2

В шесть утра я уже был в душе. Завтрак. Прогулка с Мило и, наконец, субботняя уборка. Я любил убираться, отпускать мысли и не думать в этот момент ни о чём, но сейчас, наводя порядок, я был слишком раздражён, чтобы получить обычное удовольствие от этого процесса, слишком взбудоражен вчерашней встречей с новым соседом. И особенно тем, что в какой-то момент рассматривал его как сексуальный объект.

Случайно подняв голову, я увидел своё отражение в большом зеркале в прихожей - одной из немногих вещей, привезённых мной когда-то из Нюрнберга, - и, словно не веря своим глазам, подошёл ближе.

Впервые с тех пор, как умер Маттео, я оценивающе взглянул на себя. Как сильно я изменился! В зеркале отражался стройный мужчина в спортивных штанах, широкие плечи которого не скрывала домашняя футболка. Вьющиеся чёрные волосы были коротко подстрижены, потому что так стало намного проще и удобнее.

Пришлось признать, что этот мужчина ничего общего с прежним Флорианом Штютцле не имел. Год назад я был плотнее, почти полным, всегда с тщательно уложенными волосами и одетый в один из бесконечных костюмов. Тот Флориан никогда бы не позволил себе такую стрижку. А уж появиться на работе в джинсах карго и свитшоте - тем более.

Ухаживая за Маттео, работая, я терял калории, которые раньше так легко набирал. Волосы, которые имели приличную длину, в жертву удобству и отсутствию времени ухаживать за ними превратились в короткое милитари. Сильно похудев, я уже привык мало есть в течение дня, что по сравнению с моим прошлым ежедневным рационом можно было считать лёгким перекусом.

Я грустно выдохнул, вспомнив реакцию родных, когда позвонил в Нюрнберг и спокойно сказал им, что у Маттео в ночь на мой день рождения остановилось сердце и завтра пройдут его похороны.

- Господи Иисусе! Умер?! - воскликнул отец. В его голосе прозвучал ужас. - Бодо! Бодо! Маттео умер! - я услышал громкий всхлип отца, и в трубке раздался взволнованный голос брата: - Флориан... мы... немедленно приедем... Как ты мог не позвонить нам сразу?! Как?!

- Мы давно так решили, Бодо, - тихо, но твёрдо сказал я. - Только я буду его хоронить.

Видимо, что-то в моей чересчур уж спокойной реакции заставило родных сильно испугаться.

Измученный раком организм Маттео давно сдавал позиции, одну за другой проигрывая ему в неравном бою. Маттео надоело бороться. Надоело настолько, что, глядя на меня с грустной улыбкой в глазах, он стал часто говорить мне:

- По-ему ты всё е-ё юб-ишь е-ня? - в голосе Маттео была такая мука, словно эти слова резали его ножом.

Я не был уверен, что моё лицо не выражало того дикого горя, что переполняло меня, потому что я так и не смог научиться носить выражение спокойствия на лице. Мои чувства то и дело прорывались слезами на волю, но я старался, чтобы это было не в присутствии моего любимого.

- Ми-ый, да-ай ты абу-дешь ву-чить Би-аП...

Мышцы нёба и языка ещё больше атрофировались, чем несколько месяцев назад, сделав его речь ещё хуже, но я всё равно прекрасно его понимал.

- Забуду? - улыбался я. - Даже не мечтай, дурачок.

БиПАП теперь использовался и во время дневного сна, обеспечивая необходимую вентиляцию лёгких, а ещё каких-то пять месяцев назад я надевал маску на его худое лицо только лишь на ночь. В то время я снова стал спать в нашей спальне, но на диване, потому что большую двухспальную кровать заменила медицинская, очень дорогая, но необходимая полулежачему больному. Я сделал это, потому что стал бояться, что, крепко заснув, я не услышу из гостиной сигнал тревоги БиПАП, если во время сна маска открепится. Но я почти не спал ночами, а уж крепко и подавно, потому что страшно устал физически в последние месяцы его жизни. Даже помощник, с которым я его оставлял, уезжая на работу, не мог облегчить моё состояние.

Почти каждый день я начинал выжатым, опустошённым и невыспавшимся. Одно принятие душа, переодевание и завтрак, который я вводил в его желудок, выматывало меня настолько, что по пути на работу я ощущал себя марафонцем, уже пришедшим к финишу, а на деле впереди только предстоял не менее трудный день с ВИЧ-положительными DAH. Работа с которыми давно перестала приносить мне удовлетворение. Я чувствовал, как хроническое состояние стресса порождает во мне цинизм и отстранённость к клиентам ВИЧ-сервиса, понемногу заполняя меня раздражением. Я устал от их похожих одна на другую историй, от того, что многие из этих людей сами привели себя к этой ситуации, в то время как Маттео ничем не заслужил такой страшной участи.

Первая чашка кофе и мой завтрак отныне были на работе. Нужды моего Маттео теперь всегда удовлетворялись в первую очередь. Я не должен был злиться на него из-за этого, но всё равно иногда наедине с собой я сердился за то, что он заболел, но потом ужасно стыдился своих мыслей.

Я вытер руки дезинфицирующими салфетками, обернулся и увидел, как Маттео тяжело опирался на подушки, слегка виновато улыбаясь. Пристально посмотрев в его светло-зелёные глаза, выглядевшие тускло, напрочь теперь лишённые привычного внутреннего света, я выдавил мазь на пальцы и, протянув руку к его лицу, стал нежно втирать её в раздражённую от маски кожу. Маттео следил за моим уставшим взглядом, всё ещё надеясь услышать ответ на свой вопрос.

Взяв в руки маску, я накрыл его рот и нос.

- Потому что ты - всё, что у меня есть.

Невесомое поглаживание худой груди, лёгкий поцелуй в тыльную сторону ладони и тяжёлое ощущение безысходности в воздухе дополнили мой ответ, словно усиливая гнетущее состояние. Словно мы были в комнате, из которой нет выхода. Бесконечные стены, окружавшие со всех сторон, потолок, потерявшийся где-то в серой дымке, и пол, уходивший вдаль и растворившийся в пространстве. Эта счастливая комната, когда-то наполненная любовью и страстью двоих людей, стала тесной клеткой и бескрайней пустотой одного из них...

Повернув голову, я робко бросил взгляд на фотографию на стене в гостиной, сделанную в Австрии, в Бад-Гаштайн, четыре года назад в наш совместный отпуск с Маттео, где вся моя жизнь остановилась как на стоп-кадре. Тёмно-синий свитер, в который я был тогда одет, показался мне на фоне осенней листвы фиолетовым. Отсюда он был похож на цвет винограда или баклажана...

Чёрт, это бред! Резко отвернувшись, я огляделся в поисках ещё одного пакета для вещей.

Я почти перестал носить деловую одежду, в которой раньше ощущал себя комфортно. Больше никаких галстуков, пиджаков и ненужных мне оксфордов и дерби. Я открыл для себя удобные кроссовки, слипоны и топсайдеры.

Набивая третий пакет для контейнера сбора одежды нуждающимся, я поразился, сколько накопил барахла. Одежду Маттео я считал неприкосновенной, аккуратно сложенная и развешенная, она занимала всё те же места в шкафах и комодах. Перебирать её, носить, гладить нежно руками и вдыхать сохранившийся запах духов Маттео было моим единственным утешением в последний год. Это давало приятное ощущение его присутствия рядом.

Итак, вещи были разложены и рассортированы. Остались лишь ненужные мелочи вроде ремней, шапок, запонок и прочих безделушек. Теперь нужно было отнести мои старые вещи к ближайшему супермаркету и опустить в контейнер.

День прошёл как в тумане. Всё утро я разбирался с вещами, потом наводил порядок в спальне, отмывал ванную, гладил бельё, чтобы хоть как-то убить время.

Поужинав, я выпил кофе, чтобы взбодриться, и решил переодеться, перед тем как выйти из дома. Так, на всякий случай. Мне же придётся идти мимо дома новенького Маттео. Я скривился от того, как отвратительно это прозвучало в моей голове. Правда, непонятно, почему я был так взволнован и почему мне захотелось произвести впечатление на этого чокнутого лысого парня?

Накинув ветровку, я сунул ноги в кроссовки и, прихватив пакеты, вышел из дома.

