Глава 18

Машина рванула с места, сминая ржавое ограждение. В зеркале заднего вида ангар уплывал в темноту, озаряемый вспышками выстрелов. Я давил на газ, одной рукой удерживая руль, другой прижимая к себе Ракель. Она беззвучно стонала, её пальцы впивались в мою руку с силой, в которой было больше ненависти, чем отчаяния.

Я смотрел на дорогу, но видел её глаза в ангаре, пустые, как у забитого животного. Такими я их ещё не видел. Даже когда она боялась меня, в них теплилась искра, борьба. А сейчас ничего, только отражение того ада, в который я её привёл.

Рауль. Имя отзывалось в висках тупой, методичной яростью. Смерть будет для него милостью, я придумаю нечто иное, что заставит его молить о смерти, которой он не получит.

Но сначала Ракель. Она должна выжить и вспомнить всё, потому что её боль теперь моё оружие и я использую его, чтобы стереть с лица земли всех, кто к этому причастен.

Я ехал прямиком в пентхаус. Здесь была моя крепость и моя личная медсекция, спрятанная под землёй и оснащённая лучше многих клиник. Только здесь, под моим прямым контролем, она была в безопасности.

Охранники у ворот, увидев машину и моё лицо, распахнули тяжёлые створки без лишних вопросов. Я въехал в подземный гараж, где уже ждали двое в тёмной, немаркированной форме, моя личная медицинская команда, доктор Россетти и его ассистент.

Я вышел из машины и, не спрашивая, поднял её на руки. Она коротко, сдавленно вскрикнула и тут же закусила губу, впиваясь пальцами в моё предплечье.

— Тише, — пробормотал я, но это вышло резко, почти грубо. Она замкнулась ещё больше, и её тело стало деревянным у меня на руках.

— Лифт готов, босс, — Россетти кивнул в сторону.

Я вошёл внутрь, и мы поехали вниз, на минус третий. Дверь открылась прямиком в стерильный медицинский бокс. Здесь лечили моих людей после трудных операций, а теперь здесь будет лежать она.

Я положил её на стол в центре комнаты. Только теперь, при ярком свете, я разглядел всё, грязь, кровь на губах, синяки и наручники. Грубые, полицейские наручники, глубоко врезавшиеся в её запястья и оставившие металлические дужки на фоне бледной, исцарапанной кожи. Мои пальцы непроизвольно сжались.

— Отмычку, — сказал я ассистенту.

Он быстро подал мне небольшой набор из прочного сплава. Металл щёлкнул, наручники с глухим стуком упали на пол, обнажив глубокие, кровавые борозды на её запястьях и синеватый, отвратительный отпечаток пальцев на предплечье. Россетти немедленно приступил к работе, ощупывая рёбра и проверяя пульс.

— Шок, множественные переломы рёбер, нужен рентген, — его голос был ровным. — Обезвоживание, ожог второй степени, массивные гематомы. Движение исключено, нужна фиксация, сильное обезболивание и, конечно, наркоз.

— Сделайте всё, что нужно, — мой голос прозвучал чужим.

— Нет, — Ракель повернула голову, и её зелёные глаза встретились с моими. В них не было страха, только пустота, за которой стояла стена. — Никакого отключения, я хочу всё помнить.

Я посмотрел на неё. Она была изуродована, сломана, но в её взгляде горела та самая упрямая искра, что сводила меня с ума. Она требовала своей боли, как доказательства, как оружия против меня, против них, против всего мира.

— Это адская боль, — холодно сказал я. — Ты не выдержишь.

— Я уже в аду, — прошептала она. — Благодаря тебе.

Россетти посмотрел на меня. В его взгляде читалось только одно, «Это невозможно вытерпеть». Я почти незаметно кивнул ему, пусть сделает, как она просит, а потом, как надо.

Пока ассистент готовил аппарат, Россетти вводил препарат в капельницу.

— Это сильный анальгетик, мисс, — сказал он нейтрально. — Вы останетесь в сознании, но боль станет фоновой.

Она слабо кивнула и закрыла глаза, не видя, как в ту же капельницу, вторым шприцем, он ввёл пропофол —седативный препарат.

Я отошёл, чтобы набрать Сильвера. Тот ответил сразу.

— Завод пуст, группа разбежалась. Похоже, его отряд был одноразовым, — голос Сильвера был лишён эмоций. — Ищем источник.

Кто-то дал приказ и отступил в тень, чтобы наблюдать за моей реакцией или, что хуже, чтобы выманить меня и изучить мои методы.

