2

Сидя на мягком диване, я оглядывал просторную приёмную, вдыхая безнадёжность, витавшую в воздухе, перемешанные затхлые запахи страха и надежды. Надежды не для меня...

Мой взгляд упал на молодого врача, который, вежливо кивнув мне, прошёл с папкой в кабинет напротив. Его лицо - я всегда отмечал внешность людей, словно записывал на внутреннюю плёнку, - было очень серьёзным.

Устало прикрыв глаза, я вспомнил то утро...

Красное небо, сжавшееся в комок от подступающего рассвета.

"Я буду называть тебя Имаго"

Михаэль в красном свитере, курящий в гостиной. Сигарета в его тонких пальцах и большая чашка кофе перед ним на столике. Все эти мелочи всплывали сейчас, как пузырьки со дна водоёма.

"Я буду называть тебя Имаго"

Красный закат. Красный свитер. Красный от крови пол.

"Я буду называть тебя Имаго"

Услышав звук открываемой двери, я заморгал и открыл глаза. Медсестра, которая находилась в положении, обратилась ко мне:

- Прошу вас, герр Кайзер.

Было без четверти десять утра, среда, в приёмной был только я. Ради моего посещения все визиты многочисленных пациентов были отменены.

- Благодарю, - мой голос прозвучал хрипло.

Глядя на её заметный живот, кожу с обесцвеченными участками от витилиго, я встал и, проходя мимо женщины, остановился. Несколько секунд я рассматривал её лицо, шею, волосы и медленно, покачав головой, с придыханием произнёс:

- Вы очень красивы. Очень.

Она смущённо отвела глаза и с мягкостью в голосе ответила:

- Спасибо, герр Кайзер.

Разве всё самое прекрасное на свете не заключено в беременной женщине?

Меня пленил её удивительный облик, лицо в целом, его черты и витилиго - всё выглядело необыкновенно гармонично. Это была одна из моих странностей: я любил людей с изюминкой...

- У вас опухоль головного мозга. Злокачественная.

Врач замер, отслеживая мою реакцию. Я внимательно оглядел мужчину. Он был немолод, лысоват, с широкой грудью и с руками, слишком длинными для его невысокого полноватого тела. И эти руки, сейчас держали в руках мой приговор.

- Продолжайте, - спокойно сказал я.

Нейрохирург перевёл дух, но всё же немного заёрзал на стуле.

- В самое ближайшее время вас надо прооперировать.

Я потёр пальцем ткань брюк и посмотрел ему прямо в глаза - серо-голубые, цвета хмурого неба. Мы сидели в светлом кабинете, в Университетской клинике Мюнхенского университета имени Людвига-Максимилиана, почти в центре города, и оттенок глаз доктора соответствовал погоде за окном.

Закинув ногу на ногу, я выудил из кармана портсигар и, понимая, что курить здесь нельзя, просто зажал его в руке. В этот миг я осознал, что всё это время задерживал дыхание. Незаметно нажав на точку между указательным и большим пальцем, я спросил:

- Вы лучший специалист в этой области?

- В Германии - безусловно.

Я кивнул.

- Назначьте операцию на конец ноября.

Врач нахмурился.

- Но до этого срока ещё три недели. Я хотел бы прооперировать вас как можно скорее. Лучше не тянуть, герр Кайзер.

- Это увеличит мои шансы на быстрое выздоровление?

- Речь, герр Кайзер, идёт о выживании... И операция тоже сопряжена с риском. Но в этом случае ваши шансы - пятьдесят на пятьдесят. В любом случае, я советовал бы поторопиться. Ваши головные боли могут усилиться.

Мой взгляд упал на анатомическую модель мозга с артериями и нервами в натуральную величину на столе хирурга. Какого чёрта всё заканчивается так глупо? Видимо, Михаэлю на том свете без меня невыносимо скучно. При этой мысли я слегка улыбнулся.

- Я ведь не умру в ближайшие три недели?

- Нет. Без операции у вас есть максимум год.

