7

Был ранний вечер, и я шёл по Риндермаркту куда глаза глядят, без особой цели, едва ли замечая, что меня окружает: прогуливающиеся пары, весёлый хохот компании подростков, воинственный визг резко затормозившего на светофоре Бентли. Мимо прошёл симпатичный парнишка в фиолетовой куртке. Чем-то он напомнил мне Уве тринадцатилетней давности: его волосы и такая же добрая улыбка.

Я и не заметил, как ноги сами привели меня в моё любимое место. Тепло уютной кофейни создавало разительный контраст с неприятной стылостью зимнего воздуха. Не спеша я выпил кофе и даже заказал маленькие пуншкрапфены, потому что много лет их не ел и почти забыл этот чудесный абрикосовый вкус. Потом, делая отчаянные попытки уговорить себя не делать этого, я вызвал такси, собираясь отправиться к клинике Максимилиана.

Я выучил график дежурств своего лечащего врача. По идее, это должно было мне помочь увидеть его, и я честно себе признавался, что хотел бы смотреть на него каждый день. Вечерами я просматривал сообщения на своём телефоне, зная время, когда он заступал на дежурство. Я писал ему сообщения с приглашением на ужин в ресторан, но Хайнц отвечал мне несколькими вежливыми фразами, отказываясь от встречи.

Я стал чувствовать себя до смешного потерянным без его улыбок и внимательных васильковых глаз, и мне начало казаться, что его заинтересованность - плод моего воображения. Прошла неделя, потом ещё одна, но ничего не происходило. Это стало ужасно меня нервировать.

После моей выписки я увидел Розена всего два раза, когда приезжал на осмотр. Эти посещения клиники сводились главным образом к сбору анализов и ведению хронологии моего медленного выздоровления. Шёл второй месяц после операции, и за это время моя жизнь необратимо переменилась.

Я вспомнил его профессиональный тон, которым он задал мне серию вопросов, оценивая изменения от плохого к хорошему и отмечая результаты в карточке. Мы были одни в смотровой, и я нежно взял в свою руку ладонь Хайнца, ища глазами его внимания.

- Значит, ты не хочешь меня? - спросил я.

Он молчал, а я пытался думать о чём угодно, кроме того, где сейчас находился и почему - почему, почему, чёрт возьми, Хайнц не отвечает.

- Роман... - он положил ладонь поверх моей. - Всё совсем не так... Мне не хочется примерять на себя роль любовника знаменитости. Я хотел бы другого.

- Другого? - я тихо вздохнул. Очень тихо. - Например?

Абсолютно не зная, чего ожидать, я ощутил, как моё тело напряглось. Не знаю, что такого было в этом мужчине, но с ним я становился сам не свой. Мою душу раздирали противоречивые чувства, и, что самое неприятное, одним из них было что-то похожее на влюблённость. Не выдержав, я придвинулся и прижался к Хайнцу, потом медленно и нежно повёл пальцем по его гладковыбритой щеке, плавно двигаясь к губам.

- Он мёртв?

Я не сразу понял, что он имеет в виду. Резко отдёрнув руку, как будто обжёгшись, я пристально посмотрел в глаза мужчины напротив меня. Я был в этом кабинете всего двадцать минут, а моё погребённое прошлое уже хлынуло наружу.

- Да. Он мёртв.

- Я хочу быть для тебя чем-то большим, я хочу помочь восстановить твою жизнь, Роман.

Я не произнёс ни слова.

- И я говорю не про балет...

- Мне надо выйти, - резко встав с кушетки, я снял с вешалки пальто. - Простите, доктор Розен. Хочу на воздух.

На улице я натянул пониже шапку и поднял воротник пальто, потом, отойдя на несколько метров от клиники, присел на промёрзшую металлическую лавку. Ледяной озноб тут же прошиб меня до костей. До проезжей части было всего несколько метров. Стоит сделать несколько шагов вперёд...

Я сделал глубокий вдох холодного воздуха и шумно выдохнул, наблюдая, как изо рта вылетело облачко пара. Хорошо было бы прогуляться... Руки, упрятанные глубоко в карманы, чтобы сохранить тепло, слегка дрожали. Наверное, от холода. Медленными шагами я пошёл к своему водителю, внимательно смотрящему на меня из машины.

В этот же вечер я позвонил Йенсу и позволил ему гораздо больше, чем обычный секс, почти всё, что он просил. Но это не принесло мне облегчения, он был абсолютно не мой человек. Подождав, пока Йенс оденется, я проводил его до двери, даже не делая попыток прикрыть своё обнажённое тело.

