Глава 17

Сознание возвращалось обрывками, сначала тупая, пульсирующая боль в виске, потом холод бетона под щекой и наконец запах бензина, пыли и движения.

Я лежала на полу какого-то фургона. Мои руки и ноги всё ещё были скованы, но теперь уже не привязаны к трубе. Двигатель работал на низких оборотах, и машина медленно катилась, подпрыгивая на кочках.

— Очнулась, — прозвучал знакомый голос. — Не переживай, красавица. Просто переезжаем в более уютное местечко.

Я попыталась пошевелиться, но тело не слушалось, а голова раскалывалась.

— Дэмиан... — прошептала я, сама не зная, было ли это проклятием или мольбой.

— Забудь про него, — мужчина грубо рассмеялся. — Он сейчас по городу носится как угорелый, обыскивает тот старый завод, а мы уже здесь. Умная стратегия, да?

Стратегия. Значит, они его знают и знают, как он отреагирует. Эта мысль была страшнее любой боли, они были на шаг впереди, и единственное, что успокаивало — он меня ищет.

Фургон резко затормозил, я услышала скрежет металлических ворот и новые голоса.

Меня грубо вытащили и поставили на колени на холодный асфальт. Новая локация оказалась заброшенным аэродромом, бескрайним бетонным полем с тёмными силуэтами ангаров, где ветер гулял по открытому пространству, заставляя меня дрожать в тонкой одежде.

— Нравится новый отель? — тот самый мужчина стоял надо мной, зажигая сигарету. — Здесь нам никто не помешает.

Он сделал затяжку, и дым смешался с паром от его дыхания на холодном воздухе.

— Знаешь, что самое интересное? — он присел передо мной на корточки. — Мы отслеживаем все перемещения твоего Дэмиана. Он всё ещё штурмует тот завод, такой преданный и такой глупый.

Он был прав, здесь и правда никто не помешает. От мысли, что Дэмиан сейчас штурмует пустой завод, по спине пробежала новая волна тошноты, они его переиграли, а значит, переиграли и меня.

Меня поволокли в тёмный, пропитанный запахом керосина ангар и приковали к тяжёлой металлической стойке, вмонтированной в бетонный пол, шансов сдвинуть её не было никаких.

— Ну что, поговорим? — мужчина присел передо мной, и его дыхание пахло табаком и чем-то кислым. — Или опять будем играть в молчанку?

Я молчала, вжимаясь в холод металла за спиной, а слова застряли в пересохшем горле комом.

— Эй, Рауль, — неуверенно произнёс второй, тот что помоложе. — Остынь. Босс сказал, живая и в сознании, нам иформация нужна, а не фарш.

— А я что делаю? — старший, Рауль, даже не обернулся. — Привожу в сознание, она тянет время.

Он говорил спокойно, даже лениво, и от этого спокойствия становилось страшнее, чем от любых криков. Он не был похотливым животным, каким показался сначала, а расчётливым садистом, который получал удовольствие от самого процесса, от моей беспомощности и моей боли.

Его рука сжалась в кулак, и первый удар пришёлся под дых. Я согнулась, хватая ртом воздух, но он тут же схватил меня за волосы, выпрямляя.

— Где склады? Пароли? Цифры? — он говорил размеренно, будто спрашивал дорогу. — Хоть что-то, девочка, я не спешу.

— Я не знаю, — выдавила я хриплым шёпотом. — Он мне ничего не говорил, клянусь.

Ещё один удар по рёбрам. Что-то хрустнуло, и мир на миг стал чёрно-белым от боли.

— Все вы клянётесь, — он разочарованно покачал головой, разглядывая меня как сломанную вещь. — А мне с тобой работать.

— Рауль, — молодой напарник положил руку ему на плечо. — Заканчивай. Если ты её сейчас угробишь, советник правда прибьёт, ей хотя бы до утра дожить надо.

Рауль замер, и в его глазах мелькнула скука. Он разжал пальцы, и я рухнула на бетон, сворачиваясь в клубок и пытаясь защитить сломанные рёбра.

— До утра, — повторил он, вытирая костяшки о штаны. — Запомнила? У тебя время подумать, а я пока отдохну.

Они ушли, оставив меня одну в темноте, дрожь не утихала, а слёзы текли по лицу сами собой. Это был не расчётливый террор, как с паяльной лампой, а что-то более примитивное и оттого более страшное, он не хотел меня запугать, он хотел меня сломать медленно, со вкусом, методично.

И самое ужасное, что я могла им предложить взамен? Только правду, в которую они не верили, но я правда не знаю. Он никогда мне не доверял, для него я была игрушкой, украшением, проблемой, да кем угодно, но никогда не партнёром.

