4

Машина проехала через ворота и направилась к дому. Я опустил стекло. В доме Уве было очень много вещей, которые я раньше ненавидел. Мне не нравились даже запахи этого дома. Сейчас же мне показалось, что я скучал в нём абсолютно по всему, в этом воздухе до сих пор витал "наш" энергетический аромат.

Водитель придержал для меня дверцу, пока я вылезал из машины. Медленно пройдя по широкому крыльцу ко входу в дом, я достал сигареты, потом обернулся и поглядел на спокойную и тихую атмосферу вокруг. Я понимал, почему Уве купил нам этот дом, но не понимал, почему он решил отсюда никогда не уезжать, после того, как мы расстались. Наверное, главным его достоинством был открывающийся вид.

Уве зарабатывал более чем прилично, но содержание этого дома явно было ему не по карману. Все постройки в этом живописном месте отличались особой роскошью, а проживали здесь в основном сливки общества и элита. Именитые художники, выдающиеся врачи и музыканты выбирали это прекрасное место для своей помпезной жизни. Меня задела мысль о том, что Уве мог влезть в долги из-за дома. Почему он не продал его и не начал всё заново, с чистого листа и на новом месте?

Затянувшись, я уставился в даль. Дом находился на вершине холма, и его острые углы югендштильского фасада были обращены на озеро Штарнбергер-Зее. Сильный ветер унёс сигаретный дым в сторону воды, и я задумчиво наблюдал, как он рассеивается в прохладном воздухе. От ветра стало холодно, и, поёжившись, я поглубже закутался в пальто.

Уве Лендорф ушёл от меня, потому что я не позволял себя любить. Бесконечные поводы, которые я искал, чтобы побыть одному, уйти и спрятаться в себе. Уже тогда я понимал, что нужно отпустить эту связь и поставить точку, но его пылкая любовь создавала иллюзию огня, который обещал меня согреть.

Наши отношения были под прицелом друзей, знакомых и общества, поэтому все попытки Уве, интроверта по натуре, не распространяться о совместной жизни, а уж о громком расставании тем более, не увенчались успехом. Но подробностей так никто и не узнал. Однако сплетники раздули невероятную драму.

На банкетах, благотворительных вечерах и любых мероприятиях, куда я был приглашён после нашего расставания, я наблюдал одну и ту же картину: презрительные взгляды украдкой, стихающие разговоры и трусливые улыбки. Уве тоже было предельно ясно, какая роль выпала ему. В представлении других я был незаурядной, высокомерной и холодной знаменитостью, достойной пары соответствующего уровня. А он был всего лишь незначительным футбольным судьёй, обслуживающим матчи Бундеслиги, которому не хватало чувства собственного достоинства, чтобы быть парой столь известного человека.

Мой друг детства, мой любовник... Как, должно быть, мучительно было для него стремиться ко мне - и не иметь возможности получить взаимность, ощутить ответное тепло. А только страдать, страдать от неразделённой любви. И так же мучительно было для него принять решение уйти.

Роман Кайзер так и не сумел пожертвовать частью себя, и тогда Уве Лендорф пожертвовал нашими отношениями. Он бросал меня три раза за два года наших сложных отношений, но, возвращаясь каждый раз, умолял его простить. Я помнил то, что Уве сказал мне последний раз, перед тем, как уехать в Дуйсбург.

"Этот человек всегда между нами, я ощущаю его присутствие в твоих мыслях..."

Когда он ушёл от меня и уехал в Дуйсбург, я потерял голову. Мне казалось, я не в силах выдержать ещё одну потерю. Любой другой человек на моём месте пустился бы на всё на свете, чтобы вернуть его. Донимал бы звонками, рванул за ним в другой город и караулил у дома, поджидал после работы или напился бы в хлам и со слезами на глазах умолял простить. Но я не был любым другим.

В день нашего расставания я остановился у двери этого дома и обернулся. На моих губах играла жестокая полуулыбка, я пристально посмотрел на Уве и сказал:

"Ты и не знал, что Роман Кайзер, которым я когда-то был, теперь мёртв и похоронен вместе с Михаэлем Румменигге".

