3

Меня всегда не любили. В основном за то, что я был лучшим. У Романа Кайзера была и есть высочайшая виртуозность и темперамент, позволяющие быть на вершине балетной иерархии. Ещё в моём самом первом балетном классе я хорошо узнал, что такое зависть. Может быть, если бы у меня было комфортное и радостное детство, вся эта сложная реальность в будущем сильно бы меня подкосила, но у меня просто не было времени жалеть себя. Ещё у меня был Михаэль.

Я стал премьером Баварской государственной оперы в двадцать три года и оставался им по сей день. Так же рано стал медийной фигурой и мог позволить себе зарабатывать много денег, не продавая свою профессию. Я очень рано стал независимым, а независимых не любят. Роман Кайзер никогда не разочаровывался и никогда не знал поражения в своей профессии.

Сегодня я танцевал "Ромео и Джульетту". Одна из самых любимых ролей, которую я исполнял уже девять сезонов. Я станцевал этот спектакль на второй год службы в опере, и с той секунды не оставалось сомнений, что главный исполнитель этой партии - я.

Спектакль - это всегда спасение от всего, заклинание против моих демонов, прочищение всех моих внутренних органов. Своеобразное обновление, как сбрасывание старой кожи. Потому что ты не думаешь больше ни о чём, кроме выступления, - несколько часов покоя для моих рефлексий. Ведь каждый залечивает свои раны как умеет. Я залечивал их ценой тяжёлого труда, своим талантом и превосходством.

Сейчас, куря на огромном диване в своей гримёрке, я вспомнил все постыдные, унизительные ситуации, в которых мне довелось оказаться, весь этот сброд - спесивых, хамоватых, наглых людишек, с которыми я столкнулся на этом пути, реализуя свою мечту.

Мышиная возня мерзких грызунов в театрах, привыкших пресмыкаться, отбирать роли, интриговать, предавать и продавать, всегда вызывала моё презрение и жалость к ним. Такое жалкое поведение было не для меня. Я был слишком высокомерен для этого, и чем больше в меня кидали камней, тем выше становился мой пьедестал.

Я вспомнил случай, когда мне было лет восемнадцать и старый премьер и худрук отдал мою роль своему любимчику, бездарному ученику. Это был первый сильнейший удар для меня как для молодого артиста. Этот спектакль был изначально поставлен для учащихся балетной школы и труппы, и главные роли танцевали артисты театра с именами. Это должна была быть моя первая главная роль.

В бешенстве я вызвал такси и помчался домой к Михаэлю, где, бросившись в его объятия, громко разрыдался.

"Никогда не плачь, Имаго, слышишь?! Любые слёзы вызваны одним чувством - жалостью к себе. Человек никогда не плачет о ком-то другом, он плачет только о себе..."

Больше Роман Кайзер не плакал никогда. Иногда я завидовал тем, кто мог вот так легко дать волю слезам. Пореветь о своей неудавшейся или, наоборот, слишком удавшейся жизни. От любой мелочи пустить слезу, будь то обычное хамство или приятное событие. Найти любой повод, выпустить давно скопившиеся слезы и после ощутить себя лучше.

Но была одна единственная вещь, которая рвалась из души звериным воем, с неимоверным трудом сдерживаемая мной. Это сожаление. Сожаление о том, что я не успел к Михаэлю всего на несколько минут до его жестокого поступка. Оно омрачало каждый мой шаг, тащилось за мной верным псом все десять лет, пока я делал шаги по трудной дороге к славе.

Закрывая глаза, я глубоко затянулся, ныряя в очередное размытое сознанием воспоминание...

Мелкий дождь падал и прибивал к грязной земле срезанные белоснежные каллы, которые уже начали умирать. Дождь тихо плакал на тёмно-коричневую крышку гроба, на множество букетов и венков от друзей и родных. Ещё двадцать минут назад здесь была толпа людей, и всё было черно от зонтов и траурной одежды. Негромкая речь священника, чей-то тихий плач. Потом все разошлись. Я остался один.

С моих волос капало, я стоял у могилы и не шевелился. Слёз не было. Он мне запретил. Молиться? Я был без Бога в сердце.