Я обернулся. Ракель лежала с закрытыми глазами, в медицинской маске. По её расслабленному, отрешённому лицу я понял, что препарат подействовал, она была здесь, но уже не в аду.

Я наблюдал, как они работали, рентген, обработка ожога, тугая фиксация грудной клетки. Процедура заняла больше часа. Когда всё было кончено, Россетти кивнул в сторону соседней двери.

— Переведём в палату для наблюдения. Она придёт в себя через несколько часов.

***

Она очнулась тихим, прерывистым стоном. Я сидел в кресле в углу её палаты с приглушённым светом, больше похожей на дорогой гостиничный номер, если не считать медицинского оборудования у изголовья.

Она зашевелилась, попыталась приподняться и замерла, когда лицо исказилось от вспыхнувшей боли. Потом её взгляд медленно, с трудом сфокусировался на мне и в её глазах мгновенное, животное понимание. Память вернулась вся, разом, а с ней и осознание обмана.

— Ты, — её голос был хриплым шёпотом, полным такой ненависти, что воздух в комнате стал гуще. — Ты усыпил меня, ты солгал.

— Да, — спокойно признал я. — Ты не смогла бы это вытерпеть.

— Я хотела помнить!

— Ты и помнишь, — отрезал я, не отводя взгляда. — Ты помнишь всё, что было до, как они тебя жгли и ломали, каждое их слово. Этого достаточно, остальное просто боль, которая ничего не даёт, кроме разрушения.

Она смотрела на меня, и слёзы ярости текли по её щекам, но спорить уже не было сил. Она откинулась на подушки и закрыла глаза, позволяя слезам просочиться сквозь ресницы.

— Они спрашивали у тебя про склады, цифры, пароли, — начал я, опускаясь на стул у изголовья. — Что ещё? Какие имена? О чём говорили между собой?

Она смотрела в потолок с каменным лицом.

— Дэмиан, — её голос был хриплым шёпотом, полным такой беспредельной усталости, что мне стало почти физически больно. — Уйди к чёрту. Просто уйди или убей меня сейчас, но не заставляй меня снова быть твоим свидетелем.

— Нет, — так же тихо ответил я. — Это не закончится, они вернутся или пришлют других. Единственный способ остановить это найти их и стереть. И для этого мне нужна твоя голова, твоя память, как бы ты меня сейчас ни ненавидела.

В её глазах что-то дрогнул гнев, пробивающийся сквозь апатию.

— Моя память? — она попыталась усмехнуться, и это вышло жутко. — Они жгли и ломали меня из-за тебя, из-за твоего дерьма, о котором я ничего не знаю! Я для них была расходником, расходным материалом! — её голос сорвался на хриплый, разорванный крик, и она закашлялась, снова хватаясь за бок. — И знаешь что? Они были правы. Я и есть расходник в твоей игре, ты спас меня не ради меня. Ты спас свою собственность, чтобы я могла рассказать тебе, где искать твоих врагов. Первое, что ты спросил, не «как я», а про свои грёбаные склады.

И в этот раз осознание ударило не по виску, а глубже, в то самое место, где когда-то билось что-то живое. Она была права. Всю дорогу, пока она стонала у меня на руках, пока я срезал с неё наручники, пока смотрел, как врач колет ей обезболивающее, я не думал о её боли. Я думал об угрозе, о следе, о враге. Она была не человеком, которого искалечили, а уликой, которую нужно было сохранить, живым доказательством, которое кричало о предательстве.

На секунду в памяти всплыло её лицо не измождённое болью, а другое, смеющееся, с той самой дерзкой искоркой в глазах, которая сводила меня с ума три года назад. Та, которую я хотел стереть из памяти. Та, из-за которой всё это началось. Этот призрак был настолько ярок, что на миг перекрыл реальность. Потом он рассыпался, оставив после себя лишь горький осадок и холодный, безупречный расчёт. Нет, не сейчас. Сейчас она ключ к выживанию, всё остальное слабость.

— Они говорили, что я тест, — продолжила она, и каждое её слово било точно в цель. — Что если ты полезешь за мной, как дурак, значит, ты слаб, а если нет, значит, ты не тот, за кого себя выдаёшь. Они играли с тобой, Дэмиан, а меня ломали для этого.

Это была не просто пытка, а провокация. Ловушка на двоих.

— И боялись какого-то советника, — её голос сел ещё сильнее. — Говорили, что он будет недоволен провалом. Спрашивали, где твои склады, пароли, схемы поставок. Но ты не переживай, я ничего не сказала, ведь я ничего не знаю! — крикнула она и схватилась за ребро от боли.

