5

Я часто использовал наркотики. С их помощью я контролировал свою боль, но в то же время эта агонизирующая боль была нужна мне, её глубина, тоска и чувство потери. Боль помогала оживлять в голове сиротливые воспоминания, хранящиеся глубоко в памяти. Казалось, я снова проживал нашу жизнь, позволяя своему разуму унестись в прошлое, ко всему, что так или иначе ранило меня. И заканчивалось всё одним воспоминанием, когда я снова после похорон пришёл к нему на могилу, сталкиваясь с разрушающей реальностью, что он правда мёртв.

Мне снился Михаэль. Такое было редко, и чаще всего подобные сны были источником грусти, когда я так тосковал по нему, что казалось, будто кто-то проделал в моём сердце огромную дыру.

С ровной спиной он сидел за роялем. За окном шёл сильный дождь, и в зале был полумрак. Я хранил много воспоминаний об этом месте: Михаэль с сигаретой у огромного окна, на красном диване с книгой и бокалом вина. И среди них одно - самое плохое...

После его смерти тяжёлая резная дверь была закрыта с гулким грохотом. Я захлопнул её навсегда и больше никогда не входил в его любимую комнату, я не мог забыть то, что последний раз увидел в ней.

Сон был слишком похож на реальность. Я стоял тенью, лёгким призраком, боясь пошевелиться и спугнуть это видение. Делая тихий вдох, я прогнал воздух через лёгкие, как будто только что не мог дышать и наконец глотнул спасительного газа. Мой взгляд отчаянно блуждал по знакомым чертам.

Звучала прекрасная Сарабанда из сюиты ре минор №4 Генделя. Медленный танец, полный меланхолии и скорби. Я вспомнил, как Михаэль строго заставлял меня разучивать её. Он считал, что эта аккуратная мелодия и частые повороты с использованием левой руки делали эту композицию идеальной для ученика моего уровня, поскольку руки часто работали порознь, и она подходила для отработки переключения между ними в рамках одного произведения.

Слушая её, я закрыл глаза. Это божественное действие всегда доставляло мне неописуемое удовольствие. Каждую сыгранную им ноту я пропускал через себя, казалось, она лилась не из-под пальцев Михаэля, а исходила прямо из души, наглухо закрытой ото всех, кроме меня.

Моё сознание обманчиво ощущало невероятное облегчение оттого, что он не умер, что он здесь, со мной. Как будто мой мужчина просто ждал меня здесь, застыв во времени.

За окном становилось темнее, мелодия звучала громче, а затем я инстинктивно понял: сон кончается. Нужно непременно это остановить. Я попытался шагнуть ближе, но ноги не сдвинулись с места. Передо мной возник туман. Он быстро сгущался, заслоняя меня от Михаэля. Я выкрикнул любимое имя и мой голос утонул в звуках рояля. Михаэль был так близко и так далеко - бледная фарфоровая кожа, синие холодные глаза. Я протянул к нему руку. Неожиданно он повернул ко мне голову и поймал мой взгляд. Подняв левую руку высоко над клавишами, он шокированно замер, обрывая исполнение.

- Имаго...

Резко пропали все звуки. Эта тишина ощутилась смертью. Утратой моей истинной любви, завершением цикла...

Михаэль отвернулся, сжал левую руку в кулак и со всей силы ударил по клавишам...

Перед тем как я открыл глаза, на внутренней стороне моих век заплясали яркие блики. В голове я всё ещё слышал затихающий шум от удара его руки, который сменился ровным, противным писком. И он постепенно становился всё громче и громче.

Распахнув глаза, я увидел два синих мутных пятна - васильковую радужку глаз человека в хирургической маске. Он приспустил её вниз, открывая моему взору выражение своего лица. Оно было усталым, но довольным.

- Герр Кайзер, вы меня слышите?

Я не умер? В отуманенном мозгу всё было путанно, я слышал звуки вокруг, расфокусировано видел человека, но не мог произнести ни слова вслух.

Я еле-еле покачал головой. Или сделал это только в мыслях.

