9

Хайнц пригласил меня на последний вечерний сеанс в действительно необычный кинотеатр на Ландсхутер-аллее. Переживший Вторую мировую войну и сохранивший свой шарм, кинотеатр Maxim внутри оказался потрясающим. И я видел на лице своего доктора маленький триумф, который он пережил, понимая, что я под впечатлением. На недостаток публики кинотеатру жаловаться явно не приходилось: благодаря разнообразному репертуару, от классики немецкого экспрессионизма до современного артхаусного кино, небольшой зал был полностью заполнен настоящими ценителями кинематографа.

- Ты серьёзно, Хайнц? "Дракула"? - спросил я, смотря на экран.

- Да, я, как фанат фильмов ужасов, решил показать тебе, с каких шедевров зарождался хоррор.

Меня ожидал очень старый классический немой фильм "Носферату, симфония ужаса" кинорежиссёра Фридриха Вильгельма Мурнау. Фильму было больше ста лет, и только этот факт очаровывал, а Хайнц шёпотом рассказывал мне, что в своё время эта кинолента вызвала настоящий ажиотаж и билеты на эту картину распродавались на год вперёд.

Сначала я не знал, плакать мне или смеяться, но позже я понял, что это было нечто потрясающее. В этот поздний вечерний час кинотеатр Maxim преображало некое волшебство. Задумка такого путешествия во времени была очень реалистична, потому что тёмно-вишнёвые винтажные кресла, большие арочные окна, задрапированные бархатными портьерами, и даже запах старого дерева от отделанных дубовыми панелями стен создавали неповторимую атмосферу.

Когда закончился сеанс, мы вышли на улицу, и я рассмеялся.

- Я получил несказанное удовольствие. Спасибо тебе.

Как и я, Хайнц тоже засмеялся и взял меня за руку.

- Я очень рад. Давай пройдёмся немного.

Мы долго молча шли в сторону Доннерсбергербрюкке, и вдруг я услышал неожиданный вопрос.

- Лендорф... сколько времени вы были вместе?

- Два года, - я сделал вид, что не заметил в его интонации напряжения.

Лицо Хайнца выразило разочарование, а потом озабоченность.

- Ты ушёл от него спустя два года? Мне показалось, он до сих пор питает к тебе сильные чувства. Каждый день он был в клинике в надежде тебя увидеть.

Я старался не усугублять страдания Уве. Это было лучшее, что я мог сделать. Я хотел позволить ему спокойно жить и дать надежду, что всё когда-нибудь наладится. Правда в том, что я делал это всегда по-своему, закрывая глаза на его боль всякий раз, когда становился её свидетелем. Но я желал ему счастья, безмолвно, почти медитативно просил у высших сил для Уве любви, которой он был бесспорно достоин. Без меня, без этой вновь появившейся зависимости и потребности он сможет быть счастлив.

- Это он от меня ушёл, - признал я.

Мы оба надолго замолчали, я ждал, что Хайнц спросит почему, и готов был рассказать ему, но он, к моему удивлению, задал совсем другой вопрос.

- Я знаю о вас с Румменигге, знаю, что произошло с ним, и я хотел бы кое-что тебя спросить, можно? - вдруг сказал он.

Мне этого было достаточно. Я резко остановился.

- Ты в порядке?

- Я что-то устал, Хайнц. Думаю, надо вернуться домой и передохнуть. Мне позвонить водителю или возьмём такси?

- Роман, я понимаю, но это важно, - проговорил он и с тревогой посмотрел на меня.

- Довольно, Хайнц, - твёрдо сказал я и шагнул к дороге, попутно вскидывая руку проезжающей машине такси.

- Роман! Постой, я не хотел! - он схватил меня за локоть и развернул к себе. - Послушай, я просто хотел спросить тебя, знал ли ты, что Михаэль Румменигге был смертельно болен?

Я поражённо замер.

- Это неправда... - прошептал я и оттолкнул его от себя.

- Нет, я узнал, что у него был обнаружен боковой амиотрофический склероз, это неизлечимо, Роман.

- Что ты сказал?