Погода была дерьмовая, сырая и прохладная, под стать моему настроению. Я вспомнил о больном щенке, которого в своё время притащил домой с улицы в такую погоду - маленького, несчастного, одинокого, - и внезапно испытал прилив гордости за то, что, взяв щенка в наш дом, помог превратиться ему в прекрасного пса.

- Ты мой красавчик... - я ласково потрепал Мило по голове, пристёгивая поводок.

- Как я могу догадаться, это не мне, - раздался приятный мужской голос за моей спиной.

Я обернулся и увидел вчерашнего странного соседа, облокотившегося на мой облезлый забор.

Лысый что, флиртует со мной? Или дразнит?

- Не вам.

- Дайте-ка я угадаю, что вы хотите сделать с этими пакетами. У меня два варианта: либо вы хотите их просто выбросить, либо несёте в "Нетто". Так куда?

Мои глаза заскользили по его телу, осматривая высокие грубые тёмно-бордовые мартинсы с разноцветными шнурками и узкие чёрные скинни, обтягивающие ноги. Мускулистое тело скрывал расстёгнутый чёрный бомбер, под которым виднелась чёрная майка и несколько цепочек на крупной шее. Крутой прикид. Наконец мой взгляд достиг его лица, и во мне начало просыпаться любопытство, я решился задать встречный вопрос:

- Значит, вы недавно переехали в Фельдкирхен?

- Да, - он переступил с ноги на ногу и засунул здоровую руку в карман. - Можно и так сказать.

- Ну что ж, вы не прогадали. У нас очень даже неплохо, вы поживёте здесь подольше и никуда больше переезжать не захотите.

Я прошел по асфальтированной дорожке мимо, давая понять, что закончил наш разговор.

- Всё может быть, - легко отозвался Маттео и зашагал рядом. - В таких вопросах никогда нельзя знать наверняка. Пожалуй, в этот раз было слишком много знаков.

Последовало неловкое молчание, я покраснел, но делать нечего, у меня правда не было желания его слушать.

- Мне надо идти, - быстро произнёс я и, чеканя шаг, пошёл в сторону проезжей части.

- Я пойду с вами. Исходя из вашей обычной манеры смываться от меня, у меня не больше пяти минут.

Мне не хотелось, чтобы этот парень тащился за мной, но тот всё равно продолжал бодро идти рядом.

Я искоса глянул на него. Наши взгляды встретились.

- Пяти минут для чего?

- О'кей, Флориан, постойте. Я точно был не прав, - улыбаясь, Маттео неожиданно протянул ко мне бионическую руку с непонятно откуда взявшимся в ней фиолетовым шариком, как какой-то долбаный фокусник.

Я резко остановился, у меня перехватило дыхание, наблюдая за тем, как лысый улыбался, но его улыбка не коснулась светло-зелёных глаз, она просто немного смягчила лицо, сделав этого мистера Пропера неотразимым.

- Это что, извинение?

- Нет. Это шарик. Можно задать вам вопрос, Флориан? - лысый ещё раз широко улыбнулся, блеснув превосходными зубами.

Грубо взяв из его руки шарик, я запихнул его поглубже в карман и пошёл дальше.

- Смотря какой.

- Вы всегда такой хмурый?

Я нахмурился и ответил:

- Глупый вопрос. Я не хмурый.

- Когда я приблизился к вам, ваш фиолетовый стал подозрительно хмуро-фиолетовым.

Маттео хихикнул. Хихикнул так сильно, что это перешло в смех, а потом он остановился прям на дороге, хлопнул себя по ноге и сложился пополам от заразительного хохота.

Да ёб твою мать! Он дебил? Но обиднее всего, что этот лысый - красивый дебил. Несмотря на всё это, я невольно растянул губы в улыбке.

Я поглядел на продолжающего хохотать парня. Его щёки порозовели, он даже пару раз хрюкнул от смеха, чем вызвал у меня новую улыбку.

Закатив глаза, я провёл рукой по своим коротким чёрным волосам и дёрнул этого мудака за рукав бомбера, пока встречная машина не лишила его ещё какой-нибудь части тела.