- Вы находитесь в реанимации, вам была проведена операция. Всё прошло хорошо, - ровным тоном проговорил незнакомый врач.

Я попытался повернуть голову, но мышцы не слушались.

- Отдыхайте, - произнёс тот же голос, и перед тем, как снова погрузиться в полудрёму, я услышал короткую фразу: - Увидеть вашу премьеру "Данте" - моя мечта...

Неизвестно, сколько я витал между снами и реальностью и как долго ещё это продолжалось, но когда я открыл глаза, то снова увидел этого врача рядом с моей кроватью.

- Мм... - я попытался поднять голову, но это оказалось невозможно.

- Лучше не двигайтесь, - посоветовал он. - Меня зовут герр Хайнц Розен. Я ваш лечащий врач.

Я вспомнил этого молодого врача, которого видел в приёмной в клинике Людвига-Максимилиана. Почему не Ауэрманн? Где Уве?

Разрываясь между противоречивым желанием закрыть глаза и попытаться заговорить, я несколько минут не делал ничего. Но потом ухитрился пошевелить пальцами и ощутил сильнейшее облегчение. Хотелось плакать. Боль, запертая внутри, хотела выйти наружу, хотелось пожалеть себя или что-то разбить, но нельзя. Я смотрел, не отводя взгляда, на потолок, моё дыхание постепенно выровнялось, и, засыпая, я снова увидел два васильковых глаза Хайнца Розена, внимательно смотрящих на меня.

13 лет назад

Я сидел на подоконнике огромного арочного окна, выпрямив спину и придерживая чашку с кофе, стоявшую на коленке. Обернувшись, я посмотрел на рояль, за который садился два раза в неделю и шлифовал сложные сонаты и прелюдии под строгим надзором Михаэля. В компании этого рояля я выпрашивал свою награду у учителя - страстные поцелуи.

Запустив пальцы в короткие волосы, подстриженные на прошлой неделе, я устремил взгляд на облетевшие деревья, сдавшиеся в плен поздней осени. Я всегда радовался обилию света, который наполнял этот зал, и благодарил высшие силы за то, что судьба столкнула меня с Михаэлем. Теперь я мог находиться здесь, с ним. Он был моим источником счастья. Он воплощал в себе жизнь вне стен моей семьи, он был моим завораживающим запретным, сексуальным, интеллектуальным миром. Его манера общаться со мной была необыкновенной, слова зажигали желание учиться и узнавать, их нельзя было пропустить мимо ушей.

Семья Румменигге - элита. Я часто наблюдал, как он получал приглашения буквально на все светские мероприятия, и, как правило, не ходил ни на одно из них. Вместо этого он брал меня на известные выставки и шикарные концерты. Я усиленно делал вид, будто мне не привыкать быть в таких изысканных местах и ездить в большом чёрном мерседесе с кремовыми кожаными сиденьями. Он не любил людей, в его огромном доме почти не было никакого обслуживающего персонала. Незаметная и очень приятная экономка фрау Рёкк, приходящие дважды в неделю, одетые в униформу мужчина и женщина, приносившие с собой чистящие средства и через пару часов оставляющие за собой идеальную чистоту, пожилой доставщик продуктов и молодая девушка-флорист.

Михаэль полностью преобразил меня, начиная от одежды и заканчивая вкусами в литературе, музыке и, конечно же, манерах. В мою жизнь, помимо великих писателей, вошли великие певцы и композиторы. Кого только я не слушал! От классики мы переходили к поп-музыке, джазу, блюзу, соулу.Прошло совсем немного времени, и его влияние превратило музыку и чтение в наркотик для меня. Я читал взахлёб, некоторые книги я проглатывал за одну ночь. Я получал настоящее наслаждение, когда он хвалил меня. Между ним и мной протянулись незримые нити. Он помогал открывать во мне то, о чём я раньше не смел подозревать. Моя жизнь наполнилась новыми смелыми мыслями - он попросту научил меня жить и чувствовать по-новому. Я восхищался его личностью, его уверенностью в себе, ведь он был потрясающе всесторонне образован, владел несколькими языками и был необыкновенно хорош собой.