Меня замутило, и, бросив окурок, я глубоко вдохнул. Я только сейчас понял, сколько всего намешано в душе моего несчастного Уве. Мне не стоит сегодня уезжать отсюда, пока я сам не пойму, что пора. И вряд ли я решусь сделать это, пока он будет смотреть на меня своими изумрудными глазами.

Я думал, Уве встретит меня у двери, но я оказался один в гостиной. За моё отсутствие дом совсем не изменился. Я шёл по блестящим, как и раньше, полам, и звук моих шагов отдавался эхом от светлых стен и потолка. Мне показалось, я ощущал сильный холод, от которого невольно задрожал.

- Я ни дня не забывал тебя... Влюбить в себя - в этом ты настоящий виртуоз.

Обернувшись, я увидел Уве, стоявшего в дверях, его лицо оставалось в тени.

- Когда ты вернулся?

- Три дня назад.

Он вышел на свет, и я воспользовался моментом, чтобы изучить того, кому разбил сердце и кого не видел несколько лет.

Ярко выраженное мужское начало - вот, что могло очаровать в моём бывшем любовнике. Уве выглядел ещё лучше, чем раньше. На нём были простые голубые джинсы и белая футболка, и всё это невероятно шло этому мужественному красавцу. Немного длинные каштановые волосы были влажными после душа, а на красивом лице читалось лёгкое беспокойство.

Хватит ли мне выдержки провести вечер в его обществе?

- Как ты? - спросил Уве наконец и посмотрел прямо на меня.

Я внутренне содрогнулся, зная, о чём он сейчас думает. Страдает ли до сих пор Роман Кайзер по другому мужчине? Не тронулся ли он окончательно умом?

Ничем не показав, что этот взгляд заставил моё сердце перевернуться в груди, я ответил:

- Ты заказал ужин? Я ужасно голоден.

Небрежным движением бросив пальто на диван, я стянул с шеи внезапно превратившийся в удавку шарф.

Обеденный стол был большим, как и всё в этом доме, и рассчитан, по меньшей мере, на десять человек. Отодвинув стул, я сел и позволил Уве разлить рислинг по бокалам.

Огромная ваза с моими любимыми красными подсолнухами находилась ровно посередине, и мне жутко захотелось спрятаться за ней, потому что Уве видел меня насквозь. Я ощутил себя ничтожным, обнажённым и незащищённым перед этими зелёными глазами. Будто они судили меня и признали виновным.

Еда, как всегда, была подобрана с учётом моих вкусов, но у меня совершенно не было аппетита. Конечно же, я солгал. Уве ел медленно, очень чувственно и с удовольствием. Мой взгляд был прикован к его тонким губам. Я всегда любил наблюдать за тем, как он сексуально ест.

- Ты ужасно боишься, что кто-то проникнет в твой мир, - раздражённо проговорил он, внимательно посмотрев на меня. - Душный мир ... - Уве сделал резкий жест рукой, - твоих... воспоминаний... И тебе страшно, что ты сам, вдруг, сможешь оттуда вырваться.

Я ухмыльнулся и дёрнул плечом, потом поднял взгляд наверх. Крупные матовые светильники создавали уютную домашнюю атмосферу в помещении, и начавшийся сильный дождь за окном как будто соглашался со мной.

- Ты делаешь из меня больного монстра...

- Единственный монстр, которого я знал, это твоё непомерное эго, Роман! - грубо процедил Уве.

Меня охватило неприятное подозрение, что он знает о моей болезни, и даже мелькнула ещё более тошнотворная мысль: он вернулся сюда пожалеть меня. Я обвёл взглядом фигуру Уве и поймал его взгляд, от которого у меня сразу же свело живот. От волнения я сжал в руке салфетку, заставляя себя успокоиться.

- Уве... ты пригласил меня, потому что запланировал откровенный разговор? - ровным тоном спросил я.

Я ждал его ответа. Сейчас его немигающий, внимательный взгляд был устремлён куда-то в направлении моей груди.

- Я хочу знать, почему ты... вместо того, чтобы находиться в больнице, прошлым вечером танцуешь партию "Ромео" в опере?!

В его понятии это было упрямство, один из непробиваемых краеугольных кусков камня в моём дерьмовом характере.

Господи, зачем я здесь?

