две таких пощёчины, что у Алекса в глазах потемнело.

— Эгоцентричная скотина! — зарычала она. — Садист чёртов!

Алекс толкнул Агату в кресло.

— С ума сошла? Что я тебе сделал?

— Тебе мало было бросить Олега? — вскочила она. — Тебе обязательно надо его убить?!

— Насколько я могу судить по отзывам о вчерашней чикагской «Сильфиде», у Дронникова всё в порядке. Умирать он не собирается, а совсем наоборот, блистает. Все твердят о втором пришествии гения, многократно превзошедшем самого себя, и о начале новой эры в балете.

— Для гала в Нью-Йорке Олег заменил своего коронного «Мефистофеля» на «Умирающего лебедя», — сказала Агата.

Алекс почувствовал, как под ногами качнулся пол. Это, вне всяких сомнений, станет колдовством и чудом. Олег, высокий, гибкий, сильный, будет великолепен в белоснежных шальварах и в короткой рубашке с рукавами-крыльями. А его текучая, повелительная, зачаровывающая зрителей пластика превратит танец в настоящее наваждение, в волшебство. И это не считая свежеоткрывшегося, но, судя по всеобщим восторгам, убойного по силе актёрского таланта. Грядущее выступление хотелось видеть, а значит быть рядом с Дронниковым. Вернуться в тот ад, от которого Алекс только что освободился. «Господи, Олег, отпусти меня, умоляю!»

Но вслух Алекс сказал спокойно и безразлично:

— «Умирающего лебедя» мужчины танцевали в прошлом, танцуют сейчас и будут танцевать в будущем. Слишком роскошный и вкусный танец, чтобы оставить его только женщинам. У меня это было одной из экзаменационных работ в школе Барышникова. Раньше Дронников был жестковат для такого танца, но после Джеймса в «Сильфиде» вполне логично попробовать «Лебедя». Не будь сексисткой.

На этот раз Алекс успел вовремя схватить Агату за руки, лицо ему она ногтями не разодрала. И даже увернулся почти ото всех пинков — только один пропустил, и тот пришёлся вскользь. Алекс перевёл дух, стараясь унять бешено колотящееся от испуга сердце: прямым ударом ноги профессиональная классическая танцовщица пробьёт череп быку. Поэтому к чертям мужскую гордость — пусть он и сильнее, но затей с Агатой драку, как с одноклассницей в сельской школе, травма была бы неизбежна. А это означало, что Алекс долго не сможет танцевать, если сможет вообще. Так что разумнее дать этой чокнутой бабе перебеситься.

— Скотина! — шипела разъярённая, но всё же поостывшая и более не опасная Агата. — Олег занимается по восемнадцать часов в день! Обязательные репетиции для «Сильфиды» ведь никуда не делись.

— Ничего с ним не сделается. Олег вынослив, как бетонная опора моста, а энергии в нём, как в ядерном взрыве. Посетит после репетиции на один бар меньше и трахнет одного фаната вместо двух или трёх, только и всего.

— Олег человек! — опять начала закипать прежним бешенством Агата. — А ни один человек такого не выдержит! И у Олега шок, он не понимает, что делает. Даже Ноармер не может его успокоить! Олег обругал его площадной бранью и выгнал за то, что тот якобы ничего не понимает в актёрском мастерстве и спровоцировал его на плохую игру.

— Как это «выгнал»? — не понял Алекс. — Ноармер же в Гамбурге.

— Он прилетел в Чикаго из-за Олега. Но Олег назвал его «тупорылым дрессировщиком бездарных дрыгоножцев» и вышвырнул из репзала. А когда Коста отказалась заниматься с Олегом больше положенного, он договорился об онлайн-уроках с Плотниковой! Коста только что позвонила мне, она хочет знать, как уговорить Олега хотя бы немного отдохнуть, и...

— Плотникова? — неверяще перебил Алекс. — Она же...

— Да! — ответила Агата. — Та самая Плотникова, лучший «Умирающий лебедь» второй половины двадцатого века. Ей восемьдесят девять, она затворница, живёт в португальской деревне, ненавидит все современные цифровые устройства и ничего не хочет в них понимать, но она онлайн репетирует с Олегом «Лебедя». И согласилась Плотникова после того, как Олег поговорил с ней по обычному телефону. — Агата ткнула в сторону Алекса пальцем: — Он убьёт себя, загонит насмерть, а виноват будешь ты!

— Я не...

— Мерзкая эгоистичная тварь! Олег — самый лучший, тонкий, деликатный, тёплый человек на Земле, а ты...

— То, что ты разок с ним перепихнулась, — вскипел Алекс, — не означает, что ты его знаешь! Таких перепихонов, как с тобой, у него по десятку в день. И на всех ему одинаково плевать!

