Глава 3. Нарушенные границы

К началу этого этапа его жизни внешняя биография уже могла обмануть невнимательного наблюдателя. Со стороны все еще виделся молодой человек позднесоветской эпохи, прошедший через типичный набор конфликтов своего поколения: неприятие официоза, увлечение западной музыкой, участие в неформальной среде, болезненный разрыв с учебной нормой, поиски свободы, тоска по иной жизни. Но за этой, на первый взгляд, узнаваемой траекторией скрывалось нечто более тревожное. Если раньше внутренний разлом лишь намечался — между застенчивым мальчиком и придуманной фигурой исключительного, между жаждой принятия и презрением к обществу, — то теперь он начал приобретать уже не только психологическую, но и поведенческую форму. Именно здесь особенно отчетливо становится видна опасная закономерность: внутренняя нестабильность начинает искать не только идеологическое или эстетическое оправдание, но и химическую поддержку.

То, что в предыдущий период еще могло выглядеть как атмосферный фон субкультуры, теперь постепенно становится частью самого способа жить. Не просто компания, где «так принято», не просто эпизодические опыты, не просто подростковое желание нарушить запрет. Возникает другая логика — использовать вещества как средство регулировки собственного внутреннего хаоса. К этому времени в биографии Александра уже можно зафиксировать переломные годы. В материалах, связанных с поздней реконструкцией его жизни, особое значение отводится периоду девятого класса, то есть рубежу конца 1960-х — начала 1970-х, когда новый одноклассник, известный в воспоминаниях как Толя Вайнберг или Толя-Виннету (это имя фигурирует в автобиографической книге «Моя Америка»), вводит его в мир хипповой среды и, шире, иной социальной реальности. Этот эпизод важен не только потому, что оттуда начинается круг новых знакомств. Важнее другое: именно тогда подростковая травма непринятости впервые получает среду, где риск, неустойчивость и девиация не осуждаются, а романтизируются.

Внешне это выглядело как освобождение. Внутренне — как снятие ограничителей. Если в детстве Дворкин искал формы символической компенсации — книги, фантазии, роль, необычное самоописание, — то теперь компенсация становится телесной и химической. Алкоголь, таблетки, ингалянты, наркотические вещества входят в окружение не как маргинальный случай, а как часть культурного кода. В материалах 1979 года, в интервью, записанном уже после эмиграции в США, он говорит о московской хипповой среде с интонацией человека, для которого наркотический быт давно стал не сенсацией, а изученной повседневностью. Из этого разговора видно, что он знал не только общий фон, но и конкретные каналы, виды веществ, способы их получения, практики употребления и тюремно-психиатрическую цену такого образа жизни.

И здесь возникает одно из первых серьезных нарушений границы: между участником среды и ее наблюдателем. Дворкин в разных текстах часто занимает выгодную позицию двойного свидетельства. С одной стороны, он будто бы внутри круга: знает людей, практики, маршруты, логику компаний, типы поведения. С другой — как будто чуть отступает в сторону и смотрит аналитически. Такая позиция создает ощущение дистанции, иногда даже моральной. Но чем подробнее читаешь его ранние и поздние свидетельства, тем явственнее становится: дистанция была далеко не всегда реальной. Очень многое он знал не как исследователь, а как человек, включенный в опыт.

Это особенно видно в материалах, восходящих к книге Аркадия Ровнера «Калалацы». Этот текст, впервые опубликованный в 1980 году, а затем вышедший в Москве в 1990-м, опирался на устные рассказы молодого Александра Дворкина; в книге он выведен под именем Костя Лопухов. Именно здесь встречается подробное, почти техническое описание среды, в которой психоактивные вещества употребляются не стихийно, а иерархически, стадийно, как будто речь идет о целой школе посвящения. Сначала одни препараты, потом другие; затем переход к более «серьезным» веществам; потом комбинации; потом знание того, что с чем сочетается, что дает «тупость», что — «чистый» эффект, что опасно, а что «красиво». Это язык уже не внешнего свидетеля, а человека, давно погруженного в тему.

Нарушение границ здесь двойное. Во-первых, стирается граница между телом и сознанием: химическое вмешательство перестает восприниматься как эксцесс и становится нормой внутренней настройки. Во-вторых, исчезает граница между жизнью и экспериментом: собственная психика начинает восприниматься как пространство проб, проверок, усилений, обрывов, отключений.

Особенно важно, что вещества в этой среде употребляются не только ради эйфории. Они работают как ответ на несколько разных дефицитов сразу. Алкоголь — чтобы погасить тревогу, снять стыд, раскрепоститься в компании, размягчить внутренний надзор. Таблетки — чтобы не чувствовать, провалиться, замедлиться или, наоборот, вырваться из вязкой реальности. Сильные вещества — чтобы перейти границу обыденного состояния, испытать власть над телом, временем, страхом. Для личности с нарастающим внутренним разладом это почти идеальная ловушка. Химическая среда обещает не удовольствие, а временную пересборку личности.

