Глава 11.

Он погребён под толщей воды, настолько огромной, что сквозь нее не пробивается ни единый луч света. Изредка до него доносятся приглушённые голоса, даже чей-то сдерживаемый всхлип, однажды темнота отступает настолько, что он отчётливо слышит чужой старческий голос:

— Физически мистер Грейвз в полном порядке, несколько укрепляющих зелий быстро поднимут его на ноги. Но душевно… Я не могу ничего обещать, госпожа Президент.

— Вы отвечаете за него головой и своим местом! — жестко выговаривает женский голос, в котором отчётливо проскальзывают истерические нотки.

Чересчур громкие слова отдают нестерпимой болью в висках, он хочет укрыться от них, сбежать обратно в подступающую со всех сторон тьму. И вода утягивает его вниз, туда, где замогильно тихо и спокойно. Он любуется мелькающим круговоротом золотых искр, похожих на диковинных рыбок, пытается подплыть к ним ближе, но что-то неумолимо тянет его прочь, — туда, где брезжит еле различимый тусклый огонек, который становится все больше и ярче, пока не превращается в горящую на столе лампу. Ее света не хватает, чтобы прогнать затаившиеся по углам тени, но он все равно морщится, смаргивая слезы с привыкших к темноте глаз, и осознает, что у него есть собственное тело.

— Персиваль? — склоняется над ним смуглая женщина.

Ее кожа того серого оттенка, который означает бледность, из-под мудрёного головного убора выбиваются светлые пряди, и голос кажется смутно знакомым. Пересохшее горло слушается плохо, он хрипло выдыхает:

— Кто?

Женщина ахает и оседает на стоящий за спиной стул. В ее глазах неподдельный ужас, губы некрасиво кривятся в скорбной гримасе, как у человека, не привыкшего к подобным эмоциям. Он чувствует себя виноватым, словно не оправдал ожиданий, хочет сказать, что ему жаль, но он правда не знает никого с таким именем. Но теперь, когда лицо женщины больше не заслоняет все вокруг, он вдруг понимает, что в комнате они не одни.

По другую сторону кровати на таком же жестком неудобном стуле сидит высокая девушка от которой волнами исходят напряжение и скорбь, такие сильные, что кажется, что их можно потрогать руками. Морщинки в уголках обрамлённых веснушками губ выглядят настолько неправильно, что он хочет привстать, чтобы коснуться и разгладить их пальцами, но выходит только поднять руку.

Девушка хватает протянутую ладонь, аккуратно оглаживает края повязки, тянущейся до локтя, тихо, но уверенно произносит:

— Все хорошо.

От звука её голоса внутри все наполняется нежностью и трепетом, в голове всплывает имя:

— Лили.

Женщина давит удивленный возглас, зажимая рот ладонью, смотрит на них широко раскрытыми глазами, но это абсолютно неважно, потому что Лили наклоняется ближе, прижимает её ладонь к его груди и ласково спрашивает:

— Помнишь что-то ещё?

Он отчего-то знает, что Лили не уйдет, даже если не получится вытащить из заполненной пустотой головы ни одного воспоминания. Он нащупывает в собственном сознании белую завесу, надавливает на нее, хотя даже простое касание отдается болью, и торопливо шепчет:

— Ты ненавидишь мои шелковые простыни, жалуешься, что они скользкие и холодные. И твой нюхлер, — он морщится, в виски словно ввинчиваются раскаленные гвозди, — скрутил все дверные ручки в нашем доме. И я…

— Хватит, — Лили гладит прохладными пальцами его лицо, умоляя замолчать.

Он с трудом прижимается щекой к ладони Лили, почти беззвучно выдыхает:

— Люблю тебя.

Лили выглядит такой обескураженной и удивлённой, словно никто раньше не говорил ей ничего подобного. Но это абсолютно невозможно, он точно знает, ведь Лили удивительная, другой такой нет. Он хочет сказать ей об этом, но в ушах шумит, взгляд застилает красная пелена, и из последних сил ему удается вытолкнуть из сведённого судорогой горла жалкую просьбу:

— Не уходи.

— Не уйду, — обещает Лили, прижимая его ладонь к губам, целуя зажившие порезы на пальцах, там, где их не закрывает повязка.