- Спокойной ночи.

Он поцеловал меня прежде, чем я успел отвернуться.

- Я приду завтра, Роман.

Когда Йенс ушёл, я вернулся в постель. Ублажая себя, я прикрыл веки и подумал о Хайнце. О том, каково это - трахаться с ним. Каково смотреть, как он ест и спит. Каково это снова полюбить кого-то так сильно, чтобы заплакать от радости...

Машина плавно ехала, а я глядел в окно на мерцающие огни вечернего города, ощущая своё отчаянно бьющееся сердце, а в голове ещё раз прозвучал голос Хайнца: "Хочу быть чем-то большим..."

Параноидальная мысль, что мне нужен этот мужчина, гвоздём засела в голове. Мне почему-то казалось, что сейчас я стоял перед дверью, за которой меня что-то ждало, и чем дольше я не решался её открыть, тем сильнее ощущалось, что я упускаю что-то важное.

Заплатив, я вылез из такси и, взяв в руки телефон, набрал своего доктора.

- Я стою внизу, - произнёс я и тут же сбросил вызов.

Вынув сигареты из кармана, я закурил и прислонился плечом к кирпичной стене. Было холодно, и я зябко поёжился, глядя на розовые кончики своих пальцев. Ко входу в клинику двигалась пара, и, бросив на меня мимолётный взгляд, женщина резко остановилась и потянула за рукав куртки своего спутника. Она достала телефон и наглым образом навела его на меня. Услышав свою фамилию, я позволил губам сделать ещё одну нервную затяжку.

- Идите к чёрту! - сказал я достаточно громко и гордо отвернулся. Даже если сейчас я вёл себя по-свински, я готов поклясться - это поведение сильной свиньи. Я ещё не до конца утратил силу духа, чтобы вяло реагировать на такие выходки.

Опера распространила пресс-релиз, в котором было объявлено об отмене всех спектаклей с моим участием до лета следующего года. Но запланированная премьера "Данте" была перенесена на май, а мне было трудно пока понять, смогу ли я восстановиться к этому времени. Причиной была указана проблема с тазобедренным суставом, раздражающая и распространённая неприятность из-за высоких постоянных нагрузок, которая лечилась массажем, плаванием, отдыхом и физиотерапией. Как бы я хотел, чтобы это был именно сустав.

Тяжело было привыкнуть к тому, что тело по нескольку раз в день изводило меня. Иногда кружилась голова, иногда зрение теряло резкость, и мне нужно было закрыть глаза или поморгать, чтобы вернуть ему чёткость. Я мог не удержать в руках даже лёгкий предмет и безвольно наблюдал, как он падал на пол. И тогда меня охватывала дикая паника: а если я никогда уже не стану прежним? Неужели я больше никогда не смогу пережить всплеск адреналина, который получаешь, когда выходишь на сцену? Не удостоюсь многочисленных оваций искушённой мюнхенской публики? Было слишком много взлётов, видимо, пришла пора падений.

И снова страх... Страх, который приближался всегда неожиданно, безжалостно и мощно, как вихрь, засасывающий внутрь себя и дробящий меня всего на мелкие куски. Теперь он караулил меня на ступенях в дом и на лестнице на второй этаж, таился в мраке включённого света перед сном, нависал за спиной, когда я забывал код от двери или не мог справиться с ритмом, разминая мышцы. Безобразный, уродливый страх вгрызся зубами в сознание и питался мной, маяча постоянно рядом. И я был бессилен перед этим страхом...

- Что случилось? Ты хорошо себя чувствуешь?

Обернувшись на знакомый голос, я увидел слишком пронзительный васильковый взгляд. Выпустив струйку дыма, которая потянулась от меня к Хайнцу, я кивнул, и мои губы растянула нервная улыбка. Отшвырнув сигарету и сердитым движением засунув руки в карманы, я смотрел, как беспардонная пара за спиной Хайнца прошла в двери клиники.Секунду-другую я молчал, после чего ледяным тоном проронил:

- Как?

Хайнц, склонив голову набок, принялся рассматривать меня. Мне нравилось, как он всегда с открытым любопытством и восхищением разглядывал меня деловито, будто видя какие-то изменения, заметные только ему одному. Мы целую вечность стояли молча. Он потупился, а когда поднял глаза, на его губах появился намёк на улыбку.

