Глава 19

Следующие дни превратились в странный, извращённый ритуал. Он приходил утром, приносил новые данные, садился на стул так близко, что его колено почти касалось края кровати. Мы разбирали схемы Марчелло, я говорила, он слушал. Иногда его рука ложилась мне на запястье, якобы чтобы привлечь внимание, но его пальцы всегда задерживались на секунду дольше, ощущая пульс под кожей.

Я ненавидела эти прикосновения и ждала их. Каждый раз, когда он уходил, комната становилась холоднее, тише и мертвее. Воздух терял его запах, табак, дорогой виски, что-то терпкое и опасное, от чего внутри всё сжималось в тугой узел. Я ненавидела себя за то, что различала этот запах за минуту до того, как он входил, что мои лёгкие, наученные болью, жадно ловили его как единственное, что делало этот стерильный склеп живым.

Вечером, когда солнце уже село, пришёл не он, а Эмма с ужином, но я знала, что он придёт. Чувствовала это в воздухе, как животное чувствует грозу.

Он вошёл поздно, когда я уже потушила свет, оставив только тусклый ночник. В его взгляде не было привычного расчётливого интереса, только усталость, сброшенная маска и что-то ещё тёмное, неспокойное, голодное.

— Её нашли, — сказал он просто, остановившись в центре комнаты. — Ошибку. Всё так, как ты сказала. Переплаты через офшорный фонд, который он считал мёртвым. Его покровители уже получили анонимный пакет.

Я сидела, прижавшись к подушкам, и смотрела на его широкие плечи, сбросившие напряжение, на сжатые кулаки, в которых всё ещё клокотала невыпущенная ярость. Он выиграл первый раунд по моим правилам, и это бесило его больше, чем любая победа, одержанная грубой силой.

— И что теперь? — спросила я тихо.

— Теперь мы ждём, пока трещина не станет пропастью. — Он сделал шаг вперёд. — Но я не могу ждать.

Он сел на край, и матрас прогнулся под его весом. Близость его тела обожгла меня. Я почувствовала запах табака и виски, теперь он смешался с моим дыханием, проник в кровь, отравил всё, что ещё оставалось во мне здоровым.

— Чего ты не можешь ждать? — мой голос прозвучал шёпотом.

— Этого. — Его рука поднялась не к запястью, а к моей шее. Пальцы обхватили её, не сжимая, просто ощущая хрупкость костей под кожей, бешеный стук крови в сонной артерии. — Я не могу ждать, пока ты достроишь свою клетку из ненависти и расчёта, пока станешь холодной, как я, пока я перестану видеть в тебе огонь.

— Я не огонь. — Я чувствовала, как под его прикосновением всё тело наливается тяжестью и жаром. — Я пепел.

— Пепел это то, что остаётся после огня. — Он наклонился ближе, его губы оказались в сантиметре от моих, дыхание смешалось с моим. — И он ещё горячий, ещё может обжечь.

И тогда я поняла, что все эти папки, схемы, разговоры, игра в стратегию были всего лишь предлогом быть рядом, касаться, смотреть на меня не как на жертву или проблему, а как на единственное живое, настоящее, неконтролируемое существо в его мёртвом, выверенном мире. Он боялся потерять это, боялся, что я остыну, окаменею, превращусь в такую же, как Марчелло.

— Ты боишься, — вырвалось у меня с ошеломлённым пониманием.

Его губы дрогнули, почти в улыбке, лишённой всякой теплоты.

— Я боюсь скуки, котёнок. А ты самая захватывающая вещь, что случалась со мной за последние десять лет.

И он поцеловал меня. Это не было похоже на тот первый поцелуй в его кабинете, властный, яростный, утверждающий право собственности. Этот был признанием поражения, признанием того, что его контроль надо мной и ситуацией неполон. В нём была горечь, ярость, отчаяние и та самая непобедимая, проклятая тяга, которая свела нас вместе с самого начала.