- Его отец умер от этого заболевания. Он бы медленно утратил способность передвигаться, есть, говорить и, наконец, дышать. К тому же у него была бульбарная форма, она в первую очередь поражает гортань. Ты этого не знал?

"Я определённо весь в отца. Яблоко от яблони..."

- Роман, послушай...

Но я уже не слушал. Мои мысли были заняты Михаэлем. Последняя нота, отыгранная им, была изумительна. Если его целью было наказать меня, то он преуспел! Расколол, сломал, искорёжил!

- Хайнц, я прошу тебя отпусти...

Розен разжал руку, и я открыл дверцу такси.

Ощущение, что у меня плавится рассудок, накрыло с головой. Я абсолютно не помнил, как добрался домой. Ноги сильно подгибались, когда я распахнул резную деревянную дверь и вошёл в его любимую комнату. Каждый раз, уезжая, я с грустью окидывал взглядом весь дом, будто искал в нём утраченные ощущения. Всё, кроме этой комнаты. Много лет в ней всё оставалось жить своей, уже не принадлежащей нам жизнью, как будто в ожидании этого момента.

Медленно войдя в полумрак, я огляделся вокруг, всматриваясь в своё прошлое, в затерянные воспоминания, которые не хотели покидать мой разум. Лунный свет, проникающий из большого арочного окна, мягко ложился на рояль и на пол, создавая грустный оттенок света в этой темноте. Всё здесь осталось таким, каким было десять лет назад, точно застыв во времени. Я отдал бы всё, чтобы сейчас вновь увидеть здесь его. Услышать снова мелодичный голос, почувствовать его запах. Наш запах. Запах двух тел, сплетённых воедино. Но я увидел себя в отражении окна... Роман Кайзер стал зеркальной копией, тенью мужчины, которого больше нет. Сев за его рояль, я поднял крышку и положил руки на клавиши. По моей щеке скатилась горячая слеза. Она бежала, обжигая кожу, и казалось, вот-вот упадёт и разобьёт вдребезги эту мёртвую тишину.

Мой несчастный, гордый Михаэль... Он не мог разбить мне сердце этой новостью о болезни. Как, должно быть, мучительно для него было держать это в себе - сдерживать свои эмоции, смотреть мне в глаза - и не сметь их показать. А только носить их внутри, носить день за днём и прятать. И так же мучительно было для него узнать, что я хочу уехать, тогда, когда он нуждался во мне, и принять это сложное решение - отпустить.

Но прямо сейчас во мне вскипела сильная злость, она волной окатила меня, и я сжал зубы:

"Ты знал, что я об этом когда-нибудь узнаю? Конечно, да. Ты сломал мне прошлую жизнь, обещая взамен новую! Но выбрал самый лёгкий путь, чтобы не сдержать обещание. И что мне теперь делать с тем, что от меня осталось? Я ненавижу тебя, Михаэль! Ненавижу за то, что ты бросил меня!"

Проклятье прошлого Имаго заключалось в ошеломляющих открытиях внутреннего мира другого человека. В исследовании необыкновенных структур и границ его личности, где особая интеллектуальная утончённость, поражающая эрудиция, тонкое понимание и оценка искусства в различных его гранях: живописи, кино, литературе, поэзии и музыке - вызывали благоговение и тягу. Каждый день, проведённый с ним, был похож на разгадывание очередной трудной загадки, которая занимала меня всего, которую я разгадывал с взволнованно бьющимся юным сердцем. Но как бы я ни воевал с собой, пытаясь оправдать его поступок, я так и не смог избавиться от чувства, что Михаэль меня наказал. Мне не нужен был чёртов психолог, чтобы понять, что я ужасно горевал по нему и что я так себя и не простил. Рана была слишком глубокой. Всё то, от чего я пытался бежать, теперь предстало передо мной в новой ужасающей форме. Тот день так и не развеялся как дым, меня снова обступили фантомы...