- Как я могу стать для тебя чем-то большим или как я помогу тебе восстановить твою жизнь?

Хайнц радостно рассмеялся и приблизился ко мне.

- Не знаю.

Неожиданно он притянул меня к себе. Его рука уверенно пробралась в карман и сжала мою. Лицо Хайнца буквально дышало нежностью. Он наклонился и поцеловал меня, так, как будто делал это уже тысячу раз.

- Но ты точно дашь мне шанс, - не сводя с меня глаз, прошептал он.

- Почему?

- Потому что ты, Роман Кайзер, сейчас в руках нужного мужчины.

13 лет назад

У Михаэля всегда была власть надо мной, которая лишала меня способности здраво мыслить. Я был готов ради него сделать всё что угодно и даже бросил свою семью, не думая о том, к чему это приведёт.

Как можно было в семнадцать лет уйти жить к Румменигге, когда отец перенёс сложную операцию на сердце? Вернувшись из больницы, он сначала был поражён моим поступком, потом взбешён. И как итог - заявил, что это не любовь, о которой я говорил, а пагубное влияние.

Но он ошибался. Я любил. Так сильно, что сам иногда этого боялся. Рядом с Михаэлем я становился сам не свой. Как будто превращался в лёгкий листик дерева, у которого нет собственной воли и который летел туда, куда прикажет ветер.

Отец был в ярости и устроил несколько скандалов, настаивая на моём возвращении, но никаких действий с моей стороны не последовало. В ответ он пригрозил, что откажется от единственного сына, и я с тяжёлым сердцем ответил, что мне всё равно. С тех пор как я ушёл из дома, мы виделись с отцом только на Рождество, и то не всегда.

Был ещё один человек, который не смог смириться с моим выбором. Мне даже не приходило в голову, насколько был тяжёлым для Уве тот момент, что я теперь полностью поглощён своей новой жизнью, я ни разу не подумал, чего стоило ему наблюдать за моими отношениями со взрослым мужчиной. Уве вёл себя так, словно все эти перемены к лучшему в моей жизни - для него смертельное оскорбление. Наверное, моему другу было ужасно тягостно, и я стал нарочно избегать встреч и постепенно понял, что мне стало непросто с ним общаться, потому что я никого не собирался пускать в свою новую жизнь.

Открыв входную дверь, я услышал знакомый голос, от которого ёкнуло сердце. Мне ужасно захотелось не поднимать голову.

- Роман, я пришёл сюда, потому что ты больше не бываешь дома. Отказываешься увидеться. Мы можем поговорить?

Я немного испугался, что Михаэль нас здесь застанет, и оглядевшись по сторонам, осторожно засунул руки в задние карманы брюк. Последние пару наших разговоров с Уве были на повышенных тонах и закончились ничем. Всё это напрягало в очередной раз.

Уве провёл рукой по отросшим волосам.

- Ты меня избегаешь, да?

Я молчал - а что говорить? Многословие никогда не было мне свойственно, ни мне, ни тому парню, который стоял сейчас напротив меня.

- Ну почему ты не рассказал мне, что собираешься уйти из дома? Почему, твою мать? А я?! Как быть со мной?!

Мне всегда нравился Уве. Я любил его всем своим существом. Я любил этого доброго парня, того, кто сегодня пришёл обвинять меня в неправильном выборе, того, кто даже сегодня не сможет произнести: "Несмотря ни на что, ты мой друг, Роман".

В этом мы с ним похожи. Я перенял это у него. У меня сказать это тоже не получится.

Глядя на взволнованное красивое лицо Уве, я чувствовал, как внутри зародилось странное ощущение, что он испытывал ко мне нечто большее, чем дружба, но я не хотел сейчас это анализировать.

- Давай не будем ссориться, Уве. Ну пожалуйста! Не хочу, чтобы ты обижался на меня.

Его лицо смягчилось под моим умоляющим взглядом. Больше всего мне нравилась в Лендорфе его открытость, он не умел скрывать эмоции и сейчас буквально таял, глядя на меня.

- Просто я злюсь на тебя. Злюсь на себя. На твой балет. На этого извращенца...

Я нахмурился и выпрямил спину.

- На твоё двадцатилетие я обещаю прийти. И мы можем прогуляться в кино или ещё куда-то, - холодно произнёс я и попытался развернуться.

Уве резко приблизился и схватил меня за руку. Его ладони были тёплыми и немного шершавыми.

- Ты так изменился, боже мой, ты совсем не похож на себя...

