8

Увязнув в своём нежелании признать очевидное и боясь отдаться новым ощущениям, я часами размышлял и обдумывал, способен ли я ещё на настоящее чувство. Возможно, из-за того, что я знал, какой человек Роман Кайзер и как нелегко со мной мужчинам, которых привлекал мой талант танцовщика и внешность и которых рано или поздно отталкивало моё холодное отношение как любовника. Но Хайнц, вместо того чтобы бежать без оглядки, был убеждён, что сможет меня спасти от самого себя. Он был не похож ни на кого, и с ним я даже забросил репетиции.

Любую свою свободную минуту этот мужчина дарил мне. Это могло быть сообщение или звонок в обеденный перерыв. Розен не признавал в нашем общении никаких полутонов, умел очаровать и рассмешить. И всегда открывал карты сразу, с обезоруживающей искренностью и прямотой, перед которыми я не мог устоять.

Было уже темно, в зимних сумерках падал мелкий снег, сверкая под огнями фонарей. Мы с Хайнцем подъехали к Tantris, и я замер в нерешительности, потому что первый раз после операции собирался появиться на публике.

Я бросил взгляд на людей возле ресторана, натянул медицинскую маску на лицо и открыл дверцу машины. Мы уверенно прошли ко входу, и через некоторое время нас встретила моя любимая обстановка семидесятых и звуки приятной музыки.

- Добрый вечер, герр Кайзер.

С обаятельной улыбкой менеджер проводила нас в зал за мой "пожизненный" столик, где я сделал заказ сам, пытаясь угадать вкусы моего доктора. Мне хотелось наконец увидеть, как он с аппетитом ест.

Я был целиком и полностью сосредоточен на Хайнце. Вечерним нарядом он не пренебрёг: серый костюм, серая рубашка и узкий серый галстук. Монохромно, но смотрелось отлично. Судя по спокойной уверенности, с которой он держался, и идеальной прямой спине, мой доктор пребывал в гармонии с собственным телом. На мой вкус он был красив, типичная арийская внешность: прямой тонкий нос, уложенные светлые волосы, казавшиеся чуть влажными, и поразительный сексуальный взгляд васильковых глаз.

Спустя полчаса я услышал приятный, ласкающий мой слух смех Хайнца.

- Нет!

В этот раз официант подал мой любимый рислинг "Граахер Химмельрайх" и "Эби фурай".

- Прошу тебя.

- Нет, Роман. Я больше не могу. Ты сам ничего не ешь.

- Ну пожалуйста.

- Нет! Видишь? - он показал глазами на свой живот. - В следующий наш поход в ресторан я не влезу ни в один костюм.

Я слабо улыбнулся:

- Это потрясающее зрелище - видеть, как ты ешь. Мне хотелось бы ещё...

Неожиданно рядом с нами появилась незнакомая блондинка. Она шагнула ближе к нашему столику и кашлянула, заставив нас обернуться. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы оценить её. Длинные густые светлые волосы. Большие голубые глаза, которые светились умом. Аккуратный нос и полные губы. Она была высокой, с округлой фигурой, затянутой в красивое платье. Мужчины смотрели на неё. Я тоже - но по другой причине.

- Герр Кайзер, - произнесла девушка уверенным тоном, - Нина Райтшустер. "Мюнхен цайтунг". Могу ли я попросить вас об интервью?

- Добрый вечер, - Розен одарил её недовольным взглядом. - Герр Кайзер сейчас очень занят. Вы не могли бы отойти от нашего столика?

Но девушка, видимо, решила идти напролом.

- В связи с отменой ваших спектаклей в Баварской государственной опере наша газета хочет взять у вас интервью и написать об этом материал. Вы не могли бы уделить мне время для беседы?

- Сядьте, - приказал я.

Розен вскинул бровь и с любопытством посмотрел на меня. Вытащив из кармана серебряный портсигар Михаэля, я открыл его и протянул девушке, но та отрицательно помотала головой.

- Итак, какие вопросы ко мне у "Мюнхен цайтунг"? - спросил я, щёлкнув зажигалкой.

Я неохотно признал, что девушка красива. Но не более чем другие любовницы Йенса. Что же красавчик Швайнштайгер нашёл в ней? Фантастически трахалась? А может, напрочь забывала стоп-слово?

- Как ваша операция по удалению опухоли? - победно улыбнулась девушка и, присаживаясь, расправила складки персикового платья. - Нашим читателям очень хочется узнать о здоровье знаменитого премьера и о его дальнейших творческих планах.