Советник. В моём мире было только одно лицо, которое все за глаза называли именно так. Мой бухгалтер по финансовым потокам. Человек, который знал схемы лучше меня.

Я медленно поднялся с кресла. Она не обернулась, но её плечи напряглись.

— Отдыхай, — сказал я, уже зная, что покоя ни ей, ни мне теперь не будет.

Пустое слово. В моём мире не было отдыха, была только передышка между войнами. А эта война только что перешла из тени в открытую фазу, и враг оказался не где-то там, а за тем же столом, где я планировал свои дела.

Я вышел из палаты, оставив её одну со своей болью и ненавистью, которая теперь была направлена не только на меня, но и на всех, кто стоял за её мучениями.

Она сломана, но не так, как они хотели. Они сломали в ней последние иллюзии обо мне, о спасении, о том, что наша история может быть чем-то иным, кроме взаимного уничтожения. И, возможно, единственное, что может её спасти теперь это ясность, холодная и беспощадная, как лезвие. Ненависть к ним и ненависть ко мне. В этом огне она или сгорит окончательно, или выйдет закалённой сталью и я буду рядом, чтобы увидеть, что выберет огонь.

Потому что отпустить её я уже не смогу. Даже если это погубит нас обоих.

Ракель

Боль стала моим новым временем. Она отдавала пульсацией в рёбрах, ломотой в запястьях, где врезались наручники, тупым ноющим жаром в ожоге под повязкой. Я больше не пыталась с ней бороться, пришлось научиться с ней жить.

Он вошёл без стука на третий день моего заточения. Я знала, что он придёт, чувствовала это кожей за минуту до того, как открылась дверь, сжатие воздуха, сдвиг энергии в комнате, какая-то первобытная тревога, включавшаяся в его присутствии.

В руках у него была тонкая папка из тёмной кожи. Он положил её на мои колени, поверх стерильного одеяла, и его пальцы на мгновение задержались чуть дольше, чем нужно. Не ласка, не случайность, а проверка на дрожь, на отшатывание.

— Марчелло, — сказал он просто, низким голосом без интонаций. — Всё, что мы знаем.

Я открыла папку, стараясь, чтобы пальцы не дрожали, но они дрожали. Костяшки побелели от того, как сильно я сжимала картон, пытаясь скрыть эту дрожь.

Внутри сухие отчёты, биография, финансовые потоки, привычки, фотографии. Ухоженный мужчина в очках, безупречный костюм, бесстрастное лицо бухгалтера. Человек-схема, человек-цифра.

Я смотрела на эти снимки, и меня начинало тошнить от узнавания. Этот холодный, расчётливый взгляд был зеркалом того, что я видела в глазах Дэмиана, когда он говорил о расходном материале. Только у Марчелло это было прикрыто глянцем респектабельности, а у Дэмиана харизмой хищника, но суть одна.

— Он тебя не боится, — сказала я, чувствуя, как внимание Дэмиана целиком сфокусировалось на мне. Оно было тяжёлым, осязаемым, как рука на горле. — Он тебя презирает. Ты для него неконтролируемая переменная в идеальной формуле. Он хочет не убить тебя, а ликвидировать, как убыток.

Я услышала, как он замер. Затем шаг, ещё один. Он подошёл так близко, что я почувствовала тепло его тела и едва уловимый запах дорогого мыла, кожи и его парфюма. Он наклонился, опёрся руками о поручни кровати по обе стороны от меня, загоняя меня в пространство между своим телом и подушками.

— Его слабость? — прошептал он, и его дыхание коснулось моего виска.

Сердце ударило в грудную клетку, отозвавшись острой болью в сломанных рёбрах. Я не откинулась, а подняла подбородок, встречая его взгляд. В его глазах бушевала ярость, но под ней азарт. Тот самый, с которым он когда-то смотрел на меня в тёмном переулке, как на диковинную добычу.

Я перевела взгляд на папку, на фото детей в дорогой школе.

— Вот она, — мой голос прозвучал хрипло. Я ткнула пальцем в фото, движение снова причинило боль, и я позволила боли отразиться на лице, увидев, как его глаза сузились. — Не они сами, а его инвестиция в нормальность. Клетка, которую он построил, думая, что это крепость.

Дэмиан не отступал, его лицо было в сантиметрах от моего.

— И что мне с этим делать, гений? — в его шёпоте сквозила насмешка, но она была обманчивой, он ждал, жаждал моего ответа.