- Я не в настроении слушать ваш бред, герр Бакхауз, - как можно серьёзнее произнёс я. - И чтобы вы ни сказали, мне это неинтересно.

- Герр Бакхауз? Отлично, тогда можно стрельнуть у вас сигаретку, герр Штютцле?

- Я не курю.

- Хорошая новость. Но вы курите.

Видит бог, я сейчас...

- Вы, видимо, забыли кое о чём.

- О чём?

- Первый раз вы попробовали выкурить сигарету в девять лет, стащив её у своего старшего брата. Сигареты назывались Gitanes.После трёх затяжек ваша голова закружилась, и вы заблевали пол на балконе. С тех пор вы не курите французские сигареты.

Сначала я засмеялся, вспомнив этот случай, а потом уже удивился, но тут же успокоился. То же мне новость! В мою юность не один я пострадал от французской табачной продукции. А этот парень ненамного младше меня или ровесник.

- Ерунда.

Я остановился возле контейнера и, взявшись за ручку, потянул её на себя, собираясь положить внутрь один из пакетов.

- Стойте, Фло... герр Штютцле!

У меня сдавило горло от его резкого тона.

- Что?

- У вас там остались фотографии.

- Какие фотографии?

- Грязные и непристойные.

- А?

- А может, романтические, в стиле Рамуальдаса Ракаускаса. Не очень вижу.

Я едва не начал сильно нервничать, но удержался, чтобы не доставлять этому шарлатану удовольствия. Вместо этого я спокойно опустил пакет назад и равнодушно оглядел соседа, притворяясь, что мне всё равно. Чёрт! Но раз я притворялся, значит, мне было не так уж и всё равно.

- И где же эти фотографии?

- Я ошибся. Их там нет, - Маттео улыбнулся и опустил взгляд на асфальт.

- Это становится скучно, герр Бакхауз.

- Я вас утомляю?

- Честно говоря, да! - ответил я и зашвырнул пакет в контейнер, потом потянулся за другим.

Лысый смешно постучал бионическим пальцем по подбородку, изображая задумчивость. Он выдержал мой насмешливый взгляд и через несколько секунд, широко улыбаясь, торжественно объявил:

- Здесь.

- Что здесь?

- Фотографии. Они в этом пакете. Не в том.

- Чушь какая! И вообще, вы в своём уме?

- Ну да, - задумчиво кивнул он. - Хотя... мы сейчас не обо мне говорим, отрезал он. - Две фотографии Polaroid в заднем кармане синих джинсов, которые теперь вам не идут, потому что у вас худые икры, но, скорее всего, из-за пятна от машинного масла над правым коленом.

Мне было досадно это слышать, я был уверен, что худые икры - это вовсе не недостаток, особенно если совсем недавно они не были таковыми.

Я скрипнул зубами и зашуршал пакетом, выискивая свои джинсы. Почему-то меня не удивило, что они оказались там и что в них же две фотографии, сделанные на современный полароид в позапрошлое Рождество.

Держа мятые снимки в руке, я поднял взгляд на не моего Маттео.

- Как вы это узнали, герр Бакхауз? - строго спросил я.

- Вчера был особый случай.

- Какой?

Он улыбнулся и нервно потрогал серьгу-крестик в ухе.

- Это экзотический оттенок, и я вижу его впервые. Мне ужасно хочется... Можно?

Я не успел понять, для чего он спрашивал разрешения, так как его здоровая рука сжала мою, держащую фотографии. От этого прикосновения у меня по позвоночнику пробежала сильная дрожь. Его большая ладонь была удивительно тёплой, почти горячей.

Поначалу он никак не отреагировал, но я видел, что мыслями Маттео был далеко, где угодно, только не здесь. На его лице отразилась непонятная мне эмоция. Весёлое выражение, которым его лицо лучилось только что, теперь исчезло. Глаза смотрели холодно и уже не были приятного светло-зелёного оттенка, как молодая листва, они бесстрастно смотрели сквозь меня.

Смущённый его реакцией, я попытался убрать свою руку из-под его ладони, но не смог. Я не знал, что делать, и после паузы, слишком продолжительной, чтобы казаться приличной, парень сам резко отнял свою ладонь.

- Фиолетовый - цвет твоего горя, Флориан.