- Вот так, сразу в лоб? - усмехнулся я, глядя за её спину на ещё одну девицу, во все глаза смотрящую в нашу сторону.

- Почему бы и нет? Зачем тратить ваше время и задавать неправильные вопросы, когда многим уже известно о том, что проблема с суставом - это ложь, - нагло заявила она.

- Оригинальный подход, - сухо заметил Розен. В его голосе звучало плохо скрываемое раздражение. Он откинулся на спинку стула и глотнул вина. - Покажите своё журналистское удостоверение.

Блондинка не обратила на его выпад никакого внимания, продолжая пожирать меня ненавидящим взглядом.

Спокойно наблюдая за ней, я прикинул её возраст. Лет двадцать, может, двадцать два. Навряд ли настоящий интервьюер из названной ею газеты. Её ложь могла бы так легко не раскрыться, не люби Швайнштайгер показывать мне своих девиц. Ревнивых девиц...

Наклонившись к юной "корреспондентке", я негромко произнёс:

- Я в курсе, что ты знакома с Йенсом Швайнштайгером и что являешься его любовницей. И как его очередная проститутка ты знаешь, чем он занимается и как это может для тебя кончиться, если я вдруг порыдаю у него на плече, - я одарил её холодной улыбкой. - Итак, Нина... читателям ещё интересно узнать о моём самочувствии?

Зло сузив глаза, она нахмурилась. Наглость сменилась паникой, а я хладнокровно наблюдал за нахалкой. Глаза девушки встретились с моими, и блондинка поджала пухлые губы. Вставая, она лёгким движением пальцев опрокинула мой бокал, и он с громким звоном упал на тарелку с нетронутой едой, забрызгав мой костюм.

- Похвально, - бросил я и сделал спокойную затяжку.

Блондинка поспешно удалилась, а Хайнц внимательно и долго смотрел на меня и, кажется, даже не моргал.

- Не уверен, что хочу знать, кто такой этот Йенс, но то, что ты можешь порыдать на его плече, звучит как фантастика.

Я расхохотался:

- О боже! Прости, пожалуйста, что тебе пришлось...

- Мы идём в кино, - перебил он.

Я восторженно ахнул:

- В кино?

Хайнц не сводил с меня взгляда, возможно, ожидая моего разочарования. В его зрачках плясали крохотные золотистые искорки.

- Да, когда ты последний раз был в кино?

- Думаю, давно.

Он наклонился ко мне:

- Тогда, Роман, ты будешь сражён наповал.

Мы вышли из ресторана и сели в такси. Хайнц осторожно взял мою руку и хитро улыбнулся. У меня замерло дыхание в груди и пересохло в горле от всех этих действий.

- Но мы идём с тобой не в обычный кинотеатр.

- Да? А в какой же?

Он погладил большим пальцем мою руку и продолжил:

- В такой, где ставка делается на фильмы высокого художественного уровня, а не на доходы от рекламы, кока-колы и вёдер с попкорном.

- Ты такой ценитель хорошего кино, Хайнц? - спросил я.

- Ты знаешь, Роман, люди сейчас, почти все, не умеют по-настоящему наслаждаться кино, в течение двух часов жить только фильмом. Они просто не способны увлечься и не думать о еде и питье. Поэтому я не хожу в мультиплекс-кинотеатры.

- Ты как старик, герр доктор, - пошутил я.

- Да, я старомодный и совершенно чужой в такой публике.

Он поднёс мою руку к своим губам и оставил на тыльной стороне ладони лёгкий поцелуй. Я заставил своё дыхание замедлиться, а разум сосредоточиться, как перед выходом на сцену. У меня была чёткая цель - Хайнц Розен.

Он смотрел прямо перед собой, кажется, о чём-то задумавшись, потому что его лицо, находившееся в тени салона, казалось непроницаемым. Мелькающий, искусственный свет от уличных фонарей ловил лицо Хайнца и отражался в его васильковых глазах.

Сейчас я боялся, что его попытки сблизиться со мной со временем утратят искренность или его начнёт удерживать рядом порядочность, приправленная чем-то отвратительным, вроде чувства вины...

- Расскажи мне о своей семье, Роман.

Если честно, говорить об этом на первом свидании не хотелось. Но, немного помолчав, я все равно заговорил:

- Я родился в Германии в девяносто пятом и вырос на окраине Швабинг-Фрайманна, где мой отец обосновался тридцать два года назад, когда оказался в чужой стране на правах репатрианта.