Во рту появился неприятный привкус, и перед тем, как ответить, я сделал большой глоток вина.

- Потому что почти три тысячи мест были раскуплены ещё несколько месяцев назад...

Уве резко встал из-за стола, и его бокал со звоном упал на тарелку.

- Роман! Ты хочешь, чтобы во время спектакля у тебя отнялась рука или нога?! Это просто вопрос времени!

Я нервно заскользил взглядом по кончикам своих пальцев. Моё тело - надёжный инструмент, каждая мышца...

Громкий удар кулаком по столу заставил меня вскинуть глаза на Уве.

- Герр Ауэрманн предупредил меня, что у тебя могут случиться неконтролируемые спазмы! Не будь таким, я прошу тебя!

Уве рывком подскочил ко мне и, опустившись на колени, крепко обнял меня за ноги.

- Я умоляю тебя, умоляю... прекрати это! Срочно ложись в больницу! Я не захочу жить без тебя...

Меня внезапно начал бить озноб. Всё дело просто в прохладном доме, уверял я себя. Но нет, дьявол, нет. Это шок от слов Уве. Я не мог дышать. Из всех ситуаций, в которые меня ставила жизнь, почему-то эта оказалась самой худшей.

Он поднял на меня свои зелёные, полные слёз глаза, и у меня перехватило дыхание. Такой взгляд должен быть запрещён законом!

Ничего не говоря, я наклонился и губами подобрал с его щеки слезу. На лице Уве не дрогнул ни один мускул, только в глазах, в которых притаилась жалость, сквозило выражение не то чтобы облегчения от моей нежности, но удовлетворения - точно.

Медленно поднявшись, я подошёл к дивану и взял в руки пальто. Меня снова сильно замутило, и я почувствовал, как перед глазами всё становится размытым.

- Не смей меня... жалеть! Жалость - это... - в глазах замелькали чёрные точки, и я ощутил, как тело прошиб липкий пот.

Я сделал ещё пару шагов и произнёс на русском:

- Жалость - это унижение...

- Роман!

Перед тем как я потерял сознание, мысль о том, что, возможно, я умираю, была последней в моей голове.

16 лет назад

Михаэль проводил меня в большой светлый зал, скрывающийся за шикарной резной дверью. Всё в этом доме было в стиле торжественного и сложного немецкого барокко, поражающего своей роскошью. Вид, открывшийся мне, завораживал: послеполуденное сентябрьское солнце скользило сквозь огромное арочное окно, у которого стоял рояль Steinway, вдоль стены расположился красный диван с позолоченными подлокотниками и книжный шкаф исполинских размеров. На столе с криволинейными ножками, выделяясь даже больше, чем чёрный рояль, стоял старинный граммофон с большой стопкой пластинок. Потрясающе. Я был немного подавлен всем этим великолепием. Родиться богатым - это всё-таки большое преимущество!

Михаэль прошёл вперёд по тёмному паркету - с бокалом в одной руке и сигаретой в другой. Он попадал в мелькание света и тени, и я, очарованный этим прекрасным богом, еле сдвинулся с места. Остановившись, Михаэль обернулся, и косой луч света из окна упал на его лицо. Он медленно повращал бокал с рубиновым вином, пригубил и прикрыл глаза.

- Когда ты немного повзрослеешь, ты должен это оценить. Превосходное вино, с идеальным раскрытием и пряной ноткой вишни.

Он сделал ещё один глоток и провёл пальцем по краю бокала, внимательно наблюдая, как я подходил к величественному книжному шкафу.

Я был поражён количеством и разнообразием книг на разных языках. Мой взгляд упал на знакомые буквы, и рука сама потянулась к красивой книге в сером переплёте.

- В один прекрасный день, - сказал я, - я куплю себе большой дом, и он будет похож на ваш.

- На мой? - Михаэль снисходительно улыбнулся моей милой невинности.

- Да, - смущённо ответил я. - Я стану известным... и когда-нибудь у меня будет собственный дом... и я начну зарабатывать очень много.

- Такие дома дорого стоят, - продолжая улыбаться предупредил Михаэль.

Он приблизился ко мне и нежным движением руки убрал прядь волос с моего лба.

- У тебя прекрасные амбиции, мне это нравится.