10 лет назад

Открыв глаза, я долго, словно загипнотизированный, смотрел на не задёрнутую плотной шторой часть окна, на рождающийся в эти минуты кроваво-красный рассвет, потихоньку сжимающий бледное бело-серое небо в комок. Прислонив руку ко лбу, я почувствовал лёгкую испарину. Последние дни я валился с ног от усталости, а впереди ещё много репетиций "Онегина". Хотя, возможно, все мои силы ушли на переживания по поводу решения переехать в Австрию. Навалилось столько дел, что меня подташнивало от суеты. Уже давно был назначен день отъезда - сегодня вечером. Уже неделю я каждый день потихоньку собирал вещи, которые хотел взять с собой, аккуратно складывая их в чемоданы. Но что-то мне мешало почувствовать радость от грядущих перемен. Заноза в душе оставалась и отдавалась болезненным уколом при каждом вздохе. Вроде бы все хорошо: поездка распланирована, в перспективе - красивый дебют, грядущая популярность и ещё Михаэль купил мне квартиру недалеко от театра. Мы вместе выбрали её, потратив выходные на осмотр, и я сразу же влюбился в её светлую обстановку. Она находилась на короткой узкой улочке, с домами, плотно прилепившимися друг к другу, и, к счастью, пустовала, потому что хозяева желали оформить продажу побыстрее. Первый этаж, три просторные комнаты и небольшая кухня. Плюс к этому прекрасный вид из окна на парк.

Медленно и осторожно я встал и пошёл в душ, стараясь подавить приступ непонятной паники, убеждая себя, что делаю всё правильно, выбирая в данный момент своё будущее. Мне хотелось смыть с себя эту непонятную печаль и дурное предчувствие.

Стоя под горячими струями, пока Михаэль не видел, я позволил своим слезам смешаться и уйти в слив вместе с водой. Вчера между нами произошла небольшая ссора, которая расстроила меня ещё больше, чем отъезд, а Михаэль всегда запрещал мне плакать. Мне было плохо, я никак не мог успокоиться, но надо было помириться с ним, не уверен, что у нас будет ещё одна возможность в ближайшее время.

Выйдя из душа и стараясь не шуметь, я застегнул молнию на одном из заполненных чемоданов и огляделся. В гардеробной царил бардак из горы моих вещей, ждущих, когда я ими займусь.

Михаэль всё ещё спал, чуть приоткрыв губы и слегка нахмурившись. Мне стало интересно, что ему снится, и я лёг рядом, придвигаясь ближе, а потом, едва касаясь кончиком пальца, провёл по левому уху, туда, где пряталась небольшая родинка и красовалась винтажная жемчужная серьга. Он был красив. Очень. Недаром женщины начинали вздыхать, а мужчины завидовать, едва увидев его. Эта красота не была слащавой или слишком мужественной. Михаэль был наделён благородной аристократической, восхитительной внешней красотой и такой же изящной внутренней. Он имел утончённый стройный вид, безупречную осанку, фарфоровую кожу, соблазнительные губы, брови с притягательным изломом и холодные глаза почти невозможного синего цвета. Они завораживали, как завораживает синий алмаз Хоупа.

Я любил ту тихую, неспешную и мелодичную речь, с которой он со мной говорил, движения его рук во время игры на рояле и то, как всё это менялось во время секса, окрашивая багровыми оттенками страсти... властные приказы и обжигающие прикосновения. Он никогда не смотрел на меня влюблёнными глазами и не признавался в чувствах дрожащим голосом. Нет. В наших отношениях не было этих глупых ожиданий, не было приторных нежностей, не было ласковых слов, ни романтических свиданий, ни розовых лепестков на надушенных простынях, была только животная страсть, шум сбрасываемой одежды, падающей на пол, глухие вскрики от стягивающих кожу ремней и сладостные стоны. Моя добровольная тюрьма была роскошной, а Михаэль был одновременно строгим надзирателем и милосердным спасителем. Мой личный интеллектуальный бог и сексуальный сатана.

Сейчас я не мог оторваться от этого зрелища - от спящего рядом со мной мужчины. Осторожно убрав с его лба прядь волос, я провёл пальцем по чёрным бровям. И на мгновение мной овладело дикое собственничество. Мой. Не отпущу. Я обязан буду приезжать как можно чаще, хотя бы ради собственного спокойствия, чтобы быть уверенным, что он всё ещё один и ждёт меня обратно.