Вытащив сигарету, я приоткрыл окно и, закурив, отвернулся от Хайнца, чувствуя, как он наблюдает за мной.

- Переехав, он столкнулся со множеством трудностей, ну, понимаешь... другая культура, новые жизненные установки и ценности, отсутствие знакомых - всё это создавало ощутимые преграды для ассимиляции на исторической родине, - я хрипло засмеялся. - Но герр Кайзер был человеком хорошо образованным, с достаточным уровнем языка...

Обернувшись, я мазнул взглядом по лицу Розена. Глаза Хайнца, казалось, излучали свет. Я замолк и зацепился взглядом за его родинку на правой щеке, представляя, как прикасаюсь к ней губами.

- Мой старик был суровым, волевым и крепким тружеником, который на новом месте потерял свой высококлассный статус промышленного специалиста, без перспективы восстановления. Но, несмотря на все препятствия, мой отец смог собрать себя, создать новую жизнь, жениться после сорока, обзавестись сыном и сумел обеспечить своей семье более-менее приличную жизнь.

- Ты жил совсем небогато, да?

- Да.

Поскольку купить дом или квартиру не представлялось возможным в самом начале его жизни в Германии, наша семья снимала жильё. Сейчас мне кажется, я пожил в каждом крохотном и дешёвом доме района, первое время мы меняли их с такой скоростью, что я не успевал запомнить имена соседей, сталкиваясь с ними на улице. Север Швабинга, конечно же, не считался центром диаспоры "русских немцев", прибывших на историческую родину. Однако там давно образовалось собственное маленькое русское сообщество, и довольно часто отец брал меня с собой в местное кафе, где собирались только свои этнические немцы и устраивали праздники. Это была настоящая маленькая семья, объединённая общими корнями и историей, где все помогали друг другу, чем могли.

Крупная ладонь Хайнца снова легла на мою, ощущение его пальцев было приятным - тёплым и уютным.

- Ты любишь и уважаешь своего отца, это замечательно.

Засмеявшись, я отрицательно покачал головой.

- В моём отце полностью отсутствует любовь к близким. Словно он кусок льда, неспособный на ласку к своему ребёнку. В течение долгого времени, после моего ухода из дома, мы с ним не разговаривали, а теперь в те редкие случаи, когда я вижу его... в нынешнем состоянии: постаревшего, потерявшего здоровье, но такого же бесчувственного и равнодушного к единственному сыну - он меня совсем не трогает, мне не жаль его, мне не хочется даже обнять этого человека. Просто иногда...

Я снова перевёл взгляд на окно и выпустил дым. Поймав своё отражение, я подумал: "Вернётся ли когда-нибудь то, прежнее, ощущение жизни или оно ушло безвозвратно?"

Я глубоко затянулся и улыбнулся уголками губ.

- Просто иногда становится тоскливо, как от позабытого чувства бессилия в детстве, но не больше.

10 лет назад

Пусть я заранее знал, что Михаэль будет против, но во всяком случае я планировал накануне поговорить с ним и всё обсудить, а мой поступок только создал напряжённую обстановку. Мне казалось, что теперь между нами что-то навсегда изменилось, и в этом был виноват я. Поэтому ощущение, что я предатель и эгоист, наплевавший на него, не покидало меня.

Вечером за ужином я сидел, почти не раскрывая рта. Михаэль спрашивал, как идут дела со спектаклем, готов ли я к своей первой главной роли. Я смущённо отвечал, но под холодным взглядом синих глаз прерывал разговор или начинал отвечать отрывочными фразами, а потом и вовсе короткими словами.

Он так и не спросил про Австрию, согласился ли я на самом деле принять приглашение Тирольского государственного театра войти в состав труппы или нет.

Михаэль сделал глоток вина и перевёл на меня долгий взгляд. Он смотрел пристально и серьёзно.

- Мне будет спокойнее, если твой друг больше не побеспокоит тебя.

И тут я снова не выдержал, решительно отказываясь понимать, что со мной происходит, ведь до этого я мог прятать свои эмоции под замок.

С грохотом бросив вилку, я скрестил руки на груди, чтобы придать себе решимости, и поймал взгляд Михаэля.

- Герр Харальд Майр обещал мне...

- Нет.