Горький, знакомый адреналин заструился по венам. Это был тот же самый яд, что заставлял меня бежать от него, но теперь он заставлял меня не отводить глаз.

— Ты не тронешь их. Ты даже близко не подойдёшь, потому что если ты их тронешь, он станет мучеником, а ты чудовищем в глазах всех, кого он настраивал против тебя.

— Что же ты предлагаешь? — в его голосе сквозь ярость пробилось холодное, хищное, но настоящее любопытство

— Я предлагаю сыграть в его игру. Ты найдёшь не компромат на него, а ошибку в его бухгалтерии. Небольшую, но такую, из-за которой его безупречная репутация даст трещину и ты подаришь эту информацию тем, кого он считает своими покровителями, тем, в чьих глазах он идеальный менеджер. Пусть они сами начнут задавать вопросы. Его мир, его правила, пусть его же система начнёт его пожирать.

Он смотрел на меня, и в его глазах что-то медленно менялось.

— А потом? — тихо спросил он.

— А потом, — я заставила себя не дышать, чтобы не дрогнуть, — когда он будет отчаянно пытаться всё залатать, когда его идеальный мир затрещит по швам, вот тогда ты покажешь ему это фото и предложишь сделку. Не за его жизнь, а за его детей, его наследство. Ты дашь ему выбор исчезнуть и сохранить иллюзию, которую он построил, или остаться и наблюдать, как она рассыпается в пыль у него на глазах. Он выберет первое, потому что для таких, как он, идея безупречности важнее самой жизни.

Он выпрямился и вдруг его тень накрыла меня целиком. Секунду он просто смотрел, не на мои синяки, не на халат, а в глаза. Туда, где только что родилась эта холодная схема. В его зрачках плескалось что-то тёмное, голодное. Я уже видела это однажды в переулке, Тогда это значило добыча.

— Холодно, — сказал он тихо, и это слово упало в тишину, как камень в воду. — Расчётливо и безжалостно.

Он перечислял, и каждый эпитет звучал как самая извращённая похвала.

Медленно, слишком медленно, он протянул руку и провёл большим пальцем по моей щеке чуть ниже синяка, по скуле, к уголку губ. Прикосновение было шершавым, властным, не допускающим возражений. Оно обещало не нежность, а требовало права собственности.

— Ты учишься, — его палец замер на моей нижней губе, чуть надавил.

Я заставила себя не дышать. Не дёрнуться, не лизнуть этот палец, не укусить его, не сделать хоть что-то, что выдало бы, как бешено колотится сердце в сломанных рёбрах.

— Безжалостно это паяльная лампа, — мой голос не дрогнул, хотя внутри всё кричало. — А это просто бизнес. Тот самый, в котором он считает себя гением, пусть получит свою же монету.

Уголок его губ дёрнулся, тень улыбки, хищная и довольная. Он убрал руку, забрал папку и холод тут же вернулся на мою кожу.

— Отдыхай, — приказ, не забота. — Завтра начнём, ты мне понадобишься в ясном уме.

Дверь закрылась бесшумно и только тогда я позволила себе выдохнуть.

Дрожь, которую я сдерживала, вырвалась наружу, я вцепилась пальцами в одеяло, сжимая ткань так, что побелели костяшки. Это был страх и ненависть. Чистая, ледяная ненависть к нему, к ним, ко всему миру, который устроен так, что людей жгут паяльными лампами за то, чего они не знают.

Но под рёбрами, там, где боль от переломов пульсировала в такт сердцу, разрасталось что-то ещё. То, как он смотрел на меня, когда я говорил, как его палец задержался на моей губе. То, что в его глазах я была уже не вещью, не проблемой, не расходником. Я была силой.

Я зажмурилась, пытаясь стереть это наваждение. Это просто адреналин, просто тело не понимает, что опасность миновала. Но в темноте под веками снова всплыло его лицо затянутое той самой тенью, от которой у меня перехватывало дыхание ещё тогда, в переулке, когда всё только начиналось и я ещё не знала, чем это кончится.

Я ненавидела его так сильно, что это жгло сильнее, чем ожог от паяльной лампы. И в этом котле ненависти и страха зарождалось нечто третье, чудовищное и порочное, влечение к самой пропасти, на краю которой мы теперь стояли вместе. К игре, ставкой в которой была наша общая погибель.

И я уже не была уверена, хочу ли я победы или просто хочу, чтобы игра длилась вечно. Потому что в её пламени была единственная правда, которую я теперь знала, я была жива.