Глава 20

Вечером, когда город загорелся миллионами огней, я получила первый отчёт. Лука Витали, как и предполагалось, проводил время в дорогом клубе. Фотографии, сделанные скрытой камерой, показывали его за столиком с бокалом шампанского и белым порошком на зеркале. Рядом с ним была девушка, дочь одного из городских судей. Идеально.

Я изучала снимки, строя в голове план, когда двери кабинета распахнулись с такой силой, что я почувствовала вибрацию в ногах. Вошел Андрес, а за ним куча охраны.

— Оставьте, все в порядке, — отдала приказ я.

Парень выглядел растерянным и неуместным в этом мрачном, роскошном интерьере. Его глаза, широкие от тревоги, мгновенно нашли меня.

— Ракель, боже, что с тобой? — Он сделал шаг вперёд, и его взгляд скользнул по моему бледному лицу, по аккуратной, но заметной повязке на шее, скрывавшей синяки. — Я... Кассандра говорила всякие гадости, но я не верил. Потом ты исчезла. Что происходит?

Паника, острая и леденящая, сжала мне горло. Он видел, он здесь и всё знает. Сердце заколотилось, угрожая сорвать неглубокий ритм моего дыхания. Это была катастрофа для него.

— Ты не должен был приходить, — мои слова прозвучали резче, чем я планировала. — Уходи, Андрес, сейчас же, и забудь, что видел меня.

— Я не могу просто уйти! — в его голосе прозвучала непривычная твердость. Он подошёл ближе, и я увидела в его глазах не просто любопытство, а решимость. Глупую, самоубийственную решимость. — Ты в беде, это видно. Этот человек, Дэмиан, он тебя держит против твоей воли? Я могу помочь, могу пойти в полицию.

— Нет! — Я вскочила, и чёрная пелена поплыла перед глазами от резкой боли в боку, но я схватилась за край стола, чтобы не упасть. — Ты ничего не понимаешь. Если ты произнесёшь его имя вслух, если сделаешь один неверный шаг, тебя не станет. Ты исчезнешь, и никто даже не вспомнит твоего лица. Ради всего святого, просто уходи и живи своей жизнью.

Но он не слушал. Он видел только жертву, нуждающуюся в спасении. Он протянул руку, чтобы коснуться моей, и в этот момент дверь кабинета снова открылась.

В проёме, заполняя его собой, стоял Дэмиан. Он не издал ни звука, но атмосфера в комнате изменилась мгновенно, словно давление перед ударом молнии. Его взгляд, холодный и безжалостный, как дуло пистолета, перешёл с моего испуганного лица на Андреса, на его протянутую руку, задержавшись на этом жесте с такой сосредоточенной яростью, что воздух, казалось, затрещал.

— Кажется, у нас гость, — произнёс Дэмиан тихим, бархатным голосом, от которого по спине пробежали ледяные мурашки. Он вошёл плавно и бесшумно, и его движение было настолько уверенным, что Андрес инстинктивно отступил на шаг. — И, судя по всему, очень личный гость. Не представишься?

Он подошёл ко мне, не глядя на парня, словно того и вовсе не существовало, и положил руку мне на плечо. Его пальцы впились в кожу сквозь тонкую ткань футболки, не больно, но с такой однозначной силой, что стало понятно, что это не жест поддержки, а метка. Я почувствовала, как всё внутри меня сжалось.

Андрес побледнел, но не отступил. Храбрый, самоубийственный глупец.

— Я друг Ракель.

— О, как мило. — Дэмиан наконец перевел взгляд на парня, и в его синих глазах вспыхнул холодный, опасный огонь. Он улыбнулся, и эта улыбка была хуже любой угрозы. — Но, боюсь, твой визит неуместен. Видишь ли, моя девушка неважно себя чувствует. Она восстанавливается после несчастного случая, и ей нужен покой.

Слово девушка прозвучало как пощечина. Андрес побледнел, его глаза метнулись от лица Дэмиана к моему, ища подтверждения или опровержения. Он видел только каменную маску, которую я с отчаянием пыталась удержать на месте.

— Твоя... — Андрес не закончил, потому что смотрел на руку Дэмиана на моем плече.