- Тогда пропишите мне что-нибудь против головной боли. Вы же можете?

Сочувствующий и снисходительный взгляд хирурга сказал всё: богатая знаменитость, у которой денег больше, чем здравого смысла. Я знаю этот грёбаный взгляд.

Только он ошибался. Очень сильно ошибался.

- Могу, - согласился он неохотно. - Но меня всё-таки беспокоит такая отсрочка.

- В ноябре у меня два спектакля "Ромео и Джульетта" и премьера "Данте", я не намерен их пропускать.

Мои слова повергли доктора в шок.

- Вы что, собираетесь выступать?!

- Ещё как.

Поднявшись и поправив кардиган, я протянул руку хирургу. Его рукопожатие было весьма твёрдым и уверенным. Что ж, это радует.

- Обязательно оповестите родных, герр Кайзер. Вам нужна будет поддержка друзей и семьи, - быстро проговорил он.

- У меня нет семьи, - спокойно сказал я и отвернулся.

Подойдя к двери, я открыл её.

- Моя болезнь - это моё личное дело. Пришлите мне все свои врачебные предписания и назначьте дату операции. До встречи через три недели, герр Ауэрманн.

Я сам не заметил, как оказался поблизости от своего любимого кафе, сев за маленький уютный столик на террасе, я заказал ристретто и булку с корицей, которую мне принесли ещё тёплой. Достав сигарету, я поплотнее намотал шарф. Конец октября выдался достаточно тёплым: кафе и рестораны до сих пор не убрали столики с террас, и не по сезону тёплая погода сбивала горожан с толку, которые не знали как одеваться. Некоторые ходили в одних свитерах и худи, а кто-то - в куртках. Но сейчас больше всех обращал внимание на себя я, потому что был единственным в кашемировом пальто, с плотно намотанным вокруг шеи шарфом и солнцезащитных очках.

Кофе оказался очень крепким и вкусным. Отпив глоток, я почувствовал, как по телу разливается тепло. Последние годы я постоянно мёрз. С того самого момента, как осознал, что Михаэля больше нет.

Я смотрел на многолюдный Риндермаркт, во рту стоял вкус булки и обжигающего крепкого кофе, а в голове плавно текли воспоминания. Череда воспоминаний, которые то появлялись, то исчезали из фокуса, как картина импрессиониста или нечёткий кадр чёрно-белого кино. Они теперь сопровождали меня постоянно, как и появившаяся головная боль.

Затянувшись, я выпустил дым концентрическими кругами и наблюдал, как кольца рассеиваются в воздухе. Я не питал никаких иллюзий, когда дело касалось смерти. Мне надо избавиться от страха и обуздать гнев. Разве не так я поступал, любя Михаэля?

Зажав сигарету в губах, я снял солнцезащитные очки и, не торопясь убирать их обратно в футляр, улыбнулся. Роман жил сейчас мгновением. Я целиком и полностью отдался прошлому. Все мои чувства воскресли, всё моё существо было открыто этим ощущениям. Почему жизнь знакомит нас с теми людьми, кто уничтожает и меняет нас, а мы продолжаем их любить? После этих знакомств люди становятся такими, какими им суждено быть. Мне было суждено стать Имаго.

16 лет назад

Я родился в небогатой семье, в которой всегда присутствовало ощущение зыбкости своего положения. И что такое нужда я хорошо знал. Я рос и видел, как мой отец вкалывал на работе, пытаясь хоть как-то нас обеспечить. У него был крохотный "русский" магазин, и он каждый день выходил на работу, даже если плохо себя чувствовал.