Уже сгущались сумерки - ранние, осенние и мрачные. Тьма подкрадывалась всё ближе и ближе. Ветер раскачивал голые почерневшие ветки деревьев, и мне казалось, они царапали моё сердце, цепляясь за него и оставляя глубокие кровоточащие полосы. На кладбище никого не было, здесь, где смерть уравняла всех. Но я не мог оставить его в этом мраке. Просто не мог. Я поднял глаза в темнеющее небо...

"Я не буду по тебе плакать, Михаэль..."

Громкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

- В чём дело?! - резко спросил я.

Дверь тихонько приоткрылась, и я услышал отточенный голос моего помощника Маттиаса:

- Герр Кайзер, вам передали цветы от герра Швайнштайгера.

- Хорошо, - милостиво кивнул я и затушил сигарету.

Наблюдая, как он внёс огромную корзину белых роз и поставил её у стены к остальным букетам, я бросил равнодушный взгляд на роскошные цветы Йенса.

Маттиас вышел, но всего на несколько секунд.

- Тут вот ещё...

Он держал в руках три небольших красных подсолнуха "Цыган" в прозрачной упаковке.

- От герра Лендорфа.

- От кого?!

16 лет назад

Три часа репетиций тянулись невыносимо долго, а последний час прошёл особенно напряжённо в присутствии именитых гостей. Затем последовал час семинара, и, если бы не присутствие обожаемого мной художественного руководителя Тирольского государственного театра в Инсбруке, Харальда Майра, я бы точно пораньше сбежал в Зольн.

Ничего особенного в этот день от нас не ждали. Надо было проделать обычный экзерсис: станок, потом упражнения на середине, прыжки, батри и пируэты. Для гостей же требовалось показать номера из балета, которые мы для них готовили.

Я был безмерно счастлив, что после окончания семинара Майр подошёл именно ко мне.

- Очень хорошо, - похвалил он меня, положив руку на моё плечо.

- Спасибо, - встретившись с ним глазами, смущённо улыбнулся я.

Я был лучшим в классе, выложился по полной, и именно такой реакции я и ожидал, впрочем, так же, как и другие ученики. Большинство из них, повернувшись, пыталось услышать, что мне говорил известный худрук.

Герр Майр улыбнулся:

- Я хочу видеть тебя в нашем театре стипендиатом в юниорской труппе. Ты выбрал серьёзную профессию, где нет места хлюпикам и слабакам. Ты ценен своей индивидуальностью, Роман.

Сделав глубокий вдох, я замер. У меня зашумело в голове. Австрия! Тирольский государственный театр!

- Но нужно будет научиться быстро усваивать все меняющиеся требования в твоей будущей труппе, запомни. Твоя техника блистательна, все глубокие мышцы в активации... Но мне важно, чтобы ты умел выражать свой сильный характер на сцене...

Перебросив спортивную сумку через плечо и сунув в уши наушники, я вышел из здания балетной школы на улицу и подставил лицо прохладному сентябрьскому ветерку.

И тут я увидел Уве. Он стоял, прислонившись к забору спиной, с наглым и хулиганским видом курил. Уве Лендорф был мечтой всех старшеклассниц, а также, сильно подозреваю, и преподавателей женского пола. Поразительно привлекательный, с крепкой фигурой и стильной причёской. Самый желанный парень школы выбрал меня своим другом, и мне это нравилось.

Он часто приходил встретить меня после занятий и обычно просто провожал до дома, попутно рассказывая про свою футбольную команду или разные смешные истории.

- Итак... Что случилось? Я же говорил тебе, что поеду в Зольн, - приглушив Arctic Monkeys, я выжидающе посмотрел на него.

- Неужели? - с вызовом спросил Уве.

- Вчера я спрашивал тебя, как туда добраться, - нетерпеливо подсказал я.

- Кажется, припоминаю, - произнёс Уве и усмехнулся. - Я тебя провожу к этому... другу.

Выходящие ученики таращились на нас, а один преподаватель неодобрительно покачал головой. Уве не обращал на это никакого внимания или, по крайней мере, делал вид, что ему плевать, что он курит на виду у них.Я же не обращал на это никакого внимания, потому что мне было действительно плевать, потому что я очень любил своего единственного друга.

Страшно покраснев, я бросил на него сердитый взгляд.

- О чём ты говоришь? Я и сам доберусь, зачем тебе со мной тащиться?