Я не ответила сразу, замерла, позволив его губам жать на мои и ощущая, как всё внутри сжимается в тугой болезненный узел из ненависти, страха и того самого предательского влечения, что пустило корни в самом тёмном углу моей души. Я вцепилась пальцами в его волосы, не лаская, а сжимая, притягивая его ближе, грубее, укусила его за губу, чувствуя на языке солоноватый привкус крови. Он глухо застонал от боли или торжества, я не знала, и его руки обхватили мои бока, прижимая к себе так, что заныли сломанные рёбра. Боль смешалась с наслаждением, образовав ядовитую ослепительную смесь, и следом за этим пришло омерзение к нему, к себе, к тому, как легко моё тело предавало мою ненависть.

Мы целовались как два тонущих, которые хватаются не для спасения, а чтобы утянуть на дно друг друга. В этом поцелуе было всё, и грязь ангара, и холод его кабинета, и боль от наручников, и ярость от его лжи, и та невыносимая мучительная связь, которую нельзя было разорвать, даже если бы мы этого захотели.

Он первый оторвался, тяжело дыша, с тёмными, почти чёрными от расширенных зрачков глазами и алеющей капелькой крови на нижней губе.

— Вот. — Он прошептал хрипло. — Вот кто ты есть. Не пепел, а пламя, и оно сжигает нас обоих.

Я задыхалась, пытаясь вернуть себе контроль над дрожащим телом.

— Я ненавижу тебя. — Это была самая чистая правда, которую я когда-либо говорила.

— Знаю. — Он провёл большим пальцем по моей распухшей губе, стирая следы своего поцелуя. — И это единственное, что мешает мне сломать тебя окончательно. Потому что сломать можно только то, что сопротивляется, а я хочу, чтобы ты сопротивлялась вечно.

Он поднялся с кровати, поправил смятый пиджак и снова стал тем самым Дэмианом, холодным, собранным, опасным, но в его взгляде остался ожог, а на губе моя метка.

— Завтра. — Он уже поворачивался к двери. — Марчелло начнёт паниковать, нам нужно быть готовыми.

Когда он ушёл, я медленно провела языком по губам, всё ещё чувствуя вкус его крови и своей победы, страшной, ужасной, порочной победы. Я ненавидела его. Я ненавидела себя за то, что губы всё ещё помнят его вкус сильнее, чем боль. Я ненавидела эту проклятую химию, которая делала меня сообщницей в собственном падении. Он боялся моей холодности, значит, холодность моё оружие, но как быть холодной, когда каждое его прикосновение разжигает адский огонь? Как ненавидеть того, чьё признание твоей силы стало единственным, что имеет значение в этом новом, чудовищном мире?

Ответа не было. Была только густая тёплая тьма за окном и пульсирующая боль в губах, напоминавшая, что граница между ненавистью и страстью стёрта окончательно и бесповоротно.

Дверь снова приоткрылась. Он не вошёл, лишь вставил в проём плечо, его силуэт резал полоску света из коридора.

— И знай, Ракель. — Его голос прозвучал низко, обжигающе откровенно, без намёка на игру или насмешку. — Если бы не твои сломанные рёбра, если бы ты не была так бледна и не дрожала от каждого моего взгляда, я бы взял тебя прямо сейчас на этой больничной койке, чтобы ты наконец поняла раз и навсегда, чья ты. Не через схемы или расчёты, а через боль, которую ты любишь, и через ту силу, которую в себе ненавидишь.

Он сделал паузу, давая этим тяжёлым и влажным словам висеть в тишине.

— Так что выздоравливай быстрее. Моё терпение не вечно, а твоё сопротивление, — он усмехнулся коротко и беззвучно, — оно только делает тебя ценнее.

Дверь мягко закрылась, оставив меня в полной темноте, но теперь тьма была не пустотой, а чем-то густым, как его голос, и тяжёлым, как обещание в его словах. Дрожь, пробежавшая по телу, была не от страха, а от предвкушения, чудовищного, недопустимого предвкушения.

Война продолжалась, но правила снова изменились. Самым страшным оружием оказалась не ненависть, а эта тлеющая порочная надежда. На что? На окончательное уничтожение или на то, что в этом пламени мы сгорим не до пепла, а до чего-то нового, чудовищного и единого?