И эта мысль была убийственной, потому что даже сейчас, когда моя жизнь висела на волоске, единственное, что у меня было это моё полное, абсолютное незначение в его настоящей, тёмной жизни. Мне нечего было дать им, чтобы купить себе ещё несколько часов. Совсем нечего.

***

Внезапно скрипнула дверь ангара. Я замерла, притворившись мёртвой и молясь, что это не вернулся Рауль передумать ждать до утра, но шаги были лёгкими, крадущимися, не его тяжёлый, уверенный топот.

— Эй, — тихий голос донёсся из темноты. — Ты жива?

Это был молодой. Я не ответила, лишь чуть приоткрыла глаза, чтобы разглядеть его силуэт в тусклом свете, падающем из-за двери.

Он присел на корточки в метре от меня и положил на пол пластиковую бутылку с водой и кусок какого-то батончика.

— Не бойся. Он ушёл, ругается с кем-то по телефону, — он говорил быстро, шёпотом, постоянно оглядываясь на дверь. — Держи.

— Зачем? — мой голос прозвучал еле слышно.

Он помялся, потупив взгляд.

— Рауль иногда заходит далеко, а боссу ты нужна вменяемая.

Он заметил, как я смотрю на бутылку и на свои скованные, бесполезные руки. С минуту помолчал, борясь с собой, потом с резким вздохом схватил бутылку, открутил крышку и, неуклюже наклонившись, поднёс её к моим губам.

— Пей.

Это было унизительно до дрожи в коленях, унизительно быть полностью в его власти, неспособной даже сделать глоток без его позволения и помощи, но жажда была сильнее гордости, и я сделала несколько мелких, сдавленных глотков. Вода была тёплой и самой лучшей на свете.

— Хватит, — он резко отнял бутылку, словно боясь, что его застанут за этим милосердием, и поставил её на пол, даже не закручивая крышку. — Не слушай его утренних угроз. Просто скажи им что-нибудь, что угодно выдумай. Им нужен предлог, чтобы не убивать тебя сразу, понимаешь?

В его словах не было доброты, был холодный, циничный расчёт, я была активом, и этот актив портили раньше времени. Но в его расчёте было больше человечности, чем в методичной жестокости Рауля.

— Я не знаю ничего, — прошептала я.

— Придумай! — резко прошипел он. — Ты же не хочешь, чтобы он вернулся и продолжил? Он это сделает. Ему даже удовольствие не нужно, ему процесс важен. Скажи, что слышала, как Дэмиан говорил о каком-то складе в порту, номер 17. Они проверят, потратят время, а там посмотрим.

Он встал, отряхнул колени.

— Решай, — он встал, отряхивая колени. — У тебя есть время до утра.

И он растворился в темноте так же бесшумно, как и появился.

Сказать выдумку, значит подписать себе смертный приговор, когда они ничего не найдут. Продолжать молчать, значит снова столкнуться с Раулем.

Придумай, легко сказать. Дэмиан был цитаделью, и я никогда не была внутри её стен, я видела парадный фасад, но не знала расположения потайных ходов. Что я могла им дать? Обрывки фраз, обронённых по телефону? Названия городов, которые, возможно, были ложными следами?

Я закрыла глаза. Попытка быть сильной и принять гордое решение была иллюзией, у меня не было на это сил. Не было сил ни на сопротивление, ни на предательство. Оставалось только ждать утра и принимать всё, что оно принесёт. Не как боец, а как песчинка, которую вот-вот смоет волной.

Где-то вдали, на краю слуха, послышался отдалённый, одинокий гудок автомобиля или мне показалось. Я перестала бороться даже с мыслями и провалилась в сон.

Дэмиан

Я вышел из здания завода, и ледяной ветер ударил мне в лицо, хорошо, пусть бьёт. Он помогал смыть с себя эту липкую маску отчаянного безумца, которую я только что носил перед своими же людьми.

Они купились. Эта мысль была единственным тёплым местом внутри меня, промёрзшего до костей от собственной игры. Я видел, как смотрят на меня мои ребята с жалостью, с недоумением. Дэмиан, который всегда на три шага впереди, повёлся на дешёвую удочку. Пусть думают так, чем больше они верят в мою потерю контроля, тем больше шансов, что враги поверят в это тоже.

Я сел в чёрную машину, с грохотом захлопнул дверь, и тишина салона оглушила. Только сейчас я позволил себе выдохнуть, и рука, сжимавшая телефон, задрожала. Не от страха, а от ярости, холодной и сконцентрированной.