Я мог бы смотреть на него так вечно, но времени мало, поэтому я прикоснулся губами к его бьющейся венке на шее и, медленно ведя языком по бледной коже, нежно прикусил её, а потом поцеловал.

Михаэль открыл глаза.

- Привет, - прошептал я.

Он погладил мою щёку, и наши глаза встретились.

Я соскочил с кровати, быстро метнулся к комоду, открыл ящик и вытащил небольшой свёрток. Запрыгнув обратно, я сел на Михаэля сверху и положил свёрток ему на грудь.

- Что это? - спросил он.

- Сюрприз, - ухмыльнулся я, умирая от желания увидеть его реакцию, когда он его откроет.

Михаэль порвал упаковку, посмотрел на меня и снова опустил глаза.

- Свитер?

Я растянул губы чуть ли не до ушей и молча кивнул. Михаэль потянул меня за руки на себя и сильно прижал, я уткнулся ему в плечо и снова чуть не расплакался.

- Тебе нравится? - прошептал я.

- Он чудесный, мой мальчик, я люблю тебя... - на французском шепнул мне на ухо Михаэль, когда заметил, что я едва дышу, ожидая его ответа.

Час спустя от кофе на столике по всей комнате разносился приятный бодрящий аромат. Я протянул руку и сделал из чашки Михаэля маленький глоток.

Михаэль повернулся и встретился со мной взглядом своих синих глаз. Я видел раздражение, тоску, обиду... Возможно, не такую ярко выраженную, но тем не менее - обиду.

- Иди сюда.

Я неохотно спрыгнул с окна и подошёл к роялю, где стоял Михаэль в подаренном мной красном свитере и с сигаретой в руках.

- Садись. Сыграй мне Прелюдию №1 до мажор Баха. Помнишь, что это больше, чем просто упражнение для развития чувства ритма и аппликатуры? Поток из восходящих разложенных аккордов, завораживающе прекрасен, Имаго... Прочувствуй.

Я кивнул и громко выдохнул, чувствуя мелкую дрожь в пальцах. Мне сразу показалось, что я плох до безобразия, и от этого начал уже безжалостно коверкать произведение, постоянно останавливаясь и беря неверные ноты. Ещё и эти грёбаные бемоли! Я поднял глаза на Михаэля и не увидел недовольства, только странное потерянное выражение лица и застывшие в одной точке синие глаза.

Я убрал руки, резко прекратив игру. Но он как будто и не заметил этого. Михаэль задумчиво нахмурился и отошёл к дивану, а через мгновение сел, положив голову на руки. У меня внутри что-то резко оборвалось. Мой испуганный взгляд упал на дымящуюся сигарету в опасной близости от его волос, и тут же, соскочив с банкетки, я скользнул на пол рядом с его ногами.

- Эй, - я отвёл его руки от лица аккуратным нежным движением. - Михаэль, посмотри на меня. Что случилось?

Но он отстранился и встал.

- Очень плохо, Имаго. Даю последний урок.

Эти слова прозвучали надменно и насмешливо. Михаэль откинул голову назад и рассмеялся. Смех прозвучал слишком безумно, и этот смех заставил меня похолодеть. Я наблюдал за ним, но не мог прочитать все эти эмоции. На мгновение я испугался за его рассудок, и моё сердце в панике стало отбивать сумасшедший ритм.

- Почему последний? - испуганно спросил я.

Он холодно улыбнулся.

- Я не долго останусь концертирующим пианистом, Имаго. Да и вообще пианистом.

- Я не понимаю, о чём ты говоришь? Ты решил закончить карьеру?

Вместо ответа он швырнул окурок мимо пепельницы и сел за рояль.

- Сделай мне ещё кофе.

Бах зазвучал снова, но на этот раз в исполнении Михаэля, демонстрирующего, как должно звучать это произведение в идеале. Я вышел за дверь и, сделав несколько шагов, остановился. Его исполнение было прекрасно, оно окутывало всё волшебными звуками, и я прикрыл влажные глаза, отгораживаясь от всего вокруг, кроме его игры.