Три года Михаэль был моим учителем, другом и наконец-то стал любовником. Уже целый месяц я не жил дома. Целый месяц я познавал науку страстного и очень жёсткого секса. И мне всегда было мало. Мы занимались любовью ночью и утром, в любое свободное от моих занятий время. Дни я проводил в балетном классе, разучивая новые партии, а ночи - запоминая каждый изгиб и чёрточку тела Михаэля. Охваченный страстью и любовью, я испытывал ненасытную тягу к этому мужчине. Я никогда ещё не был так счастлив. Ничего больше не существовало для Романа Кайзера, только балет и Михаэль. Мог ли я в свои юные годы разглядеть тревожные знаки сквозь свою слепую любовь? Была ли возможность предвидеть, как всё сложится, и что-то изменить?

Мой Михаэль, с его нарциссизмом, властным ледяным характером и слепящим эгоизмом, но при этом с такой хрупкой душевной организацией, раскрылся во всём блеске, словно хищный тропический цветок, питающийся яркими бабочками.

Прикрыв глаза, я вспомнил нашу первую ночь, и слабая улыбка растянула мои губы...

Михаэль взял мою руку и нежно провёл языком от запястья до локтевого сгиба. Сильная рука зажала мою ладонь, он обхватил губами мой указательный палец и медленно облизал. И это было самое сексуальное из того, что я когда-либо видел. Смело и бесстыдно. Я чувствовал, что мои щёки пылают.

- У меня определённые вкусы, мой мальчик.

- Какие?

Его дыхание чуть ускорилось, и пульс на шее начал биться сильнее. Мне захотелось прижаться к тому месту губами, присосаться к его коже и почувствовать её вкус.

- Здесь я приказываю. Ты повинуешься. Ясно?

- Не двигайся, - приказал он, поднимаясь с кровати. - И не закрывай глаза. Я хочу, чтобы ты смотрел, как я раздеваюсь.

У меня пересохло во рту, когда он расстегнул рубашку и остался голым по пояс.

Он был изумительно сложён: широкие плечи, узкая талия, плоский мускулистый живот и сильные, чувствительные руки пианиста. Но больше всего меня очаровывала его кожа - гладкая, шелковистая, цвета фарфора, - до неё очень хотелось дотронуться.

Я сглотнул, когда его руки потянулись к ремню. В тот момент, когда он предстал во всём великолепии своей наготы, я забыл, как дышать.

- Боишься?

Михаэль надел презерватив и лёг рядом со мной. Я выдержал его взгляд, когда тёплые пальцы коснулись изгиба между моим бедром и членом.

- Немного, - ответил я охрипшим голосом. - Но... я очень... очень хочу тебя!

Он довольно улыбнулся и нежно поцеловал меня в губы.

- Я знал, что ты умный мальчик.

Его взгляд блуждал по моему голому телу, он отражал подлинное восхищение. Этот взрослый мужчина смотрел на меня так, будто я был произведением искусства. Его опыт, уверенность, его покровительственное отношение - всё вместе вызывало трепет в моём юном сердце. Я мечтал, чтобы он научил меня всему, что я должен знать и что он считал определённым вкусом. Я хотел стать для него любовником, которого бы он всегда хотел. Ничего я не желал так сильно, как быть достойным его.

Я смотрел на него, застенчивый, смущённый и влюблённый. Мне резко захотелось убежать, но я понимал, что уже слишком поздно для этого.

Моё тело дрожало под его ладонями. А за ладонями следовали губы. Я застонал, когда Михаэль коснулся языком моего соска. Кожа на груди покрылась мурашками от его дыхания. Мне ещё не приходилось испытывать ничего подобного, долгая и нежная прелюдия сводила с ума. Пока он ласкал ртом мои соски, его правая рука скользнула между моих ног. Я почувствовал внутри себя его длинные пальцы и болезненно застонал.