Они посмели тронуть её, мою слабость, единственную уязвимость. Они выдернули её из моего мира, чтобы поиграть в свои грязные игры, а я сделал вид, что клюнул, потому что иногда, чтобы поймать акулу, нужно самому стать приманкой и сделать вид, что тонешь.

Я знал, что её там нет, с самого начала знал, координаты завода, её телефон, отчаянный шёпот в сообщении. всё это было слишком очевидно. Детский театр, постановка для одного зрителя, для меня. И я сыграл свою роль гениально, я позволил им считать себя умными, позволил думать, что они на шаг впереди.

Пока они наблюдали за этим цирком на заброшенном заводе, потирали руки, глядя, как я в бешенстве штурмую пустые стены, мои настоящие глаза и уши уже работали, тихие, невидимые, те, о которых не знает никто, даже моя правая рука.

Я достал второй телефон. Одно единственное сообщение на экране от Сильвера, пришедшее час назад, когда мы только начинали этот фарс с заводом.

— Фургон потерян на северном промышленном поясе.

Там было всего одно по-настоящему подходящее место, заброшенный аэродром.

Они думали, что переиграли меня, что я сейчас бегаю по городу как псих и ищу свою потерянную игрушку.

Я запустил двигатель, и рык мотора отозвался гулким эхом в пустоте завода. Пусть думают, пусть расслабляются. Они ошиблись, думая, что забрали у меня мою игрушку, они не понимали, что забрали единственную часть меня, которую я никогда никому не показывал и за это я вырву у них всё.

Я отправил Сильвера и основную команду назад в город, пусть продолжают спектакль, громко и заметно обыскивают районы, ломают двери, задают вопросы. Чем больше шума, тем лучше. Это отличный фон для тихой работы.

Я остался один. Машина бесшумно скользила по вытертым временем дорогам северного промышленного пояса, а по сторонам высились мрачные громады бывших заводов с разбитыми окнами, идеальное место, чтобы спрятать кого угодно, и идеальное место для конца кого угодно.

Второй телефон лежал на пассажирском сиденье, я ждал. Вся моя жизнь была построена на расчёте и терпении, но каждый удар сердца отдавался в висках огненным молотом.

Рауль. Я мысленно перебирал досье, безжалостный, методичный, не из тех, кто срывается в истерику. Такой будет работать долго и со вкусом, пока не добьётся своего или не сломает объект окончательно.

Я представил её с ним, скованную, испуганную, под его размеренными ударами, и чёрная ярость, которую я так тщательно запирал внутри, рванулась наружу, заставив с такой силой сжать руль, что кожа затрещала.

Именно в этот момент телефон завибрировал.

— Ангар 7.

Адреналин ударил в кровь, время спектакля закончилось. Я заглушил двигатель в сотне метров от цели, за грузовиком с истлевшей кабиной. Дальше пешком.

Ангар 7 был таким же заброшенным, как и остальные, но на его ржавых воротах висела новая, блестящая цепь. Я обошёл сооружение, отыскал лазейку, разорванный лист металлической обшивки в тыльной части, и запах керосина с пылью ударил в ноздри.

Внутри царила почти полная тьма, лишь скупой лунный свет пробивался сквозь разбитые стёкла крыши, выхватывая из мрака гигантские тени старых станков. И в самом центре, то, от чего моё сердце остановилось на мгновение.

Она.

Прикованная к металлической стойке, согнувшаяся в неестественной позе. Рядом с ней на боку стояла открытая бутылка с водой, и я с отчётливой ясностью понял, что это значит. Мой план, моя хитрость, всё это разбилось о жуткую реальность того, через что она прошла, пока я разыгрывал свой спектакль, но иначе я бы их не нашёл.

Я видел, как её плечи вздрагивают от беззвучных рыданий, и в этот миг я перестал быть стратегом. Во мне не осталось ничего, кроме первобытной, всепоглощающей потребности уничтожить.

Я сделал шаг из тени, под ногой хрустнуло. Она резко подняла голову, и её глаза, полные ужаса и безнадёжности, встретились с моими, в них не было облегчения, только шок и недоверие.

Я быстро подошёл к ней, пока она не успела среагировать, и закрыл её рот рукой, кожа губ под моей ладонью была холодной, потрескавшейся.

— Тише, котенок, — слетело с моих губ шепотом.

И тут же услышал голоса из дальнего угла ангара, где мерцал тусклый свет фонарика.

— К утру запоёт, я тебе говорю, а потом, как ни крути, уберём.

— Я не уверен, — второй голос. — Нужно было ждать указаний.

— Указания уже есть. Она расходный материал. Главное вывести Дэмиана на чистую воду, а мы его вывели, он на крючке. Её дело сделано.