- Нет, Роман, - обнажил в улыбке идеальные зубы Уве.

- Хватит, я не потеряюсь, - отрезал я, чувствуя, что лицо продолжает гореть. - Зачем тебе это?

Взгляд Уве забегал по моему лицу. Его глаза заблестели, но улыбка потухла.

- Сам толком ещё не знаю, - в его голосе явно слышалось раздражение.

Не в первый раз подмечая эту странную нотку в его голосе, я решил, что спорить с ним бесполезно, и, громко вздохнув, предупредил:

- Только до Зольна, дом я найду сам.

- Идёт.

Доехать до Зольна оказалось совсем не сложно, мы сели на автобус, который обещал прибыть туда через тридцать минут. По пути я разглядывал огороды, одним боком примыкающие к железнодорожным путям, а другим - к ультрасовременным зданиям из стекла и бетона, и красивые церкви, виднеющиеся поодаль.

Уве цокнул и широко улыбнулся, а потом неожиданно провёл рукой по моим волосам.

- Ты хочешь отращивать косы? Шикарно.

Волосы и правда отросли. Теперь я мог собрать небольшой хвостик. Почему-то казалось, что мне идёт, они подчёркивали глаза.

- Заткнись, Уве! - сердито сказал я, пнул его в бок и засмеялся.

- Смейся себе на здоровье, но мне правда нравится, - Он задумчиво нахмурил брови. - Думаю, если у тебя будет светлый цвет волос, то ты точно будешь как...

- Гей, - со смехом перебил я.

Уве наклонил голову, словно старался вычислить, что я имел в виду на самом деле. Я смущённо отвернулся от пронзительного взгляда зелёных глаз и судорожно вздохнул.

- Я давно хотел тебе признаться,- тихо проговорил я, смотря в окно.

- Признаться?

Обернувшись, я вгляделся в его красивое лицо.

- Уве, прошу тебя, выслушай. Я хочу быть честным. Я... есть то, что... Слушай, я просто хочу рассказать тебе правду о себе. Без сомнения, это ещё всплывёт, поэтому я хотел сказать тебе сам.

Уве нахмурился:

- Слушаю.

Я видел, как его тело напряглось, и мне захотелось прикусить язык, но я вывалил всё сразу:

- Мне нравятся парни. Поэтому уроды Хаусвальд во всём правы... и... если ты... если тебе...

Я спрятал лицо в ладонях.

У кого-то громко зазвонил телефон. Где-то на дороге завыла полицейская сирена.

Между нами была тишина, только моё громкое дыхание.

- Роман...

Я не решался оторвать ладони от лица. Казалось бы, так просто. Только убери руки и посмотри в глаза - и всё. Посмотри - и прими его реакцию.

- Я не мог тебе рассказать. Никому не мог, - попытался я дать ответ на вопрос, который сейчас - знаю точно - крутился в его голове. - Прости.

Уве убрал мои руки от лица.

- Почему ты не сказал? Не понимаю. Мы же друзья.

Я чувствовал, как у меня тряслись губы. Меньше всего я хотел потерять единственного друга.

- Не знаю. До этого у меня не находилось слов. Прости.

Уве сделал серьёзное лицо.

- Какие-то ещё тайны, Роман Кайзер?

Я молчал, стараясь не думать о Михаэле, но чувствовал, как моё лицо заливает румянец. Мне нравился этот взрослый мужчина. Но не признаваться же ещё и в этом? Какого чёрта, Уве? Я рассказал тебе почти всё, что мог, - этого вполне достаточно.

Уве посмотрел в окно, а меня сразу захлестнуло чувство вины. Возможно, настоящие друзья так не поступают, но...

- Что бы ты ни собирался ещё мне открыть, в чём бы ещё признаться, - у тебя на всё про всё пять минут, мы почти приехали.

Он громко засмеялся и взъерошил мои волосы.

- Ничего не изменилось, Роман. Почти... - Уве пихнул меня. - Пошли, наша остановка.

По дороге к дому Михаэля Румменигге я прокручивал в голове наш разговор с Уве в автобусе. Я вдруг понял, что он совсем не был удивлён и его это ничуть не задело. Интересно, он когда-нибудь спросил бы меня об этом сам? И чем больше я думал об этом, тем радостнее мне становилось.