И тогда Дэмиан совершил то, от чего у меня похолодела кровь. Не сводя с Андреса ледяного взгляда, он наклонился ко мне, медленно, театрально, словно каждое движение было рассчитано на то, чтобы причинить максимальную боль. Его губы коснулись моих не в порыве страсти, а в демонстрации безраздельного права собственности. Поцелуй был твердым, властным, продолжительным. В нем не было ни капли нежности, только ядовитая смесь ревности, злости и желания унизить нас обоих, меня за то, что у меня оказался друг, а его за саму попытку приблизиться ко мне.

Я замерла, чувствуя, как по щекам катятся предательские горячие слезы бессилия и стыда. Он оторвался, скривил губы в презрительной усмешке и мягко, почти ласково смахнул слезу большим пальцем, не отрывая глаз от Андреса.

— Видишь? Она очень ранима, и сейчас все ее время и внимание принадлежат мне. Так что, если ты действительно ее друг, оставишь нас в покое, навсегда.

Андрес стоял словно парализованный, на его лице бушевала буря из шока, боли и нарастающего ужаса. Он посмотрел на меня в последний раз, и в его взгляде уже не было рыцарской решимости. Там была жалость, а это было невыносимее всего.

— Прости, — прошептал он сорвавшимся голосом. — Я просто хотел помочь.

Он развернулся и почти выбежал из кабинета, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.

Тишина, которая воцарилась после его ухода, была оглушительной. Дэмиан убрал руку с моего плеча, и я почувствовала, как на коже остается жгучий след. Он медленно обошел меня и сел на край стола, приняв позу полного, расслабленного владычества.

— Друг, — проговорил он наконец, растягивая слово, и в его голосе закипела сдержанная ярость. — Он трогал тебя? Конечно, трогал. Смотрел этими своими честными, глупыми глазами, говорил, как поможет, как спасет. — Он фыркнул, и звук был полон ледяного презрения. — А ты попросила охрану оставить его.

Я собрала всю свою волю, чтобы голос не дрогнул. Слезы высохли, оставив после себя только едкую, язвительную горечь.

— О боже, — прошептала я, глядя на него с фальшивым удивлением. — Ты ревнуешь. Так мило, неужели великий Дэмиан Блэквуд почувствовал угрозу в лице студента-первокурсника? Боишься, что его чистая, искренняя забота перевесит твои изысканные методы ухаживания? Паяльные лампы и наручники, должно быть, проигрывают в сравнении с искренним беспокойством.

Его лицо исказилось, я попала в цель. Под холодной маской проглянула настоящая, дикая, иррациональная ярость.

— Он не представляет для меня никакой угрозы, — прошипел он, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовала исходящий от него жар. — Он насекомое, и если он снова подползет слишком близко, его раздавят. Но тебя... — Его рука снова взметнулась, но на этот раз он лишь провел костяшками пальцев по моей щеке, и это прикосновение было пугающе нежным после только что случившегося. — Тебя он трогать не смеет. Никто не смеет, слышишь?

— Я никому не принадлежу, — выдохнула я, но это прозвучало слабо, как детское упрямство.

— Лжешь. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было торжество. — Ты принадлежишь тому миру, который сейчас изучаешь на этих бумагах. Ты принадлежишь той ярости, что горит в твоих глазах, когда ты ищешь слабое место у врага. Ты принадлежишь мне, потому что только я вижу в тебе это, только я дал тебе это. Этот парень видел в тебе жертву и этим подписал себе приговор в твоих же глазах. Не так ли?

Он снова встал, глядя на меня сверху вниз, и его взгляд был теперь аналитическим.

— Твоя язвительность, кстати, только подтверждает мою правоту. Ты злишься не потому, что я его прогнал, а потому что он увидел тебя слабой. И потому что теперь он еще один свидетель твоего падения, которого нужно будет обмануть или устранить. Он стал проблемой в твоей игре, котенок, и тебе это не нравится, потому что проблемы нужно решать жестоко и эффективно. А ты к нему что чувствуешь? Благодарность? Нежность?

Он ждал ответа, наслаждаясь моим молчанием, моей внутренней борьбой. Я ненавидела его в эту секунду больше, чем когда-либо, потому что он был прав. Андрес из союзника, из луча нормальности превратился в угрозу, и эта мысль отравляла душу.

— Оставь его в покое, — сказала я наконец плоским, лишенным эмоций голосом. — Он не имеет значения.