Всё встало на свои места, они не просто прятались, они были уверены, что я приду за ней, как отчаянный дурак, и на этот раз приготовили тёплый приём.

Я медленно, бесшумно продвинулся вглубь ангара, прижимаясь к стене. Их было двое, я был всего один, но этого всегда было достаточно.

Они стояли спиной ко мне у старого верстака, распивая кофе из термоса, и старший жестикулировал, что-то доказывая.

Я не стал тратить время на слова, первый удар пришёлся рукоятью пистолета по затылку младшего, и он рухнул на цементный пол беззвучно, как мешок с костями. Рауль обернулся с опозданием на долю секунды, и его глаза расширились от непонимания, которое сменилось животным страхом, когда он потянулся за оружием за пояс.

Мой выстрел с глушителем прозвучал как сухой щелчок, пуля вошла ему точно в плечо, в ту руку, что тянулась к стволу, и он с криком рухнул на колени.

Я навис над ним, приставив ствол ко лбу.

— Где остальные? — мой голос был тихим и абсолютно ровным.

Ошарашенный, истекающий кровью, он лишь мотал головой. Я опустил ствол и выстрелил ему в колено, и его вопль разорвал тишину ангара.

— Где остальные? — повторил я.

И в этот момент сзади, от ворот, послышался рёв двигателей, свет фар через щели в воротах разрезал темноту, как лезвия.

Основная группа. Они всё-таки решили проверить свою приманку.

Время истекло. Свет фар, пробивавшийся сквозь щели ворот, поймал в свой луч её фигуру. она сидела, скрючившись, прикованная к стойке. Я успел заметить неестественную бледность её лица и то, как она инстинктивно прикрывает грудную клетку. Сломана? Мысль ударила, как нож под ребро, но анализировать было некогда.

Пули уже защёлкали по металлическим стенам, они стреляли вслепую, но этот барьер долго не продержится.

Я рванулся к ней. Она не кричала, не звала, просто смотрела на меня, и в её взгляде была не надежда, а вопрос: «И что теперь, гений?»

Взгляд выхватил стальные наручники, пристёгнутые к скобе на стойке. Ключей ни на Рауле, ни на втором я не нашёл, взламывать времени нет, стреляя рискую её покалечить.

И тут я заметил арматуру, толстый, ржавый прут, валявшийся у ближайшего станка. Схватил, вставил в дужку наручников, между её запястьями и скобой. Она смотрела на мои руки, не понимая.

— Отвернись, — рявкнул я.

Она зажмурилась. Я навалился на рычаг всем весом, используя стойку как точку опоры, металл жалобно скрипнул, и скоба, вмонтированная в бетон, с противным хрустом вырвалась из пола. Её руки всё ещё были в наручниках, но теперь она была свободна от стойки.

— Двигай! — крикнул я, дёргая её за локоть.

Она попыталась встать и тут же осела обратно с приглушённым стоном, схватившись за рёбра, а лицо стало белее мела.

Я подхватил её на руки, она весила смешно мало, даже в бронежилете я почти не чувствовал веса, только дрожь, бьющую её крупной дрожью, и то, как она закусила губу, чтобы не закричать от боли.

Мы рухнули за груду ржавых ящиков, и в ту же секунду очередь из автомата прошила то место, где она только что была. Я прижал её к холодному металлу, накрыв своим телом, моя спина была её единственным щитом сейчас. Я чувствовал, как учащённо бьётся её сердце, прижатое к моей груди, и этот крошечный, неконтролируемый стук был громче любых выстрелов.

— Ты... — её голос сорвался.

— Молчи, — я отстранился, меняя магазин. — Видишь проход между цистернами? Бежим туда от ящика к ящику и только по моей команде. Я знаю, что тебе больно, побудь сильной ещё немного.

Она кивнула, вцепившись пальцами в край моего бронежилета. В её глазах читалась паника, но сквозь неё пробивалось знакомое упрямство, та самая сталь, что всегда сводила меня с ума. Сейчас она была кстати.

Я высунулся, сделал три прицельных выстрела, чтобы ослепить и заставить их на секунду пригнуться, одна фара погасла.

— Теперь!

Я толкнул её вперёд, и мы рванули. Она бежала, согнувшись и прижимая рёбра рукой в наручниках, но не останавливалась, а я отстреливался на ходу, чувствуя, как пули шьют бетон у наших пят. В этот момент не было ни расчёта, ни плана, была только она, тёмный проход впереди и одна мысль, я либо вытащу её отсюда, либо мы оба сгниём в этом ангаре. Третьего не дано.