Район Зольн был шикарным уголком тишины и спокойствия. Идти до нужного дома оказалось далеко, и длинная дорога от остановки превратилась в удивительное путешествие в шик и богатство благодаря необыкновенным роскошным домам. На улицах почти никого не было, кроме рыжих пушистых белок, взбирающихся по деревьям на балконы особняков, чтобы обрадовать кого-нибудь из жильцов своим неожиданным появлением. Идя по Зольнерштрассе, я увидел даже замок.

Пока я брёл, в моей юной голове крутились разные мысли, навеянные моим откровением Уве. Например, мне нужно научиться нравиться. Конечно, причёска и одежда играют свою роль. Но как поддерживать первоначальное впечатление - кокетничать, флиртовать и строить глазки - я не знал. Я совершенно не представлял, как и у кого этому учиться, но одно было очевидно: если взрослый Михаэль мне нравился, мне надо было срочно что-то с собой делать. Интересно, есть ли курсы, где учат подростков очаровывать взрослых мужчин? Конечно, он опытный мужчина, который разбирается в сексе...

Я резко остановился, чувствуя, как разливается приятное возбуждение в паху.

- Черт! Ты дурак, Роман? Куда тебя уже понесло? - выругался я вслух.

Наконец-то... Я остановился и быстро свернул к нужному дому. Гравийная дорожка упиралась в кованые ворота, такие же большие и роскошные, как всё вокруг в этом районе. От ворот был виден белый одноэтажный особняк. Мне он показался необыкновенным и очаровательным, как и его хозяин.

Дверь открылась, и приятная пожилая экономка, забрав мою куртку и сумку, проводила меня в гостиную, где никого не было. Оставшись один, я поглядел на закрытые двери в правой части холла. Они были сделаны из какого-то тёмного дерева и богато украшены резьбой. Больше всего привлекли моё внимание диван внушительных размеров, несколько кресел и огромный мраморный камин.

- А вот и Роман, - раздалось за моей спиной.

Я обернулся, и, кажется, всё вокруг застыло, как на картинке. Я не знал, что испытывал сейчас, глядя на человека, стоявшего с бокалом вина в руке. Михаэль Румменигге при нашей первой встрече показался мне очень красивым, а сейчас он был головокружительно хорош. На нём были чёрные брюки и тёмно-синяя шёлковая рубашка. Тёмные волосы были аккуратно уложены назад, а лицо свежевыбрито. Рука, держащая бокал изящными пальцами пианиста с надетыми на них несколькими кольцами, заметно сжалась. Он быстро скользнул по мне взглядом - с головы до ног. В глубине этих синих глаз было что-то, что не давало мне отвести свой взгляд. Я не мог ни моргнуть, ни двинуться.

Но внутри у меня всё переворачивалось. Я ощущал, как колотится моё юное сердце, как быстро кровь бежит по венам.

- Что ты будешь пить? - спросил Михаэль. - Колу? Сок?

- Я не ребёнок, - ответил я натянуто.

Михаэль обезоруживающе улыбнулся.

- Конечно, нет, - сказал он миролюбиво. - Но дело не в этом. Ты несовершеннолетний.

Стиснув зубы, я заставил себя быть умнее. Мне было понятно, что с таким умным и породистым человеком вести себя как дурак не стоит, особенно, если мечтаешь понравиться ему.

- Колу, пожалуйста, - сказал я небрежно, будто она была по меньшей мере Château Montrose 1975 года.

Очарованным взглядом я смотрел, как Михаэль подошёл к мини-бару и достал оттуда бутылку колы. Создалось впечатление, что она чудесным образом попала в общество роскошных алкогольных напитков только из-за меня. Он налил колу в тонкий высокий стакан и, подойдя, протянул мне.

Я очень странно ощутил его близость. Мало того, что сердце и так учащённо билось, все мои чувства удивительным образом обострились. Меня никогда прежде не завораживал так другой человек. Он пах пряным, чувственным и сексуальным ароматом запретного.

Ни один человек после Михаэля Румменигге так и не смог вызвать у Романа Кайзера в душе такого ошеломительного, хрупкого, как крылья бабочки, но в то же время сильного, способного жить и не слабеть годами чувства несмотря на то, что человека, подарившего его, уже не существовало.

Я говорю про любовь.