Роман Кайзер - сын человека, который был несчастлив. Я это понял, когда вырос, когда, оглядываясь назад на пройденный отцом путь, в какой-то момент осознал, что никогда не видел счастья в его глазах. Жизнь не переставала его разочаровывать, сын не переставал его разочаровывать. Наши отношения с ним складывались тяжело. У нас был разный резус-характер. Я всегда пытался ему противостоять во всём. Мне всегда казалось, что рядом со мной был сильный человек, с которым я чувствовал себя в безопасности и под надёжной защитой. Только когда я подрос, я понял, что на деле он оказался не таким уж и сильным. Так что моё убеждение продлилось совсем недолго - до его повторного брака. Одним словом, мы были очень разными людьми, и мне так и не удалось научиться любить его.

Оказавшись на пороге своего дома, я почувствовал, как от волнения свело живот. Стоило мне войти в гостиную, и атмосфера в ней тотчас же стала напряжённой, словно своим появлением я внёс диссонанс, испортил идеальную картинку. Поднять глаза я не осмелился, зная, что гнев отца ещё не утих. К счастью, моё появление осталось незамеченным.

Глубоко вздохнув, я проскользнул мимо и медленно прошёл по коридору, а оттуда в свою комнату.

Бросив сумку в угол, я оглядел пованивающую плесенью комнату, которая в принципе была моей, но ни имела ко мне никакого отношения: у стены стояла небольшая кровать с неподходящим к ней слишком большим покрывалом, возле кровати - письменный стол и старый стул. Вдоль другой стены - большой книжный шкаф с четырьмя рядами полок, забитый моими книгами. Вся эта мебель уже сменила несколько домов. Никаких постеров на стенах с любимыми певцами или актерами. Никаких признаков, что здесь жил подросток.

Мне было слышно, как отец с Евой засмеялись. Звук для этого дома очень непривычный, даже необычный, поэтому я замер на несколько секунд. У этой женщины был приятный голос, но он не делал её хорошей матерью, поэтому я никогда её так не называл. Да, у неё бывали вспышки доброты ко мне и даже заботливости, хотя она совсем не добрая и не заботливая. И эти моменты тоже были пропитаны наигранностью и фальшью. Ева Патитц была не только дерьмовой мачехой, но и дерьмовой актрисой.

Я лёг на кровать и попробовал сосредоточиться на домашнем задании. Пульсирующая боль в плече тут же восстановила в памяти ту безобразную сцену с отцом, и меня сразу же стал наполнять гнев. Я сжал кулак. Никого в моём окружении не заставляли заниматься балетом. В Швабинг-Фрайманне всех мальчиков и даже девочек водили в секции футбола, потому что близость стадиона "Альянц Арена" и наличие огромного количества молодёжных команд от девяти до девятнадцати лет делала этот спорт самым массовым. Я вполне мог бы стать футболистом. Может, выбери я футбол, и жизнь у меня была бы спокойной и добропопядочной. Вот только отец, в общем-то, выбора мне не предоставил. Однако мне понравилось. Когда я первый раз вошёл в балетный класс, мне было пять лет, и я сразу всем этим проникся. В отличие от большинства детей, устраивающих истерики и, в конечном счёте, бросающих тяжёлые занятия, меня не приходилось уговаривать и заставлять насильно встать к станку. Как раз наоборот, меня от него отрывали. Балет - это нереальная нагрузка. Он гораздо сложнее спорта. У профессионального спортсмена важные соревнования - это Олимпийские игры, и то три раза в жизни. У артиста балета каждый спектакль - это Олимпиада. И высшие показатели надо выдать каждый раз. А если ты стал знаменит, тем более. Я всегда знал, что если хочу добиться чего-то серьёзного, то будут жёсткие условия.

Мой первый преподаватель был прекрасным: преданный своему делу, сторонник лучшей методики преподавания Вагановой, строгий и умеющий воодушевить. И, что самое важное для меня: мотивировал всегда меня он, а не отец. В конечном счёте, балет стал для меня всем. Всем, что запустило последующие события моей жизни.

Сейчас в моей комнате царила тишина. Единственный шум, раздававшийся время от времени, свидетельствовал о моей недавно приобретённой привычке переписываться с Уве по телефону.

"Роман, ты обязан пойти со мной завтра на матч".