Я зажмурилась, впиваясь пальцами в простыни. «Выздоравливай быстрее» звучало и как приговор, и как единственная молитва, на которую я была ещё способна.

Дэмиан

Я сидел за столом, разбирая отчёт о вчерашних потерях. Цифры должны были меня занимать, но я снова возвращался к одному и тому же моменту, к её лицу в свете лампы в больничной палате. Актив. Инструмент. Я повторял эти слова как мантру, но перед глазами стояло другое, не схема, не отчёт, а её лицо в полумраке, когда она смотрела на меня не как на врага, а как на единственную реальность в своей клетке. Ложь. Всё это было ложью. И самой опасной ложью было то, что я пытался убедить себя, будто всё ещё контролирую эту игру.

В этот момент дверь моего кабинета распахнулась с такой силой, что отскочила от стопора и снова захлопнулась уже от его руки. Бланко вошёл, закрыл дверь и остановился посреди комнаты. Его лицо, обычно являвшее собой образец контроля, сейчас было напряжено, и каждая черта выдавала сдержанную ярость. Его тишина была гораздо громче любого крика.

— Ты перешёл грань, Дэмиан. Ты поставил на кон всё, себя, операцию, репутацию, которую мы строили годами. Из-за чего? Из-за неё. Пока ты в одиночку штурмовал тот проклятый ангар, мне приходилось держать здесь весь фронт, отвлекать людей, которые спрашивали, где босс, лгать нашим же союзникам. Если бы это была ловушка, а не два болвана с паяльной лампой, тебя бы уже не было. Ты сделал её своей слабостью, явной, признанной перед всеми. Марчелло это только начало. Теперь каждый, кто захочет тебя достать, будет бить именно по ней. Ты сам создал точку давления на самого себя и подменил интересы семьи личной одержимостью.

Он выложил всё это без пауз, ровным негромким голосом, который резал воздух точнее крика. Я откинулся в кресле, давая ему закончить. Моё собственное раздражение было холодной и тяжёлой глыбой где-то в глубине, материалом для будущих решений, а не для спора.

— Она не слабость. — Мой голос прозвучал почти отстранённо. — Она актив. Пока все наблюдали моё иррациональное поведение, она предоставила нам ключ к Марчелло, ту самую ошибку в его бухгалтерских схемах. Она мыслит категориями, которые он понимает, потому что видит в нас с ним одну природу, и она права в этом. Она наше отражение, Бланко, и в текущих обстоятельствах наше оружие.

Бланко фыркнул, но его взгляд уже анализировал мои слова, отбрасывая эмоции. Рациональный расчёт был его второй натурой.

— Оружие с обратной отдачей. Ты допустил, чтобы оно влияло на твоё суждение. Я видел, как ты на неё смотришь. Это не взгляд на инструмент, а что-то другое, и это опасно.

— То, как я смотрю на неё, тебя не касается. Твоя задача обеспечить, чтобы информация о схемах Марчелло анонимно легла на стол тем, от кого зависит его репутация, чисто и без следов, и чтобы его идиллическая семейная жизнь оставалась абсолютно нетронутой до нужного момента.

— И ты планируешь и дальше бросать всё и мчаться к ней по первому сигналу, ставя под угрозу всё остальное?

— Нет, больше этого не потребуется. Теперь я вижу их цель, им нужно, чтобы я выглядел уязвимым, управляемым через эту самую уязвимость. Что ж, они получат этот спектакль. Они будут пялиться на моё предполагаемое безумие и совершенно пропустят момент, когда их собственная система начнёт давать сбой по составленному ею плану. Она не случайная помеха, а точный диагноз ситуации. И мы только что поставили диагноз нашему врагу.

В кабинете повисла тишина. Гнев Бланко угас, сменившись привычной холодной оценкой рисков и выгод. Он молча кивнул, один короткий кивок, поручение было принято к исполнению.

— Я сделаю как ты сказал, но если этот диагноз окажется ошибочным, потеряем мы не только её. Империя не прощает ошибок, даже тех, что выглядят как гениальный ход.

