Глава 2. Принятие

«Цыганская свадьба длится три дня. Адаптация — всю жизнь»

Часть 1. Третий рассвет

Ярослав перестал считать дни где-то после пятого утра в хижине.

Сначала он отмечал каждые сутки: царапал ногтем на деревянной стене под лежанкой. Одна царапина — первый день ужаса, вторая — отвращения, третья — странной тоски, четвёртая — чего-то, чему он боялся дать имя. На пятый день ноготь сломался, и принц плюнул на эту затею.

Теперь — по солнцу, по песням Алекса, по запахам — было что-то около недели. Может, девятый день. Может, десятый.

Он сидел на пороге хижины, босой, в чужой рубашке (свою Алекс сжёг в печке на второй день — «от тебя воняет дворцом, принц, надо менять кожу»). Рубашка была слишком широкой в плечах и короткой в рукавах, хлопок — грубый, дешёвый, но чистый. Алекс стирал их вдвоём в ручье, по-цыгански: с золой и хозяйственным мылом, которое пахло смертью и щёлоком.

Ярослав смотрел на лес. Лес смотрел на него тысячей глаз — птичьих, звериных, древесных.

Утро было туманным. Влажный воздух обволакивал лицо, как чужая ладонь. Где-то в вышине кричала ворона — хрипло, требовательно. Ярослав уже научился различать голоса местных птиц: вороны здесь злые, сойки — истеричные, а дятлы стучат так, будто хотят пробить небо.

— Замёрз? — голос Алекса раздался изнутри.

— Нет.

— Врёшь. У тебя губы синие.

Цыган вышел, на ходу застёгивая джинсы. Сегодня он был в чём-то новом — старой фланелевой клетчатой рубашке, закатанной до локтей. Татуировка на левом предплечье открылась полностью: не просто птица, а целая сцена — ворон, сидящий на черепе, и надпись на неизвестном языке.

— Что там написано? — спросил Ярослав, кивнув на тату.

Алекс посмотрел на свою руку, будто видел впервые.

— «Никто не уйдёт живым». — Он усмехнулся. — Шутка. На самом деле — имя моей сестры. Лала. Она умерла, когда мне было шестнадцать. Гепатит. В Японии не лечат нелегалов.

— Мне жаль.

— Не надо. — как и в первый раз, отрезал Алекс. — Иди умойся. Сегодня будем крышу чинить.

— Крышу?

— Течёт. Ты вчера жаловался, что капает на лицо. