Глава 4. Порог разрушения

Недостаточно говорить о трудной юности, о московской неформальной среде, о протесте против советской серости, о рок-музыке, длинных волосах, бегстве от коллективной нормы и химических способах не чувствовать внутреннего надлома. Все это по-прежнему оставалось частью картины, но уже не исчерпывало ее. Потому что наступал этап, когда разрушение перестает быть фоном и начинает становиться методом. Именно это делает середину и вторую половину 1970-х годов особенно важными для понимания дальнейшей судьбы Александра Дворкина. Речь пойдет не только об инцидентах и конфликтах, которых в его жизни к тому времени было уже достаточно, но и о той внутренней технике, благодаря которой хаотическая, уязвимая и местами саморазрушительная биография начинает превращаться в управляемый рассказ. Рассказ, где многое признается, но не все называется; где драматизм остается, но вина размывается; где боль выставляется напоказ, но причинно-следственные связи прячутся в тень. В каком-то смысле это уже начало зрелой стратегии.

После института и на фоне психоневрологического наблюдения его жизнь входит в режим нервной неустойчивости, где каждое столкновение с внешним миром становится одновременно и угрозой, и материалом для внутреннего мифа. Александра исключают из учебного заведения в 1975 году, и позднее он сам будет вспоминать это как идеологический конфликт, как свидетельство несовместимости его убеждений с тем, что ожидалось от будущего советского преподавателя. Формально это звучит как история о нонконформисте, вытолкнутом системой. И в каком-то смысле так оно и было. Но за этим объяснением остается другой слой — к тому моменту он уже систематически выпадал из учебной и социальной структуры: пропускал занятия, конфликтовал с преподавателями, тяготел к маргинальной среде, был связан с веществами, состоял под наблюдением.

Важный признак порога разрушения — когда человек больше не может удерживать жизненную форму, но продолжает называть это только внешним конфликтом с миром. Именно это постепенно проступает в его биографии. Он все чаще описывает давление среды, но все реже задерживается на собственной роли в эскалации. Он охотно говорит о преследовании, но менее охотно — о том, как именно шаг за шагом разрушал собственную устойчивость. Он подчеркивает свою несводимость к советскому шаблону, но обходит тот факт, что его жизнь становилась не просто независимой, а все менее управляемой. Это не значит, что внешнее давление было выдумано. Оно было реальным. Его задерживали. Его проверяли. Его стригли насильно. Им интересовались органы. Он жил в эпоху, когда даже внешняя несхожесть могла быть прочитана как угроза. Но правда о внешнем насилии не отменяет правды о внутреннем распаде. И в случае с Дворкиным эти два процесса уже так тесно переплелись, что одно стало подпитывать другое. Давление системы усиливало его позу исключенности. А его все более деструктивное поведение, в свою очередь, провоцировало новые столкновения.

Особенно показателен здесь эпизод с милицейским насилием и порезом запястья, о котором он рассказывает в интервью 1979 года. По его словам, его задержали за то, что он не работал, начали бить, и тогда он лезвием порезал себе руку. Впоследствии этот эпизод был встроен в биографию как доказательство жестокости советской действительности. И он действительно таков. Напомню, на более глубоком уровне мы видим еще нечто: в момент крайнего давления человек не пытается выйти через переговоры, не выдерживает ситуацию, а переводит конфликт в телесную драму крови и самоповреждения. Такой жест нельзя понимать упрощенно. Это не только отчаяние. Это и демонстративность, и паническое самоспасение, и форма перехвата контроля над сценой. Когда он вскрывает себе запястье, он радикально меняет конфигурацию происходящего. Насилие остается, но теперь центр сцены — его тело, его кровь, его жест, его решение. Даже в момент уязвимости он инстинктивно пытается снова стать режиссером ситуации. Это очень характерный признак. Вообще к этому времени в его поведении все заметнее одно свойство: он не переносит положения пассивного объекта слишком долго. Любое унижение либо перерабатывается в нарциссическую легенду, либо взрывается истерическим, демонстративным, резким действием.

В медицинских записях этого периода есть эпизоды, когда на фоне семейных конфликтов он кричит, плачет, падает на пол, принимает лекарства, режет руку, звонит знакомой, прощается, а затем может сесть обедать. Если читать только фабулу, это выглядит как хаос. Но психологически здесь видно другое: разрушение уже стало способом сообщения о себе, способом возвращать внимание, задавать тон, создавать вокруг своего состояния особую драматическую гравитацию, быть в центре ситуации. Дом в этот период окончательно перестает быть местом восстановления. Напряжение с матерью растет. Ее неодобрение его друзей, образа жизни, привычек, внешности, зависимостей усиливает разрыв, но не останавливает его. Он уже слишком далеко ушел в ту версию себя, где любое требование вернуться воспринимается как покушение на самость. При этом именно у матери, у семьи, у домашнего пространства он все еще берет ресурсы — деньги, крышу, терпение, эмоциональную подушку. Это классическое противоречие зависимой и нарциссически уязвимой личности: нуждаться в тех, кого внутренне обвиняешь в собственном несчастье. Он уже умеет мыслить против мира, но еще не умеет жить без мира.

Все большее место в его жизни занимает психиатрическая система. Здесь снова важна двойственность. С одной стороны, реальные симптомы: перепады настроения, тревога, депрессивные состояния, усталость, эмоциональная нестабильность, аффективные срывы, жалобы на пустоту, тяжесть, бессилие, трудность сосредоточения, раздражение по отношению к людям и одиночество. Позднее в материалах фигурируют диагнозы, характерные для тогдашнего советского психиатрического языка: циклотимия, патологическое развитие личности, психофизический инфантилизм. Современный читатель должен понимать, что эти формулировки принадлежат эпохе и своей системе описания, но они все равно указывают на главное: внутреннее состояние уже тогда воспринималось врачами как устойчиво неблагополучное.

С другой стороны, Дворкин и сам начинает использовать этот неблагополучный статус. Из интервью следует, что одно из ранних обращений в психиатрическую структуру было сознательной попыткой избежать армии. То есть болезнь и уязвимость становятся не только фактом, но и инструментом. Это невероятно важный сдвиг. Потому что с этого момента граница между подлинным страданием и стратегическим использованием страдания начинает стираться. А человек, который привыкает жить в этой размытой зоне, приобретает особую гибкость в обращении с правдой. Он может быть внешне искренним — и одновременно расчетливым. Может страдать — и тут же использовать страдание как аргумент. Может говорить правду — но так, чтобы она работала только на его версию себя. В этом смысле утаивание фактов не всегда означает прямую ложь; иногда это искусство расставить акценты так, чтобы правда не вывела к главному. Именно так он все чаще действует в собственном рассказе о себе.

В позднейших книгах, особенно в «Моей Америке», заметно, как ранняя жизнь перерабатывается в повествование о духовном поиске, сопротивлении лжи, стремлении к свободе, поиске смысла, медленном движении к Богу. Все это в книге действительно есть. И в этом нет оснований сомневаться. Но если держать рядом интервью 1979 года, медицинские записи, ранние воспоминания, легшие в основу «Калалацы», возникает ощущение, что одна и та же жизнь рассказывается с разной степенью жесткости к себе. В более раннем материале больше резкости, больше телесной грязи, больше наркопрактик, больше внутренней неустроенности. В более позднем — больше композиции, смыслов, духовной перспективы, оправдывающего порядка. Это естественно для любого мемуариста. Человек всегда редактирует прошлое. Но в его случае эта редактура особенно показательна, потому что она становится частью биографического метода. Он не столько вспоминает себя, сколько выстраивает того, кем это прошлое должно было привести его стать. Именно поэтому конфликты и инциденты в его повествовании часто остаются, а вот самые тяжелые причинные связки смещаются на периферию. Он может признать зависимую среду, признать ужас тех лет, признать собственную потерянность — но при этом все равно незаметно ставит себя в центр как фигуру более осмысленную, более наблюдающую, более духовно потенциальную, чем окружающие.

Это и есть защита секретов высшего уровня — не молчание, а контролируемое признание. В середине 1970-х одной из форм его существования становится в буквальном смысле бродяжничество. В советской системе это имело особый статус: неустроенный, уклоняющийся от работы, шатающийся человек воспринимался не как романтический странник, а как социально подозрительный элемент. В поздней книге Александр называет часть этих перемещений автостопом, поездками, дорогой «опытом». В интервью и в более ранних пластах биографии проступает и другое слово — фактическое бездомное скольжение по жизни, существование на границе между свободой и паразитарностью. Он то работает, то уходит, то исчезает, то возвращается, то живет в Москве, то едет в другие города, то держится на знакомых, то на уличной сметке. Именно в этой фазе особенно заметно выгорание — не то современное офисное выгорание, о котором любят говорить в психологических блогах, а экзистенциальное выгорание человека, который исчерпал протест как источник энергии, но не нашел новой опоры. Уже недостаточно быть против. Уже не хватает одной только внешней несхожести. Уже и вещества перестают открывать, а чаще всего только истощают. Уже субкультурный круг не выглядит чистым братством. Он распадается на зависимых, на тех, кто ищет дозу, на тех, кто предает, крадет, исчезает, ломается, попадает в психушки, умирает.

Поздний Дворкин об этом скажет почти напрямую: наркотики отравили среду, разрушили дружбы, сделали каждого озабоченным только собственной следующей порцией забвения. Это признание особенно важно. Потому что за ним стоит не только социальный вывод, но и скрытая исповедь: идеализированная среда свободы к концу пути оказалась средой распада. В таком состоянии человек либо ищет новую вертикаль, либо начинает тонуть быстрее. Но переход к вертикали почти никогда не происходит напрямую. Перед ним обычно лежит зона крайнего внутреннего истощения, когда прежняя биография уже не работает, а новая еще не найдена. Именно в этой зоне и возникает острое желание не дать правде всплыть наружу — потому что наружу может всплыть не просто отдельный стыдный факт, а целая картина несостоявшейся жизни.