Через несколько долгих минут звуки слишком резко стихли, напугав меня... и раздался громкий хлопок. Я распахнул полные слёз глаза и, рванув обратно в комнату, увидел расплывчатое и смазанное очертание красного... Всё, что я видел, было красным...

Красный рассвет, красный свитер, красный от крови пол...

Тишина на мгновение стала оглушительной. Я слышал свой собственный пульс, рваное дыхание, чувствовал запах разогретого металла, сгоревшего масла и пороха после выстрела. То, что я увидел и почувствовал, проникло в мою кровь и обхватило сердце жгутом, со всей силы сдавливая его. Я бросился к лежащему на полу Михаэлю. Он был жив... пока. Может быть, весь этот момент был моим воображением?

Меня накрыло ощущение паники и ужаса, как страшный сон, от которого невозможно проснуться, невозможно убежать, словно я был пойман в ловушку кошмара.

- Михаэль! Открой глаза!

Низкий стон сорвался с его губ. Этот стон и гул в моей голове были единственными ответами на мою отчаянную мольбу. Я перевернул его на спину, не понимая, откуда идёт кровь.

Слёзы непрерывно бежали по моим щекам. Проведя пальцами по ним, я крикнул ему озлобленно:

- Я плачу! Видишь? Это слабость, Михаэль! Ты слышишь меня?! Открой глаза! Слёзы - слабость! Я слабый! Слабый!!!

Я обхватил ладонями его лицо, оставляя на щеках кровавые следы, чувствуя сильную пульсацию и гул в голове, я еле выговорил, почти касаясь его губ:

- Открой глаза... Я тебя не отпущу... открой...

Я продолжал плакать и умолять, но его лицо почему-то сильнее расплывалось, гул в голове нарастал - и меня окутала спасительная темнота...

Эпилог

- Ты можешь отказаться от этого дома? Продай его. Отпусти эти воспоминания, они сжирают тебя изнутри.

Я закрыл глаза и положил голову на голую грудь Хайнца. Приятное ощущение от наших переплетённых обнажённых тел и недавно сказанные им слова почти заставили моё сердце выпрыгнуть из груди. Он сказал, что никогда не любил, не любит и не полюбит так, как любит меня, и это было чертовски мило.

- Мы могли бы переехать куда-нибудь вместе.

Я понимал, к чему всё это идёт, но не мог вынудить себя представить всю эту картину полностью.

- Давай начнём наши отношения в новом месте?

У меня перехватило дыхание. Мне внезапно представилось, как мы вдвоём живём в моём доме в Берлине, в уютном небольшом доме, который я когда-то купил и пообещал себе разделить в нём жизнь с тем, кого смогу полюбить. Как просто. Конечно, это проблематично - уехать из Мюнхена и бросить всё. К тому же всего два дня назад с блестящим триумфом прошла долгожданная премьера "Данте ". Ну и что с того?

- Правда? - спросил я. - Ты действительно этого хочешь?

Я долго и пристально смотрел в васильковые глаза Хайнца, которые светились от радости.

- Самое большое счастье - что я нашёл тебя, - он обнял меня. - Что скажешь, мой знаменитый премьер? Сбежим?

Я весело засмеялся и потянулся к нему за поцелуем, и мы на целую вечность замерли в объятиях.

- Премьер очень хочет быть с великолепным нейрохирургом, и ему всё равно где, - шёпотом ответил я.

Как объяснить годы душевных страданий тому, кто их не пережил? Я знаю, что всё рассказанное Романом Кайзером будет звучать, как речь человека в глухой депрессии, того, который добровольно отказался испробовать множество способов избавить себя от неё. Человека, которого боль распирала изнутри, словно тянущаяся к свету бабочка. Хаотичная, погружающая в беспорядок мыслей и фраз потеря, которую разум представлял себе в самых мельчайших её подробностях с первой встречи до последнего мига. Боль, которая лишала сна и заставляла испытывать желание покончить с ней здесь и сейчас... Но, видимо, ей суждено теперь уснуть в моём сердце. Пришло время сменить все оттенки красного лишь на один небесно-васильковый цвет.