— Я с ним не спала, — спокойно сказала Агата. — Можешь мне не верить, но это так. Это было бы инцестом. Олег мне как старший брат, как второй отец. Только он смог вытащить из меня настоящую меня. Поэтому я очень хорошо знаю, какой он. И прекрасно понимаю, почему он от такого фригидного бревна, как ты, кидался ко всем, от кого чувствовал хоть какое-то тепло. Но чего я никак не могу понять, так это того, почему Олег возвращался к тебе все эти два года, и тем более не могу понять того, почему он хочет вернуться к тебе сейчас. Ты же робот, а не человек! Даже на сцене с тобой как с заводной игрушкой. Ты истинный Щелкунчик! Только в живого человека не превратишься никогда. Так и останешься деревяшкой. Но это и к лучшему. Через свою Мари я всем девочкам, да и мальчикам покажу, что нельзя верить красивой обёртке, за ней будет только пустота.

Агата ушла. Алекс лишь пробормотал «Истеричка чокнутая» и пошёл в душ. Но едва оказался под тёплыми струями, как желудок пронзило болью. Алекс скрючился на полу кабинки, застонал. Тело, всегда такое послушное, опять предавало его — как и всегда с тех пор, как появился Дронников.

— Ненавижу тебя... — на диалекте прошептал Алекс. — Ненавижу!

И принялся удовлетворять себя руками спереди и сзади, не в силах выносить острое, обжигающее желание — Дронников, истинный дьявол, превратил себя в наркотик для Алекса, обходиться без его прикосновений было трудно до боли.

Утешившись на манер школьника-аутсайдера, Алекс перевёл дыхание и спокойно вымылся, вышел к массажисту, лёг на кушетку. Расслабился, успокоился под умелыми растираниями и разминаниями, смог отодвинуть все проблемы далеко за горизонт. А вечером, в «Щелкунчике», танцевал так легко, страстно и яростно, как никогда в жизни. Алекс был счастлив.

Но едва закончилось первое действие, как постановщик, даже не позволив Алексу и Агате дойти до гримёрок, устроил им грандиозный разнос:

— Что за Третью Мировую вы ведёте?! Разбирайтесь в своих дрязгах за пределами театра! Зрители пришли на историю любви, а не посмотреть, как Мари и Щелкунчик дерутся похлеще Панча и Джуди из сельского спектакля!

— Это и есть любовь! — злобно ответила Агата. — Живой человек имел глупость полюбить чурбана, и теперь за это расплачивается.

— Не можешь держать гормоны под контролем, — заорал постановщик, — вали со сцены в домохозяйки!

— Ну и наслаждайтесь своим Лундбергом, у которого гормонов вообще нет! Как и мозгов! Вы идеально друг другу подходите! — огрызнулась Агата и ушла в гримёрку готовиться ко второму действию.

Постановщик смерил Алекса брезгливым взглядом.

— К счастью, — процедил он, — во втором действии танцуют в основном другие, и вы хотя бы его не похерите.

Постановщик ушёл. Алекс проводил его недоумённым взглядом. Но волшебство было разрушено, и второе действие Алекс танцевал, будто на классе, думая только о том, чтобы всё было безупречно правильно и чисто.

И уже в отеле, после ванны и массажа, Алекс сидел в кресле у панорамного окна, смотрел на мерцающий ночными огнями Лос-Анджелес, и пытался понять, как теперь танцевать. Если такое повторится ещё раз, надо будет уходить, потому что как танцовщик он кончился. А жизни без танца Алекс не представлял. Она вообще есть?

«Только не для меня...»

Отчаянно хотелось понимания и поддержки. Но к кому обращаться? Психотерапевт? Смешно, они все два года лечили психосоматическую боль, а помочь не смогли. Родители? Они запаникуют, разволнуются, предложат отдохнуть в деревне. «Только внимания соседей и их озабоченных дочек, которые немедленно съедутся из городов, мне и не хватает!» Родители до сих пор видят в Алексе десятилетнего мальчика, который, размазывая слёзы и сопли, жаловался, как всё болит от репетиций, но в то же время, захлёбываясь от восторга, рассказывал о том, как интересно участвовать в конкурсах и о победах на них. Родители гладили свою милую детку по волосам, уговаривали ещё немного потерпеть и заверяли, что гордятся им больше всего в жизни. Друзья? Откуда они в балетной среде?

Вспомнилась мягкая, солнечная улыбка Рины. Эта девушка ничего не понимала в балете, даже не стала искать другие ролики с Алексом, но в страстях человеческих она разбиралась отлично — пусть и на чисто интуитивном, бытовом уровне, но ведь помогла лучше всех маститых психотерапевтов! Всего два мимолётных разговора освободили Алекса от половины проблем.

Он достал телефон, нашёл её номер в контактах мессенджера. Рина заставила Алекса записать номер её телефона перед тем, как усадить его в такси, велела сразу звонить, если он опять влипнет в неприятности. И записала себе номер такси.

Алекс позвонил Рине из отеля — не светить же перед случайной знакомой секретный, предназначенный лишь для агента, ассистентки, родителей и самых близких знакомых номер. Хватит того, что в аккаунте соцсети вечный бедлам из-за фанатов и антифанатов.