Можно предположить, что именно в этот период он особенно интенсивно учится внутренней самозащите. Не в смысле конспирации, а в смысле психологической техники выживания. Нужно удерживать образ себя, иначе все рассыплется. Нужно объяснять себе и другим, что за хаосом есть логика. Нужно сделать так, чтобы каждая неудача оказывалась частью пути, а не просто неудачей. Нужно превратить свое неблагополучие в пролог, а не в приговор. Так из проживаемой катастрофы начинает строиться будущая исповедальная драматургия. Но, прежде чем она сложится окончательно, в жизни появляется еще одна зона особой тревоги — работа в медицинской среде. Уже после ухода из института Дворкин какое-то время связан с больницами: сначала как рентгенолаборант, затем как санитар. Формально это можно прочитать как попытку зацепиться за труд, найти дело, вернуться в социальную ткань. И отчасти так оно и было. Но психологически значение этого эпизода гораздо глубже. Больница — это пространство, где человек постоянно сталкивается с телесной уязвимостью, страданием, болью, пределом, страхом смерти, беспомощностью других. Для сломанной, зависимой, тревожной, но одновременно самолюбивой личности такое пространство может быть одновременно и отталкивающим, и притягательным.

Вспоминая позднее эту работу, он подчеркивает, что старался облегчать участь больных, делал простые вещи по совести, видел человеческое страдание близко, переживал смерти пациентов. Это, несомненно, часть правды. Но и здесь чувствуется уже знакомый стиль: рассказ организован так, чтобы на передний план вышел его гуманизм, его восприимчивость, его роль человека, который оказался рядом с пределом жизни и отнесся к нему неравнодушно. И это опять-таки очень характерно. Даже самые темные, истощенные и сомнительные зоны собственной биографии он инстинктивно стремится пересобрать так, чтобы в них остался центр морального самооправдания. Здесь мы не имеем права приписывать ему то, что не установлено фактами. Но имеем право заметить другое: к этому времени у Александра уже сформировалось редкое сочетание качеств — зависимый опыт, знакомство с психофармакологией среды, жизнь среди людей с тяжелыми психическими и поведенческими отклонениями, опыт работы в больнице, эмоциональная нестабильность, умение существовать в двойных регистрах и нарастающая потребность в управлении собственной версией реальности. Даже если смотреть на все это только биографически, без каких-либо крайних выводов, видно: он подошел к порогу, за которым человек либо пересобирается, либо окончательно закрепляется в деструктивной множественности. Порог разрушения — это не момент одного решающего события. Это стадия, когда уже слишком многое повреждено, но еще недостаточно осмыслено. Когда внешняя биография усеяна инцидентами, но внутренний рассказ о себе все еще пытается удержать целостность. Когда факты угрожают всплыть, но человек уже научился работать с ними как с материалом. Когда выгорание доходит до той точки, где прежняя роль больше не спасает, но правда о себе все еще невыносима.

В этот период Дворкин живет так, будто одновременно тонет и пишет сценарий собственного спасения. Возможно, именно поэтому столь многие эпизоды его жизни кажутся сдвоенными. Скандал — и тут же легенда о нем. Больница — и сразу моральное объяснение. Психиатрия — и стратегия. Бродяжничество — и романтическая дорога. Зависимость — и почти культурная антропология среды. Унижение — и героизация собственной непохожести. Срыв — и эстетизация глубины. Все это выглядит как богатая, сложная, необычная молодость. Но на самом деле за этим просматривается более жесткий сюжет: человек, который слишком долго жил на разрушении границ, оказался вынужден строить из обломков не жизнь, а версию жизни. И все же именно здесь, у самой кромки внутреннего распада, обычно и начинает рождаться следующий поворот. Не потому, что боль автоматически очищает. И не потому, что человек обязательно честно признает, до чего дошел. Иногда наоборот: новый этап начинается как еще более искусная форма переработки прошлого. Как новый язык, новая среда, новая миссия, новое оправдание, новый свет, падающий на старые тени. Так будет и здесь. Потому что дальше начнется не просто другой период биографии. Дальше начнется переделка хаоса в призвание и чем больше в прошлом останется недосказанного, скрытого, невыносимого и умело перераспределенного по разным версиям себя, тем сильнее будет соблазн окончательно переплавить прошлое в судьбу. А это всегда опасный момент. Потому что человек, научившийся защищать свои секреты не молчанием, а красивой композицией, однажды может сам поверить, что рассказ о его жизни и есть вся правда о ней.