К началу 1970-х это начинает сопровождаться все более заметными поведенческими сдвигами. В медицинских документах, относящихся к 1973–1977 годам, отражено наблюдение психоневрологического диспансера: конфликты с матерью, снижение интереса к учебе, апатия, тревога, уходы из дома, истерические срывы, демонстративное самоповреждение, употребление алкоголя и лекарственных средств не по назначению.

В одном из фрагментов отмечено, что он сам сообщал матери о приеме седуксена ради «приятного отключения». Это важная деталь, потому что здесь зависимость проявляется уже не как средовой фон, а как личный способ обращаться с психикой — выключать, оглушать, смещать состояние, когда реальность становится невыносимой. Надо сказать прямо: психоактивное поведение в его случае не было отделимо от структуры личности. Это не история о хорошем молодом человеке, которого просто «испортило окружение». Наоборот, окружение оказалось привлекательным именно потому, что оно совпало с его внутренней потребностью. Ранимая, самолюбивая, расщепленная личность, не справляющаяся со стыдом, злостью и ощущением неполноценности, почти неизбежно тянется к среде, где можно легально разрушать внутренние тормоза.

В середине 1970-х эта тенденция усугубляется. После поступления в Московский государственный педагогический институт он довольно быстро перестает удерживаться в учебной рамке. Пары пропускаются, преподаватели вызывают раздражение, студенческая среда не становится местом нормальной интеграции. По материалам, позднее цитируемым в статье о ретроспективном анализе, его основные социальные связи все отчетливее концентрируются не вокруг учебы, а вокруг тех, кто разделяет тот же образ жизни: алкоголь, вещества, тусовки, уход от нормативного существования. Институт для него — уже не площадка будущего, а всего лишь еще одна структура, которую нужно пережить, обмануть или использовать.

На этом фоне особенно тревожно выглядит расширение его осведомленности о фармакологии веществ. В текстах, связанных с его юностью, встречаются не просто упоминания об употреблении, а подробные сведения о свойствах препаратов, их комбинациях, побочных эффектах, рисках, дозировочной логике, переходах от одной группы веществ к другой. В «Калалацы» речь идет о целой внутренней лестнице среды: димедрол, седуксен, эуноктин, ноксирон, барбитураты, циклодол, кодеин, затем более тяжелые опиатные формы и различные комбинации. Даже если допустить художественное преувеличение текста, сама плотность этого знания говорит о включенности в субкультуру, где подобная информация циркулировала на уровне почти ремесленного навыка.

Позднее, уже в интервью 1979 года, эта картина подтверждается иначе — разговором о том, что московские хиппи в конце концов оказались тесно связаны с тяжелой наркотической зависимостью, психиатрическими больницами и деградацией. Он говорит об этом как человек, знающий явление изнутри. В одном месте он фактически признает, что в СССР «постоянно был под кайфом», а в Америке — уже нет, потому что там меньше свободного времени. Эта фраза коротка, но разрушительна по смыслу. Она переводит разговор из области слухов в область прямого признания опыта. Именно здесь возникает следующее нарушение границы: между бунтом и зависимостью. Подростковый и юношеский протест любит прикрывать зависимость высокими словами. Свобода. Выход из лжи. Настоящая жизнь. Экзистенциальная честность. Но на определенном этапе эта риторика перестает быть даже самообманом и становится ширмой для чистой потребности в дозе, в отключении, в изменении состояния. Сам Дворкин в поздних воспоминаниях признает, что наркотики разъедали среду, разрушали дружбы, подталкивали к воровству, сделкам, предательству и приводили к смертям от передозировок. Это уже не романтика свободы, а классическая картина токсической среды.

И все же для его личной истории важно не только то, что среда была токсичной, а то, как именно она легла на его характер. В документах и воспоминаниях все чаще проступают странности поведения, которые нельзя свести лишь к молодежному эпатажу. Речь идет о сочетании эмоциональной лабильности, демонстративных жестов, резких переходов от апатии к возбуждению, тревожно-депрессивных состояний, самоповреждения, лживости, ухода от прямого контакта и одновременно тяги к эффектному самопредъявлению. В диспансерной картине это выражено медицински сухо: сниженный фон настроения, трудность сосредоточения, раздражение по отношению к ровесникам, одиночество, слабость, склонность к аффективным срывам. Но за этим сухим языком угадывается человек, чья психика все хуже выдерживает собственную внутреннюю нагрузку. Это и есть первые девиации, которые особенно важны для нашей книги. Не потому, что они делают из юноши преступника по факту, а потому что показывают: границы нормы он начинает переступать не эпизодически, а системно. Сначала во внешнем облике. Затем в социальной роли. Затем в отношении к учебе и труду. Затем в употреблении веществ. Затем в способах обращения с собственным телом и психикой. Девиация перестает быть событием и становится стилем существования.

Сюда же относится и его специфическое отношение к психиатрическому пространству. Из интервью 1979 года ясно, что он как минимум однажды пошел в психиатрическую систему сознательно, чтобы избежать армии, а затем попадал туда и в других обстоятельствах. В этом сюжете настораживает не только сама госпитализация, но и способ ее внутреннего использования. Для многих людей психиатрическая клиника — предельный знак слабости, страдания, распада. Для него она постепенно становится еще и элементом тактики, способом выпадения из обычного порядка, своего рода серой зоной между наказанием и освобождением. Когда человек начинает инструментально обращаться с собственным психическим неблагополучием, это уже не просто болезнь — это разрушение границы между страданием и стратегией.