— Вот теперь ты звучишь убедительно. — В его глазах вспыхнуло удовлетворение. — Но это не решение. Решение это гарантия и ты ее обеспечишь, проследишь, чтобы он больше никогда не появился на нашем горизонте. Любыми способами, которые сочтешь нужными. Потому что если это сделаю я... — Он не закончил, но в этом обещании было куда больше страшного, чем в любых словах.

Он направился к двери, но на пороге обернулся.

— И запомни, каждая твоя слезинка из-за него, каждый вздох сожаления это предательство того, кем ты становишься. Предательство нашего договора, а предателей я уничтожаю, даже самых многообещающих.

Он вышел, оставив меня одну в центре кабинета. Я медленно опустилась в кресло и закрыла глаза, но перед ними стояло не схема денежных потоков, а лицо Андреса в последний момент, искаженное жалостью и болью. И я понимала, что Дэмиан выиграл этот раунд. Он не просто прогнал его, он посеял во мне семя той же холодной, расчетливой жестокости, что руководила им самим. И теперь мне предстояло решить дать этому семени прорасти, чтобы защитить наивного дурака, или вырвать его с корнем и попытаться остаться хоть кем-то, кроме того монстра, в которого он меня так старательно превращал.

***

Ночь после визита Андреса я провела без сна, вглядываясь в темноту высокого потолка и пытаясь отделить свои собственные чувства от тех, что он во мне посеял. Дэмиан обладал уникальной способностью проникать в самые потаенные уголки сознания, оставляя там свои метки, и теперь, когда я закрывала глаза, я видела не испуганное лицо мальчика, а удовлетворенную усмешку моего тюремщика.

Он был прав в одном, Андрес видел во мне жертву, и это было невыносимее, чем его страх. Потому что жертва это беспомощность, слабость, ожидание спасения, а я больше не хотела быть спасенной. Я хотела выжить, и эти два желания, оказалось, несовместимы.

Утро началось с сообщения от Бланко, сухого и лишенного каких-либо эмоций, словно он передавал не разведданные о живом человеке, а отчет о состоянии складских помещений. Лука Витали провел ночь в клубе, покинул его в компании той самой судейской дочери и к утру зарегистрировался в отеле, идеальный кандидат для несчастного случая. Я отправила короткое распоряжение, усилить наблюдение, зафиксировать все контакты, подготовить площадку. Мои пальцы не дрожали, когда я печатала. Это было странное, отрезвляющее открытие.

Дэмиан появился в кабинете без стука, как всегда, когда ему что-то было нужно. Он нес две чашки кофе и выглядел почти расслабленным, хотя расслабленность у него всегда была маскировкой, за которой скрывалась хищная готовность.

— Твой друг вчера покинул дом в состоянии, близком к панике, — сообщил он, ставя одну из чашек передо мной на стол и оставляя вторую себе. — Я впечатлен. Обычно для достижения такого эффекта мне требуется как минимум час личной беседы, а тут хватило одного поцелуя, надо взять на заметку.

Я сделала глоток кофе, позволяя горечи обжечь язык.

— Ты переоцениваешь свое обаяние. Он просто испугался за свою жизнь, рациональный страх, ничего личного.

— Рациональный. — Дэмиан пригубил свой напиток с видом знатока, дегустирующего редкое вино. — Значит, ты признаешь, что мое присутствие вызывает рациональный страх. Лестно, обычно мне приходится довольствоваться иррациональным.

— Я признаю, что ты вызываешь желание держаться от тебя подальше у всех, кто обладает хотя бы зачатками инстинкта самосохранения. — Я отложила телефон и посмотрела на него в упор. — Андрес просто оказался достаточно умен, чтобы прислушаться к этому инстинкту. В отличие от некоторых.

Его бровь приподнялась с ленивым интересом.

— Ты сейчас намекаешь на себя? Или, может быть, на Марчелло, который, несмотря на свою репутацию гения, совершил фатальную ошибку, недооценив меня? Или, — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — на того идиота на железнодорожных путях, который думал, что я не выстрелю?

Я отвела взгляд. Это было запрещенное оружие, напоминание о том, с чего все началось, о том, что связывало нас кровью задолго до того, как мы начали измерять эту связь поцелуями и предательствами.