Но сейчас нажал кнопку вызова рядом с именем Рины. «Чёрт с ним, с номером. Завтра поменяю. Не в первый раз».

Рина ответила, однако попросила перезвонить через час — у неё работа. Алекс даже растерялся на мгновение, он не привык, что могут найтись дела важнее его. «Но ведь она ничего не понимает в балете. Я для неё никто. Или один из многих соседей по той жуткой ночлежке».

Это и обижало, и злило, и давало надежду. Да и уснуть из-за порождённых отвратительным выступлением переживаний всё равно не получится.

Через час Алекс позвонил Рине. Конечно, она ничего не поняла в причине Алексовых переживаний. Пришлось объяснять, что такое смысловая нагрузка танца и что за «Умирающий лебедь» такой, которого Алекс имел глупость упомянуть.

— Собственно танца там мало, и он примитивен настолько, что всем его движениям за полдня можно кого угодно научить, хоть дворника, — говорил Алекс. — Но эту композицию великий хореограф Михаил Фокин делал для одной из гениальнейших, эталонных танцовщиц в истории балета — Анны Павловой, когда она захотела показать миру своё актёрское мастерство. Скандал был запредельный, по тем временам такая хореография нарушила все нормы и правила. Однако этот танец сразу же стал вечным и абсолютным тестом для танцовщиц на актёрский талант. «Умирающего лебедя» исполняют только примы из прим. Пусть этот танец не пародировал только ленивый, пусть о нём тысячи анекдотов, но в мире балета это равносильно титулу императора. «Умирающий лебедь» — это основа основ, эталон, отправная точка для любого хорошего танца. Меня в школе Барышникова чуть в гроб не вогнали, добиваясь полноценного исполнения «Умирающего лебедя»: мужчины его последние лет сорок тоже танцуют.

— Так вы танцевали «Лебедя», — с торжеством сказала Рина. И спросила: — Сколько вам тогда было лет?

— Восемнадцать. Я только что окончил школу Королевского театра. И понял, что надо что-то ещё кроме обычного балетного образования. А в девятнадцать я вернулся в Королевский театр на стажировку. И через три месяца стал премьером. Школа Барышникова — это ад и каторга, но делать из угля алмаз там умеют. И даже заниматься самоогранкой научат, — с неожиданной для себя нежностью сказал Алекс.

— А сейчас вам сколько лет? — спросила Рина.

— Двадцать пять, — помрачнел Алекс.

— Так ваш лебедёнок давно вырос в лебедище, а вы упорно загоняете его в былые размеры. Организм растёт примерно до двадцати одного-двадцати двух. Везде растёт, включая мозг и такую его часть, как лимбическая система, которая отвечает за эмоции. Вы засовываете эмоции и ментальную силу здорового взрослого мужика в подростка, а после удивляетесь, почему у вас там болит, сям колет. Да ещё и не понимаете, почему танец не такой, как надо. А каким ему ещё быть, если вы упорно запихиваете взрослого лебедя в небо для подростка? Пусть это небо будет гениальным для всего мира, но для вас-то оно давно стало маленьким!

Алекс лишь охнул от такого, а Рина спросила:

— Во сколько лет впервые началась боль?

— В двадцать три... — растерянно сказал Алекс. — О Иисус...

— И причиной явно был какой-то пустяк. Так всегда бывает — неудовлетворённая физиология заставляет психику цепляться к какой-нибудь досадной мелочи, которую та в обычное время не замечает, и раздувать из неё проблему.

— О Иисус, спаситель мой... — только и смог пролепетать Алекс. — Откуда вы это всё знаете?

— В умной книжке подростком прочитала. Называется «Введение в психологию. Учебник для университетов». Подумала, что для взрослой жизни пригодится.

— Ещё как пригодилось! — горячо заверил Алекс. — Но я не понимаю, почему профессора-психотерапевты этого мне не сказали.

— А вы им объяснили, что такое балет, и почему танцовщикам необходимо каждый год, если не каждые полгода проходить тест «Умирающим лебедем»? Вы, артисты, так любите говорить о том, что отличаетесь от обычных людей, но как только требуется объяснить, в чём именно отличия заключаются, сразу начинаете бекать и мекать всякую невнятицу. А врач, даже психотерапевт — не телепат и не всезнайка. Ему обязательно надо объяснять словами через рот и проблему, и условия, в которых она возникла.

— О Иисус...

— Да оставьте вы этого беднягу в покое! — рассердилась Рина. — У него и без вас жизнь паршивая. Лучше отправьте своего лебедя полетать. И по результатам полёта скорректируйте все ваши выступления. Да и отношения с людьми. Но всё, у меня работа.

Рина оборвала связь. А Алекс откинулся на спинку кресла и весело, беззаботно рассмеялся.

— Так я никогда и не любил Дронникова. И Агату не любил. И даже ничего колдовского в Дронникове не видел. Это всего лишь перенакопление нереализованной танцевальной и артистической энергии. Всё так просто...

Алекс довольно потянулся и пошёл спать. Заснул сразу, спокойно, сладко и крепко.