Он проваливается в уже знакомую толщу воды, где нет ничего, даже боли, но не находит облегчения. Ведь снаружи, рядом с кроватью, сидит Лили, и любая пытка становится несерьёзной в сравнении с невозможностью увидеть, прикоснуться хотя бы рукой. Он тянется вверх, но вместо света впереди возникает молочный туман, окружающий сознание со всех сторон. Ожидая возвращение знакомой боли, он ныряет в белоснежное ничто, барахтается в нем, и, наконец, находит путь обратно.

Вздохнув полной грудью, Грейвз открывает глаза. Сквозь плотно закрытые шторы пробивается свет, значит, он провалялся в беспамятстве как минимум ночь. Палата ему знакома — в ней же он приходил в себя после прошлого общения с Грин-де-вальдом. На бок давит что-то теплое, Грейвз поворачивает голову и видит спящую Лили , устроившая скрещенные руки на краю кровати. Её встрёпанная макушка упирается Грейвзу под ребра, отчего немного неудобно, но одновременно тепло и приятно. Рядом с Лили, к удивлению Грейвза, сидит Тина. Она торопливо и, несомненно, неряшливо строчит что-то, держа папку на весу одной рукой. В горле саднит, словно Грейвз долго кричал, хотя он уверен, что не тешил самолюбие Грин-де-вальда подобной слабостью.

— Мисс Голдштейн, — вместо слов выходит надсадный хрип.

Тина резко вскакивает, отбрасывает папку на край кровати и склоняется к Грейвзу. Она выглядит так, словно не отдыхала целую вечность, а не одну ночь.

— Мистер Грейвз, сэр, — шепчет Тина с каким-то затаённым страхом в глазах.

— Я прекрасно знаю собственное имя, — огрызается Грейвз, сознавая, как неловко выглядит перед собственной подчинённой. — Воды.

Тина бросает быстрый взгляд на Лили, достает палочку и шепчет над ней заглушающее заклятие. Теперь Грейвз чувствует себя ещё и глупо от того, что сам не додумался до этого. Он принимает стакан воды и даже позволяет Тине придержать его поверх своей дрожащей руки, пока жадно пьет.

— Сэр, — Тина ставит стакан на тумбочку, мнется на месте, но все-таки осторожно спрашивает, — вы помните, кто вы?

— Мисс Голдштейн, я никогда не жаловался на память, — выговаривает Грейвз, но, по изменившемуся лицу Тины, понимает, что все не так просто. — Сколько прошло времени?

— Восемь дней, — она подбирается, выпрямляет спину, кропотливо сообщает факты, будто Грейвз как всегда пригласил ее в кабинет для того, чтобы узнать о продвижении очередного дела, — Судя по нашим данным, Грин-де-вальд вернулся в Европу. К тому времени, как госпожа Президент послала авроров в ваш дом, его там не было. Сэр, вы…

— Продолжайте, мисс Голдштейн, — торопит Грейвз, — предпочту узнать новости от вас, а не выслушивать причитания колдомедиков.

— Они… — Тина косится на спящую Лили , — ничего не обещали. Госпожа Президент рвала и метала, но никто не был уверен, что вы очнётесь…

— В своем уме, вы хотите сказать, — безжалостно заканчивает за нее Грейвз.

— Да, — Тина низко опускает голову, мнет в пальцах рукав пиджака, — особенно после того, как вы проснулись в ночь нападения и не… Простите, сэр, тогда рядом с вами были только госпожа Президент и Лили. Я лишь знаю, что она очень испугалась. За вас, сэр.

Грейвз хмурится, но не может вспомнить ничего, что было после нападения Грин-де-вальда. Его не волнует, что он мог сказать Пиквери, но бесконечно беспокоит Лили. Грейвз боится, что не только напугал её, как говорит Тина, но и невольно причинил боль своими словами, которых даже не помнит. Но Лили здесь, все ещё рядом, а, значит, Грейвз не сказал ничего непоправимого.

— Прогуляйтесь час, потом сообщите колдомедикам, — просит Грейвз, опуская руку на затянутое рубашкой плечо Лили.

— Да, сэр, — Тина отвратительно-понимающе кивает, снимает заглушающее заклятие и, подхватив папку, выходит за дверь.

Грейвз ведёт пальцами по шее Лили, очерчивает позвонки и улыбается, когда та встряхивает головой как потревоженный пёс.

— Доброе утро, — Грейвз бросает ещё один взгляд на окно, уточняет: — Скорее всего, уже «добрый день».