Он развернулся и вышел, на этот раз закрыв дверь с почти неслышным щелчком. Я остался один в тишине, нарушаемой лишь едва слышным гулом техники. Он был прав, конечно, но он не понимал сути произошедшего сдвига. Игра изменила правила, и та, кого все считали лишь пешкой или, в лучшем случае, слабостью, только что показала, что может быть стратегом. Моя задача теперь была не в том, чтобы защищаться от этой новой реальности, а в том, чтобы оседлать её, направляя разрушительную силу в нужное русло и ни на секунду не забывая, что эта сила может обратиться и против меня.

Ракель

Боль утратила свою абсолютную власть, превратившись в фоновый шум существования, в низкое непрекращающееся гудение, напоминавшее о пределах прочности собственного тела. Я научилась дышать поверх неё, мыслить сквозь её туманную пелену, и мысли мои стали холодными, острыми и безжалостными.

Я сидела не в своей комнате, а в малопосещаемом кабинете на втором этаже, куда меня перевезли под предлогом смены обстановки. На самом деле это была ещё одна клетка, просто с видом на другой сектор сада. Передо мной на широком столе из тёмного дуба были разложены файлы, не те, что приносил Дэмиан для кратких обсуждений у моей кровати, а настоящий архив, финансовые отчёты подставных фирм, расшифровки звонков, снимки со скрытых камер, запечатлевшие Марчелло в его безупречном отутюженном мире.

Дэмиан стоял у окна спиной ко мне, наблюдая, как сумерки проглатывают последние полосы багрового света на горизонте. Его молчание было тяжёлым, насыщенным невысказанным напряжением. Мы не касались темы того ночного визита, того поцелуя, а вместо этого играли в новую игру, где фигурами были миллионы долларов и человеческие жизни, а доской служил весь город.

— Он не станет выводить активы через привычные каналы. — Мой голос прозвучал в тишине комнаты сухо и отстранённо, будто я комментировала погоду. — Он параноик, он знает, что ты можешь отследить его основные счета. Ему нужно что-то изящное, то, что выглядит как неудача, а не как хищение.

Дэмиан медленно повернулся. На нём были тёмный трикотажный свитер и простые брюки, но даже в этой кажущейся неформальности сквозила неприкрытая мощь. Его тяжёлый оценивающий взгляд скользнул по моему лицу, задержался на повязке, скрывавшей следы ожога на лодыжке, и вернулся к моим глазам. Повязка чесалась, кожа заживала, стягивалась, оставляя шрам. Интересно, заживает ли душа так же?

— Изящное, — повторил он с тенью того самого азарта, что загорался в нём, когда он видел что-то интересное. — Например?

Я отложила распечатку с графиком денежных потоков и потянулась к другой папке, чувствуя, как неглубокое дыхание щемит в повреждённых рёбрах. Движение было рассчитанным, я не позволяла себе выдать ни единого признака слабости.

— Благотворительный аукцион в поддержку реставрации оперного театра через неделю. Его жена возглавляет попечительский совет. — Я открыла файл, показывая глянцевую брошюру. — Идеальный фон. Крупное пожертвование от анонимного дарителя через сложную цепочку фондов. Деньги формально уйдут на благотворительность, но подряд на реставрационные работы получит компания, контрольный пакет которой принадлежит офшору на Кайманах, который на самом деле контролирует его племянник. Деньги отмываются, остаются в семье, а он получает репутацию щедрого благодетеля.

В комнате повисла тишина. Он подошёл к столу, наклонился над разложенными бумагами, и его близость снова посылала по моей коже мурашки, заставляя снова возненавидеть себя за эту реакцию.

— И как мы это ломаем? — спросил он тихо, его палец лёг на логотип подрядной компании.

— Мы не ломаем цепочку, а подменяем в самом слабом звене. — Я взяла ручку и на чистом листе начала рисовать чёткую уверенную схему. — Племянник Лука Витали, двадцать четыре года, любит быстрые машины, кокаин и дешёвую славу. Он не осторожен, как дядя. Если он, например, попадёт в очень дорогую, очень публичную аварию накануне аукциона, будучи под кайфом, репутационный ущерб будет таким, что любое упоминание его компании в проекте станет ядом. Фонд откажется от подряда, цепочка разорвётся, а деньги, уже подготовленные для перевода, зависнут. И твой человек должен быть готов их перехватить так, чтобы это выглядело как техническая ошибка банка.