- Уве, я - это я! И это вряд ли изменится! - истерично произнёс я, высвобождая свою руку.

И с ходу сделал колоссальную глупость. Принялся оправдываться. В глубине души я презирал себя за это, но остановиться было выше моих сил.

- Михаэль - единственный человек в мире, кто не осуждает меня. Единственный в мире, кто рад со мной говорить и слушать меня. Понимаешь?! Он такой... интересный! Он учит меня всему!

- Кем он себя вообразил?! И вообще, до какой наглости может дойти человек?! - воскликнул Уве, и я заметил, что он смотрит на меня так, как будто готов ударить. Не обращая внимания на мой смущённый взгляд, Уве продолжал кипятиться: - И в любом случае, кто он, блять, вообще такой?

- Михаэль Румменигге, - послышался бархатный баритон рядом с нами.

От неожиданности Уве напрягся и негодующе посмотрел на меня. Потом медленно повернул к Михаэлю покрасневшее лицо. Но ничего сказать так и не смог. Я прикрыл глаза, не осмеливаясь посмотреть на своего мужчину. Что он успел услышать?

- Надеюсь, я не слишком расстроил тебя, мальчик, забрав у тебя Романа? Я вовсе не хотел разрушать вашу... дружбу.

Голос Михаэля был мелодичным, тон абсолютно ровным. Наши глаза встретились. Несколько неловких секунд - и он наградил меня сухой улыбкой.

Уве не сразу сумел взять себя в руки. А я стоял рядом, как вкопанный, не в силах выдавить из себя ни единого слова, просто наблюдая за этой неравной схваткой юноши и взрослого мужчины. Моё молчание говорило само за себя.

- А я вовсе не расстроен. Просто хочу понять, зачем он вам, - по возможности равнодушно, словно всё это не задело его, произнёс Уве.

- А ты сам как думаешь, мальчик?

Михаэль плавно, с грацией хищника приблизился ко мне и, приподняв пальцами мой подбородок, оставил на губах нежный поцелуй.

- О... - уставившись вниз, выдавил я.

Михаэль отступил и вытащил из портсигара сигарету. Закуривая, он мазнул по мне взглядом пронзительных синих глаз.

- Но я ничуть не удивлён, что ты ревнуешь, - он выпустил дым. - Очевидно, что мой Имаго прекрасен.

Михаэль откровенно забавлялся реакцией густо покрасневшего и сердитого Уве.

Лендорф посмотрел на меня с плохо скрытой обидой в зелёных глазах.

- Осторожнее, Роман. Люди могут причинить боль. Прошу тебя, будь осторожнее.

Я сделал короткий шаг к другу, но тот отступил, заставив моё сердце неприятно отреагировать.

- Уве... я... я счастлив.

Он печально улыбнулся, словно подобные мысли могли прийти в голову только ненормальному, потом презрительно покачал головой и пошёл прочь. А я остался стоять в полной растерянности от произошедшего. В этот момент я точно осознал конец нашей дружбы, так как в зелёных глазах моего лучшего друга сквозило нескрываемое разочарование.

Всю репетицию я невольно прокручивал в голове эту сцену словесной перепалки. Мне казалось, Михаэль был сильно неправ в своём уничижительном обращении "мальчик" к Уве, но он даже не дал мне и рта раскрыть в его защиту. Тогда я вернулся в дом и, схватив сумку, уже на обратном пути неожиданно воскликнул:

- Я скоро уеду в Австрию!

Михаэль схватил меня за руку и резко остановил.

- Нет!

- А что? Ты сам говорил, мне нельзя упускать этот шанс, разве нет?

Михаэль вдруг громко засмеялся, а потом задумчиво окинул меня холодным взглядом.

- Ну что ж, Имаго... вот и первый полёт...

Закусив губу, я вырвал свою руку и побежал по гравиевой дорожке к воротам, чувствуя, как по лицу льются слёзы.

После этого эмоционального всплеска я ещё долго чувствовал себя опустошённым. Ведь раньше мы никогда не ссорились с Михаэлем. Сев на стул в гримёрке, отведённой для корифеев, я принялся разглядывать себя в зеркале. Сейчас больше, чем когда-либо, мне хотелось найти спасение от неприятных мыслей. Скоро мне предстояло принять нелёгкий выбор, а ещё после всего, что произошло сегодня, необходимо было собраться. Что бы плохого ни случилось дома или где-то ещё, танцуя, я забывал обо всех неприятностях.