— Лука Витали, — сказала я, возвращая разговор в безопасное русло. — Его привычки предсказуемы, как расписание пригородных поездов, в среду, субботу клуб, в четверг ресторан с деловыми партнерами, в воскресенье семейный обед. У него нет охраны, он не проверяет машину, он даже не стирает историю звонков. Его можно взять голыми руками.

— Ты изучала его. — В голосе Дэмиана прозвучало нечто похожее на уважение, смешанное с тем самым темным, хищным любопытством. — Не просто просмотрела досье, а действительно изучила. Вникла в его жизнь, привычки, слабости. Знаешь, что меня в этом восхищает? Ты не пытаешься оправдать себя, не говоришь, что делаешь это ради спасения, ради высшей цели, ты просто делаешь, потому что это работает.

— Я не нуждаюсь в твоем одобрении.

— А я его и не предлагаю. Я констатирую факт. Ты становишься опасной, котенок. — Он откинулся на спинку кресла, изучая меня поверх своей чашки. — И это невероятно возбуждает, если бы не твои еще не сросшиеся ребра, я бы прямо сейчас проверил, насколько глубоко это новое качество в тебе укоренилось.

Я заставила себя не отводить взгляд, хотя каждая клетка тела кричала о необходимости бежать, спрятаться, защититься.

— Твоя неспособность контролировать собственные импульсы тоже констатация факта, — произнесла я ледяным, ровным тоном. — Но это не то качество, которым стоит гордиться.

Он усмехнулся коротко, беззвучно, одними уголками губ.

— Я не горжусь, я принимаю. Это часть меня, такая же, как цвет глаз или умение читать людей. Можно отрицать, можно пытаться подавить, но рано или поздно оно найдет выход. Ты, кстати, тоже принимаешь. Не себя, конечно, до тебя еще долгий путь, но ситуацию, ее правила, ее неизбежность, это первый шаг.

Я промолчала, потому что спорить было не с чем и это молчание было красноречивее любых оправданий.

***

Днем пришло сообщение от Андреса. Я смотрела на экран телефона и чувствовала, как внутри закипает тошнотворная смесь страха и раздражения. Всего пара слов «Ты в порядке?» но они тяжелым грузом легли на грудь, затрудняя и без того неглубокое дыхание. Дурак, какой же он дурак.

Я не отвечала. Смотрела, как мигает курсор в поле ввода, и думала, если я напишу ему да, он успокоится, но останется на линии, если напишу нет, он бросится спасать, если попрошу больше не писать, воспримет как подтверждение своей теории о моем заточении. Любое мое слово станет ядом, который отравит его. А молчание, может быть, единственное лекарство, которое я могу ему предложить. Я удалила сообщение, не прочитав.

К вечеру Бланко прислал обновленный отчет по Витали. Его финансовые махинации оказались даже грязнее, чем я предполагала. Он не просто тратил дядины деньги на развлечения, он воровал их, используя ту же самую цепочку фондов, которую должен был защищать. Ирония судьбы, Марчелло построил идеальную машину для отмывания денег, а его собственный племянник тайком сливал из нее бензин.

— Это наш рычаг, — сказала я, когда Дэмиан вошел в кабинет с планшетом в руках. — Он боится не аварии, а разоблачения, если прижать его не страхом боли, а страхом перед дядей, он сломается быстрее.

Дэмиан подошел к столу, бросил взгляд на разложенные бумаги, затем на меня. В его глазах мелькнуло узнавание, он снова видел ту, с кем можно говорить на одном языке.

— Ты предлагаешь не аварию, а шантаж, — уточнил он.

— Я предлагаю выбор. — Я пододвинула к нему распечатку с перехваченными переводами. — Мы даем ему два варианта, или он играет по нашим правилам, или его обожаемый дядюшка узнает, куда на самом деле уходят деньги фонда. Марчелло не прощает воровства, особенно в семье, Лука это знает и поэтому предпочтет сотрудничество.

— А если откажется?

— Тогда у нас есть резервный план с аварией, но сначала шантаж, это чище и меньше риска привлечь внимание.

Он поднял на меня взгляд, и в нем было то самое выражение, от которого внутри все переворачивалось, смесь оценки, признания и той темной, собственнической гордости, которую он, кажется, испытывал только ко мне.