Михаэль накрыл губами мой рот, заглушая стоны. Сильная рука продолжала двигаться ещё грубее, а его язык танцевал в такт пальцам. Постепенно по моему телу прошла волна возбуждения, и я начал чувствовать сильный жар внизу живота.

Но тут Михаэль оторвался от моего рта и рывком перевернул меня на живот. Прежде чем я успел понять, что происходит, он надавил руками на мою спину, заставляя сильно прогнуться. Михаэль с неожиданной лёгкостью вошёл в меня. Я застонал от боли. Положив ладонь мне на затылок, он больно пригнул мою голову к матрасу.

- Подчинись, - приказал он, когда я испуганно попытался приподняться. - Тебе понравится. Доверься мне, Роман.

Сильные руки обхватили мои бёдра, и он начал двигаться внутри меня быстро и резко.

Я слышал его тяжёлое дыхание. Слышал свои стоны от боли и наслаждения. Его руки сжимали мои бёдра, удерживая и не желая отпускать, пока мощные толчки сотрясали моё тело. Голова кружилась, я вцепился в простыню, чувствуя, что не смогу выдержать такого напора, казалось, я плавился изнутри. Я весь горел и пульсировал.

Мои эмоции завладевали моим телом, я совершенно не понимал, как реагировать на это. Всё, что происходило, одновременно наполняло меня восхищением, губительным огнём, но было и лёгкое сладостное отвращение.

Мне всегда нравилось повиноваться Михаэлю. Безропотно, слепо и самозабвенно. Ему нравилась боль и доминирование. Секс с Михаэлем всегда был пыткой, но он никогда толком не обижал меня. И от желания получить эту пытку снова, я сходил с ума. Связывания, наручники, ошейник... повязка на глаза...

Мне постоянно хотелось снова испытать это наслаждение, пусть и искусно перемешанное с болью, хотелось снова почувствовать его внутри себя. Да, Роману Кайзеру было ужасно трудно сохранять голову на плечах, когда этот мужчина стоял рядом или надменно смотрел на меня...

Дверь с грохотом открылась и ударилась о стену. Я соскочил с окна, чуть не уронив чашку с кофе.

Недовольный взгляд прошёлся по мне, пока Михаэль, чеканя шаг, шёл к роялю.

- У тебя нет сегодня занятий в Академии?

Поставив чашку на столик, я приблизился и взглянул на него, но он отвернулся.

- Михаэль, - неуверенно произнёс я, но он не дал мне времени на дальнейшие слова.

Он сел за рояль и начал играть, а спустя несколько мгновений сбился, захлопнул крышку и в бешенстве смахнул с пюпитра ноты. Михаэль бросил на меня взгляд: в этот момент он казался таким чужим и устрашающим. Испугавшись, я вдруг ощутил дурное предчувствие, и по спине пробежал холодок. Медленно, набираясь смелости, я приблизился к нему, но он встал и резко задвинул банкетку под инструмент.

Выбитый из колеи этой вспышкой гнева и затянувшимся молчанием, я засомневался, в состоянии ли вообще спросить, что случилось. Но я, не думая, быстро подошёл к нему и крепко обнял, втягивая в ноздри его запах. Он был моим. Это позволено было только мне. Когда я ложился с ним в постель, я поверить не мог, что этот мужчина лежит рядом со мной и принадлежит мне, семнадцатилетнему Роману Кайзеру. И я могу дотронуться до него, поцеловать, прижаться к нему. Одна лишь эта мысль возбуждала меня сильнее любого наркотика.

Тёплые губы нежно поцеловали мои.

- Ты прекрасен, Имаго.

Я не понимал, что из-за своей ослеплённости любовью, из-за неумения видеть чувства других, почти лишился самого важного человека в своей жизни. Только сейчас у меня впервые промелькнула мысль, что с ним было что-то не так.

Я тосковал по нему. Мне бесконечно его не хватало. Если бы я знал, что нам было отпущено так мало дней, я бы не отрывал от него взгляда, чтобы навсегда запечатлеть на радужке своих глаз его облик.