Здесь от меня ничего не зависело. У меня не было ни времени, ни возможности для развлечений. Я должен был через день стоять у станка, ходить в класс, много часов репетировать. Уве не понимал такие вещи. В его глазах я жил ненормальной жизнью, но на самом деле ему очень нравилось иметь такого необычного друга. А мой отец был нацелен на то, чтобы из Международной балетной школы я поступил в Академию балета Высшей школы музыки и театра и получил государственный диплом. Поэтому я усердно готовился к конкурсным турам. Мои долгие прогулки назло отцу в "Олимпии" и катание в метро на этой неделе вместе с походом в кино слишком дорого мне обошлись.

"Не могу. После занятий у меня семинар".

"Что за семинар?"

"О методах работы различных режиссёров, о характере театров и прочая хренотень".

"И правда, хренотень".

Я немного подумал, а потом быстро напечатал:

"Ты знаешь, как добраться в Зольн?"

"Знаю. От нас на поезде по S20 или автобусом. Что ты забыл в богатеньком районе?"

Я лёг на спину, зажал одеяло между ног и упёрся взглядом в потолок.

Моя встреча с незнакомцем стала ключом от запретного ящика. И она собрала в моей голове целый букет странных ощущений. Мы проговорили с ним около двух часов, гуляя по Риндермаркту. Я был увлечён всем, что он мне говорил. Если быть точным, я был ошеломлён Михаэлем.

"Там живёт мой друг. Я иду к нему в гости".

Завтра после занятий я договорился прийти к Михаэлю домой и послушать его игру на фортепиано. Можно сказать, что я нагло напросился.

Я мечтательно закрыл глаза. Завтра будет уже другой день. День, который я с нетерпением ждал. Перекатившись на бок, я охнул от боли в плече.

"Из твоих?"

Уве имел в виду парней, посещающих балетный класс. Мысленно представив взрослого тридцатилетнего Михаэля, его зачёсанные назад тёмные волосы, тёмно-синие глаза и ироничную высокомерную полуулыбку, я покраснел и решил солгать. И этим было всё сказано. Достаточно того, что я рассказал другу о том, что отец меня наказал. И вообще, меньше знаешь, лучше спишь. Поэтому я принял решение и отправил ответ:

"Ага".

Уве, конечно, не купился, так как врун из меня никакой. Или он просто знал, что я не общаюсь ни с кем, кроме него.

"Ты меня обманываешь. Это всё не из-за уродов Хаусвальд?"

"Нет, не волнуйся".

Было приятно и даже немного забавно знать, как Уве переживал за меня. Ведь он всегда стремился оказаться рядом, и результат всегда был в его пользу в стычках с ними. Уве Лендорф был семнадцатилетним капитаном и полузащитником школьной футбольной команды. С ним были шутки плохи.

Но я тоже не рос тихоней. Мне хватало агрессии, причём всегда и во всём, чтобы себя защитить. Я бы не выжил в злобном коллективе и среди значимых фигур в театре. Грубость, дерзость, борзость и бесстыдство составляли половину моего характера. Это был хорошо сшитый по фигуре костюм, который удобно рос вместе со мной, скрывая внутри достаточно ранимого и беззащитного ребёнка.

В своей жизни я проглотил достаточно оскорблений. Самое большое их количество пришлось на юные годы. Но в Романе Кайзере недаром текла кровь великой нации. Это первое. Высокомерным я был от рождения. Это второе. Зная, что оба этих утверждения верны, я постоянно становился изгоем и мишенью для подобных братьям Хаусвальд, которые хотели моего публичного унижения и признания ненормальности, даже не дожидаясь серьёзных мер, таких как избиение за углом школы после уроков. Они не так уж и ошибались. Я, четырнадцатилетний, уже тогда знал, что моя ненормальность и есть основная причина и следствие того, каким я был и есть. Мою ненормальность можно было рассматривать и как часть гениальности. Именно эта необычность и непохожесть на других, своеобразная пикантность моей личности привлекла Михаэля.