— Знаешь, — сказал он негромко, — три года назад, когда ты ушла, я думал, что потерял единственного человека, который мог смотреть на мой мир без страха и отвращения. Ты не принимала его, но и не отрицала. Ты просто смотрела. Я думал, это было сочувствие или любопытство. Оказалось, диагноз, ты всегда видела структуру там, где остальные видят хаос. Просто тогда ты использовала это, чтобы понять, а теперь чтобы уничтожить.

— Не для того чтобы уничтожить, — возразила я, и мой голос прозвучал жестче, чем я планировала. — Для того чтобы выжить, разница есть.

— Разница в том, кто определяет цель. — Он поправил меня. — Раньше ты выбирала сама, теперь цели определяю я, а ты лишь выбираешь средства. Это не выживание, котенок, это адаптация.

Он был прав, и от этой правды хотелось разбить что-нибудь тяжелое, желательно голову Дэмиана. Вместо этого я сцепила пальцы в замок, до боли сжимая костяшки, и заставила свой голос звучать ровно.

— Ты закончил с лекциями по самопознанию? У нас есть работа.

— Работа подождет. — Он отложил планшет и подошел ближе, сокращая расстояние между нами до опасного минимума. — Я хочу понять одну вещь. Этот мальчик, Андрес. Он написал тебе сегодня. Я знаю, мои люди видят, кто с кем связывается, но ты не ответила. Почему?

Я подняла голову, встречая его испытующий взгляд.

— Потому что любой мой ответ будет использован против него. Тобой или им самим, если он решит, что я нуждаюсь в спасении. Молчание единственная защита, которую я могу ему предложить.

— Защита. — В голосе Дэмиана прозвучала мягкая, почти ласковая насмешка. — Ты все еще цепляешься за эту иллюзию. Думаешь, что можешь защитить кого-то от меня, оставаясь при этом в моем доме, работая на меня, деля со мной постель. Это когнитивный диссонанс чистейшей воды, Ракель. Или ты с нами, или ты против нас, третьего не дано.

— Я никогда не буду с вами, — выдохнула я, и в этом было все презрение, ненависть, отрицание и та проклятая, невыносимая близость, которую он умудрился навязать нам обоим.

— Уже. — Он ответил просто. — Ты просто не хочешь этого признавать, потому что признать, значит перестать бороться, а борьба единственное, что осталось от твоей прежней личности. Если ты перестанешь бороться со мной, тебе придется признать, что ты больше не жертва. Что ты часть всего этого, соучастница и, возможно, тогда тебе придется посмотреть правде в глаза, ты не ненавидишь этот мир так сильно, как пытаешься себя убедить. Ты просто боишься, что он тебе понравится.

Он отошел, прежде чем я успела найти слова для ответа, и снова взял планшет, переключаясь на деловой тон с пугающей легкостью.

— Завтра встреча с Витали, я отправлю Бланко. Твоя задача подготовить досье и сценарий разговора. Хочу посмотреть, как ты это структурируешь. И, Ракель, — он обернулся уже в дверях, и в его взгляде снова мелькнула та тень, которую я не могла идентифицировать, — если он снова напишет, не удаляй сообщения. Просто игнорируй, удаление это реакция, а вот игнорирование  власть. Ты же хочешь ее, не так ли?

Дверь закрылась, оставив меня одну с его словами, которые въедались в сознание, как кислота.

Я медленно опустилась в кресло и закрыла глаза. Тишина давила на уши. Где-то далеко внизу, за пуленепробиваемыми стеклами, жил своей жизнью город, гудели машины, смеялись люди, влюбленные пары пили кофе в маленьких кафе,  мир, в котором Андрес, наверное, уже заказал вторую чашку, гипнотизируя экран телефона.

Мой телефон, как назло, лежал на столе экраном вверх. Я смотрела на него и чувствовала, как в груди разрастается ледяная пустота.

Просто игнорируй, это власть.

Я протянула руку и, не глядя, перевернула телефон экраном вниз, жест получился резким, почти злым. Как будто я захлопывала дверь перед носом у того глупого, наивного, самоубийственно-храброго мальчишки или, может быть, перед единственным шансом выбраться.

На столе ждало досье на Луку Витали. Я открыла папку и заставила себя читать, вникать, анализировать. Рука, переворачивающая страницы, была твердой, но внутри, в самой глубине, что-то нестерпимо горело и ныло, напоминая, что кислотой можно не только травить, но и выжигать себе душу.