Особенно характерен эпизод с порезом руки после конфликта с милицией. По его более позднему рассказу, когда его избивали, у него при себе было лезвие, и он вскрыл себе запястье. В таком жесте могут соединяться разные мотивы: паника, отчаяние, демонстративность, попытка вырваться из ситуации, привычка к аффективной самодеструкции. Но в любом случае это свидетельствует о крайне опасной структуре реагирования. Вместо того чтобы выдерживать давление или искать выход в языке, он идет через тело, через кровь, через резкий жест. Это не просто невроз. Это ранний признак сломанной системы внутренних ограничителей.

Отдельную тревогу вызывает то, как нарастает разрыв между социальным лицом и скрытым образом жизни. Наружу он может выглядеть как умный, начитанный, яркий, неудобный молодой человек, почти интеллектуальный нонконформист. Внутри же его реальность все теснее связана с алкоголем, препаратами, психодиспансером, дезадаптацией, ложью и средой, в которой нормализуются крайние формы поведения. Так начинает складываться двойная биография — публично романтическая, внутренне все более разрушенная. Эту двойственность особенно хорошо чувствуют люди, наблюдающие человека не по документам, а вживую: коллеги, знакомые, более молодые собеседники, а позднее — студенты. В материалах, на которых строится эта книга, есть указание, что в последующие годы некоторые окружающие замечали в нем странную смесь внешней собранности и внутренней напряженности, избирательность контактов, резкую перемену состояний, склонность к контролю и специфическую закрытость при кажущейся открытости. Эти свидетельства фиксируются уже как элементы ретроспективного анализа, но их зерно уходит именно сюда, в раннюю молодость. Человек учится держать внешний рисунок, не устраняя внутреннего распада. Полисубстантная зависимость — это не просто употребление «многого сразу». Это особый тип отношения к себе, когда психика перестает различать средства и начинает поглощать все, что обещает быстрый эффект. Алкоголь, транквилизаторы, снотворные, коррекционные препараты, ингалянты, опиаты — каждое из этих веществ работает по-разному, но вместе они создают одну и ту же антропологию: человек больше не живет в своем естественном состоянии, он постоянно перенастраивает себя химически. А тот, кто теряет базовую верность собственному состоянию, легко теряет и другие формы границ.

Пожалуй, именно это и есть центральная тема данной главы. Нарушенные границы — не только про вещества. Они про постепенную привычку жить так, как будто никакая внутренняя линия не обязательна. Можно быть одним дома, другим на улице, третьим в компании, четвертым в диспансере, пятым в автобиографической памяти. Можно менять степень сознания. Можно менять степень ответственности. Можно менять форму правды. Все это поначалу кажется свободой. Но со временем становится образом существования, в котором реальность больше не воспринимается как твердая. И тут особенно важно вернуться к его раннему интеллектуальному самочувствию. Он не был бездумным человеком, не был примитивным наркоманом улицы, не был просто спивающимся юнцом. Напротив, он много наблюдал, запоминал, формулировал, собирал впечатления, создавал вокруг себя нарратив. Именно поэтому его зависимость особенно значима. Интеллект в таком случае не противостоит разрушению, а обслуживает его, дает ему язык, оправдание, стиль, историческую рамку, почти философскую подсветку. Вещество перестает быть просто веществом — оно становится частью легенды о человеке, который живет «по ту сторону» обычной жизни.

Но легенда всегда берет плату. Уже в середине 1970-х он все отчетливее оказывается в зоне институционального краха: проблемы с учебой, конфликт с системой образования, наблюдение у психиатров, нестабильная работа, уходы в маргинальный образ жизни. Его начинают определять не достижения, а нарушения. Не результаты, а срывы. Не вклад, а тревожный след, который он оставляет в разных структурах. И чем больше он уходит в этот режим, тем сильнее нуждается в следующей дозе подтверждения собственной исключительности.

Впереди будет новый этап — работа в медицинской среде, новые формы доступа к телесной уязвимости другого человека, новые пространства наблюдения за страданием и смертью, новая сборка собственной роли. Но чтобы понять, почему это окажется для него столь значимым, нужно было увидеть нынешний этап целиком. Здесь, в нарушенных границах молодой жизни, уже заложено почти все: зависимость как регуляция хаоса, девиация как стиль, внешняя роль как прикрытие, внутренний разлад как постоянный фон, а главное — постепенная утрата чувства меры. Потому что мера — это всегда внутренняя граница. А когда границы размываются слишком рано и слишком последовательно, человек начинает жить так, будто любой следующий переход допустим. И, возможно, именно с этого момента его история перестает быть просто биографией трудного молодого человека и начинает превращаться в историю гораздо более темную — историю человека, для которого выход за черту перестал быть исключением и сделался способом существования.