Михаэль опустил глаза на книгу, которую я держал в руках, а потом наклонился ко мне. Остановившись взглядом на моих губах и удивлённо приподняв брови, он спросил:

- Почему эта?

Сделав глубокий вдох, я попытался взять себя в руки. Уверенный красивый бархатный голос и горячее дыхание, которое обожгло мою щёку, заставили меня тяжело дышать. Не осмеливаясь поднять глаза на него, после секундного колебания на выдохе я ответил:

- Пастернак... Борис Пастернак. Я знаю этого поэта.

Михаэль резко выпрямился. На его лице промелькнуло удивление, смешанное с любопытством.

- Прочти вслух.

Я в ужасе вытаращил на него глаза.

- Что?!

- Книга на русском языке, читай.

Он плавно отошёл от меня, грациозно сел на диван и затушил сигарету в пепельнице на столике. Закинув ногу на ногу, мужчина достал из серебряного портсигара новую сигарету. Его взгляд синих глаз будто сжигал заживо, грозясь не оставить и горстки праха от меня.

- Ты хотел услышать мою игру на рояле, а я хочу воспользоваться случаем и услышать эти стихи на русском языке.

- Но я не умею красиво читать стихи! - отчаянно вырвалось у меня.

Казалось, я был готов расплакаться, ощущение собственной ничтожности в глазах этого человека отвратительным саваном обернуло моё сознание. Роман Кайзер учился не слишком хорошо, все свои силы я отдавал балету, и школьная программа давалась мне с большим трудом.

Михаэль, пропустив мои слова мимо ушей, по-прежнему не сводил с меня глаз. И эти глаза, с едва заметными приподнятыми уголками, буквально завораживали своей красотой. Мне даже пришлось напомнить себе, что неприлично так открыто пялиться на человека.

Его лицо на миг смягчилось, и, выпустив струйку дыма, Михаэль облизал губы.

- Расскажи о своей семье. У тебя есть братья? Сёстры?

Я по мере сил описал свою семью, правда, сделав её похожей на более приличную, чем она была на самом деле.

- Значит... ты, отец и... мачеха, да? Но она тебя не любит? А как относится к тебе отец?

Я вспомнил наш последний скандал, сказанные отцом слова: "Бездарный выродок! Из тебя ничего достойного не выйдет!"

- Он... любит. Очень сильно.

- У тебя есть парень? Или тот, кто тебе нравится?

В комнате на секунду стало тихо. Я уставился на свои руки, держащие книгу. Неужели я так легко читаем? Но это был момент истины.

- Хм, да... - ответил я, чувствуя, как меня заливает румянец стыда. - Есть человек, который мне нравится.

Кажется, Михаэль что-то тихо пробормотал на французском себе под нос, но в этот момент мой телефон издал такой отвратительный писк, что я ничего не расслышал. Сунув руку в карман, я вытащил его и быстро посмотрел на сообщение от Уве.

"Я встречу тебя, напиши во сколько. Ты в порядке?"

Быстро убрав телефон в карман, я неловко улыбнулся и сделал несколько шагов по направлению к роялю.

- Я бы мечтал побывать на вашем концерте.

Услышав рваный вдох, я обернулся на мужчину. Бокал в руке Михаэля застыл на полпути ко рту, как будто он резко забыл, что с ним делать. Я почувствовал, что сказал что-то не то и расстроил его, или мне показалось?

- Роман, если ты хочешь ещё раз прийти сюда, ты прочитаешь эту книгу и выучишь понравившиеся тебе стихи.

- Зачем?

Наши взгляды встретились, и я почувствовал нахлынувшую волну то ли интимной близости, то ли странного откровения между нами.

- Затем... - мужчина улыбнулся, - что я всё ещё хочу... услышать, как ты читаешь их на русском.

Он немного помолчал и добавил:

- Я не люблю дураков.

"Вот дерьмо!" - застыв, подумал я и почувствовал, как вспыхнули мои щёки. Короткое замечание Михаэля вышло слишком уж колким, оскорбительной пощёчиной, и оно больно задело меня.

Я стоял как вкопанный, не в силах выдавить из себя ни единого слова, но я знал, что больше всего на свете я мечтал прийти сюда ещё раз.