Я откинулась на спинку кресла, встречая его взгляд. В его синих ледяных глазах бушевала буря из восхищения и холодной ярости от того, что я вижу мир в тех же категориях, что и он, что я мыслю как враг, как он сам.

— Ты предлагаешь покалечить мальчишку, — констатировал он без эмоций.

— Я предлагаю создать ситуацию. — Я заставила себя представить лицо Луки Витали, которого никогда не видела, представила его в машине, в скрежете металла, в красных отблесках аварийных огней. И внутри не шевельнулось ничего, ни жалости, ни страха, только холодный чистый расчёт. Это открытие было страшнее любой боли. — Авария не должна быть смертельной, только дорогой, скандальной и неопровержимо связанной с его пороками. Ты ведь умеешь создавать ситуации, Дэмиан? — В моих словах прозвучала тонкая отравленная игла, намёк на то, как он создал ситуацию, которая привела меня в этот кабинет.

Его губы дрогнули, изогнувшись в улыбку, лишённую всякого тепла. Он обошёл стол и остановился прямо рядом со мной, его бедро почти касалось моего плеча.

— Жестоко и гениально. — Он склонился так, что его дыхание коснулось моего виска, и от него пахло кофе и дорогим виски. — Ты учишься слишком быстро, котёнок. Это пугает и сводит с ума.

Я не отпрянула, подняла голову и заставила себя смотреть прямо в эти бездонные глаза.

— Страх плохой советчик, а безумие это роскошь, которую мы не можем себе позволить, пока Марчелло дышит.

Он замер, изучая моё лицо, будто ища там ту девушку, которая кричала и плакала в заброшенном ангаре. Её не было. На её месте сидела та, что видела схемы и находила в них слабые места, та, что только что приговорила незнакомого человека к искалеченной жизни и не вздрогнула. Его рука поднялась, и он большим пальцем провёл по моей нижней губе, жест одновременно ласковый и невероятно властный.

— Порви цепочку. — Его голос был низким, обволакивающим. — Сделай это чисто, используй моих людей. Но помни, каждый твой шаг я буду наблюдать, каждое твоё решение будет меткой на твоей карте. И если ты споткнёшься, я буду там, чтобы поднять или добить, в зависимости от того, что окажется интереснее.

Он выпрямился, и внезапная потеря его близости оставила после себя странную пустоту.

— Я дам тебе прямую связь с Бланко. Он будет твоими руками и ногами.

— Бланко меня ненавидит, — констатировала я.

— Именно поэтому он идеален. Он будет перепроверять каждый твой шаг, искать в тебе слабину. Если ты сможешь пройти через его недоверие, ты сможешь пройти через что угодно.

Он вышел, оставив меня наедине с картами, схемами и тихим гулом собственных мыслей. Я провела ладонью по листу, где были нарисованы судьбы людей, которых я никогда не видела. Рука не дрожала, а в груди, поверх боли, разливалось странное грешное чувство, острый отрезвляющий кайф от власти, от того, что я, сломанная и прикованная к этому дому, могла двигать фигурами на доске, где ставкой была жизнь моего мучителя.

Я взяла специальный незаметный телефон, который он оставил на столе. На экране горел единственный контакт Бланко.

Мой первый звонок был коротким и лишённым всяких прикрас. Я отдала первые распоряжения по слежке за Лукой Витали. Голос в трубке был ледяным, полным нескрываемого презрения, но он подтвердил получение команды. Он ненавидел меня, но подчинялся приказу Дэмиана, пока что этого было достаточно.

Я положила трубку с всё ещё не дрожащими руками. В груди, там, где совсем недавно жила только боль, теперь поселилась звенящая пустота или свобода? Я пока не знала, как назвать это чувство, когда перестаёшь быть жертвой и становишься палачом по ту же сторону баррикад.

Повязка на лодыжке чесалась невыносимо. Шрам под ней заживал. Интересно, что останется на том месте, где когда-то была моя душа?