От звука его голоса Лили подскакивает так резко, что Грейвз едва успевает отдёрнуть руку. Они молча смотрят друг на друга: Лили жадно вглядывается в его лицо, а Грейвз с сожалением отмечает покрасневшие от недосыпа глаза. Он плохо умеет утешать и ещё отвратительнее успокаивает, но честно пытается, задавая вопрос, который, как кажется Грейвзу, должен дать понять, что с ним все в порядке.

— Как твои питомцы?

— Едят, спят, иногда ссорятся. Нюхлер перетащил к себе все твои запонки, — Лили отвечает монотонно, слегка заторможено.

       Грейвз собирается сесть, схватить Лили за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы та отмерла, перестав напоминать куклу, которую дёргают за верёвочки. Но Лили успевает первой: она коротко вздыхает, вцепляется в больничную пижаму Грейвза и, пряча лицо на его плече, глухо произносит:

— Никогда больше так не делай, Персиваль.

— Я постараюсь, — обещает Грейвз, стискивая ладони на талии Лили, — если Пиквери не уволит меня.

— С какой стати? — Лили поднимает голову, касается губами заросшей щетиной щеки.

— Мисс Голдштейн сообщила, что я уже приходил в себя. И судя по ее реакции, сказал что-то не то, — Грейвз затаскивает Лили к себе на узкую больничную кровать, прижимает так близко, что не вздохнуть, — хотя мисс Голдштейн соврала, что ничего не знает.

Лили возится под боком, устраиваясь на краю, опирается о подушку рядом с головой Грейвза и наклоняется к самому лицу, почти касаясь губами кончика носа:

— Ты рассказал, что я ненавижу твои шелковые простыни, а нюхлер стащил все дверные ручки в нашем доме, — Лили смеётся над обескураженным видом Грейвза, — зато Пиквери больше не пыталась выгнать меня отсюда. Но я правда не говорила ничего Тине.

— Серафина будет припоминать мне это очень и очень долго, — сокрушается Грейвз, но Лили не даёт ему возможности отвлечься от себя.

Они целуются неспешно и излишне осторожно, будто впервые. Лили очерчивает контур сухих потрескавшихся губ Грейвза, раздвигает их языком, пробует на вкус, пока Грейвз, не сдержавшись, не рычит, нетерпеливо перехватывая инициативу. Утверждая свое право на Лили, напоминая им обоим, что они вместе, рядом, и у них обязательно все будет хорошо.

— Все хорошо, — повторяет Грейвз вслух, отрываясь от губ Лили, чтобы немедленно запечатлеть поцелуй на её подбородке.

Лили дёргается, словно Грейвз сказал что-то не то, упирается лбом в его лоб, смотрит открыто и до боли беззащитно:

— Я не уйду, — она колеблется, не договаривает, но Грейвз не торопит, видя на её лице такую необычную нерешительность.

Будто Лилия Блэк, которая знает обо всех магических существах на свете, встретила на своем пути совершенно новую, неизучённую тварь, и теперь не знает, как совладать с ней. Грейвз хочет сказать, что это лишнее, он давно и бесповоротно приручен, но Лили прячет глаза, утыкается носом ему в шею, долго и рвано выдыхает.

— Не говори, — просит Грейвз, зарываясь пальцами в шоколад макушку.

Лили мотает головой, ластится об его руку и, наконец, медленно произносит, так что Грейвз ощущает, как Блэк буквально пробует каждое слово на вкус:

— Мне кажется… я тоже.

Грейвз не отвечает, тянет Лили на себя, почти укладывая сверху (Откуда только силы взялись, Персиваль?), беспорядочно целует в лицо, шею, гладит по спине, пока та не расслабляется в его объятиях. Они слушают дыхание друг друга, и Грейвзу абсолютно точно плевать, что там могла слышать Пиквери. И пусть она хоть решит выгнать его из МАКУСА за неподобающее поведение и неверные приоритеты, но от своих слов Грейвз не отступится. И обязательно найдет в себе смелость сказать Лили ещё раз. Так, чтобы запомнили они оба.

Закрывая глаза, Грейвз вдыхает родной запах меда и солнца, сцепляет пальцы на талии Лили, чтобы он точно никуда не вздумала уйти, и засыпает здоровым сном без кошмаров и непроглядной толщи воды.

Так что пришедшим вместе с Тиной колдомедикам остаётся лишь посетовать на неуёмный нрав Главы департамента защиты магического правопорядка, да отослать сообщение госпоже Президенту. С тактичным советом не тревожить мистера Грейвза до утра.

—————1779 слов