Я медленно расправил руки, положил их на колени и опустил на них взгляд. Жёсткий ответ, но другого у него для меня явно не было, а сгущающаяся между нами тишина придавила меня к земле, не давая поднять на него голову. Почему-то я почувствовал себя совершенно одиноким, разбитым внутри и снаружи.

- Ну и что он тебе пообещал? - в голосе Михаэля появились металлические нотки.

- Он... он обещал, что я буду дебютировать в "Онегине".

Чувствуя на себе его взгляд, я поднял голову и посмотрел на Михаэля, стараясь его не видеть.

- А это действительно так?

Снова возникла короткая пауза.

- Я просто передаю тебе его слова, Михаэль. Я твой, я правда не хочу уезжать, но здесь есть Тиль, он протеже и любовник...

Я запнулся, начиная понимать, что зря затеял весь этот разговор сейчас.

Ответом мне было долгое молчание. Молчание, которое вопрошало: "Как давно ты принял решение бросить меня?" Зловещее молчание, означающее, что Михаэль изменил мнение обо мне. Когда он снова заговорил, его голос звучал размеренно и слишком ровно:

- Ложись спать, Имаго.

- Михаэль, я...

- Спать, - и он встал и вышел из-за стола.

В ту ночь я практически не сомкнул глаз. В голове по кругу вертелись слова, которые я хотел сказать, но не сказал. В конце концов я заснул и проснулся с тяжёлой головой. Разумеется, другая сторона двуспальной кровати была пуста, и не было похоже, что Михаэль на ней спал. Я осторожно сел и погладил виски, ощущая, как нарастает головная боль.

Я почти отказался от идеи уехать, но через неделю жизнь нанесла мне первый, серьёзный, но ожидаемый удар. Мою первую главную роль в опере отдали Тилю Грёшелю. Это предательство всё-таки оглушило меня, да так, что я не мог заставить себя вернуться на репетицию в оперу. Я боялся, что не сумею выдержать испытание унижением. Во мне поселилось сомнение и ни с чем не сравнимая обида.

Я долго плакал в объятиях Михаэля. Конечно, теперь он понимал, что главные партии будут отдаваться любимчику худрука, и предложение уехать в Австрию для моей карьеры - действительно прекрасный шанс. Именно тогда он сказал фразу, которую я вначале пропустил мимо ушей, но спустя время понял, насколько глубоко она поразила меня. Я любил мелодию его голоса, это было первое, во что я влюбился в нём. Эта фраза навсегда стала частью истории нашей любви, полной трагизма.

- Никогда не плачь, Имаго, слышишь?! Любые слёзы вызваны одним чувством - жалостью к себе. Человек никогда не плачет о ком-то другом, он плачет только о себе... Ни одна твоя слеза не будет стоить меня.

- Михаэль... - сквозь слёзы шептал я, прижавшись к нему влажной щекой, ощущая тепло любимого тела и его крепкие руки, прижавшие меня к груди. - Что?

Он первым меня отпустил. А я выскользнул из его рук и посмотрел в холодные синие глаза, стараясь изо всех сил сдержать новые слёзы.

- Что?

- Я согласен, Имаго.

В его прямом взгляде не было ни намёка на согласие, только вихрь эмоций. Он раздавлен, предан, охвачен сожалением или отвращением?

- Ты уже дал им ответ?

- Нет.

Я врал. Моё сердце резко застучало, пока я выжидал, догадается он или нет. Решив поднять голову, я посмотрел в синие глаза, которые всегда смотрели высокомерно и холодно, но сейчас в них читалась столь ошеломительная и нетипичная нежность. Совершенно измотанный, я потянулся к его губам и нежно поцеловал, а потом повернулся к нему спиной и пошёл в ванную. Ополоснув лицо холодной водой, я посмотрел на свои красные глаза. Может прямо сейчас наглотаться таблеток и покончить с собой? Ведь какая жизнь у меня может быть без Михаэля?

Выйдя из ванной, я забрался под одеяло, ощущая себя полностью разбитым, полным недостатков, от которых надо избавиться. Михаэль лёг рядом и прижал меня к себе. Я поджал губы в желании сдержаться и не озвучить то, что вертелось на языке.

И эта тишина еще больше отдаляла нас. Возможно, я слишком боялся услышать от него слова о том, что он больше не захочет видеть меня, а может, мне было бы достаточно просто сказать ему: "Я твой, только твой, это не навсегда, я буду приезжать несколько раз в месяц". Но мы оба молчали.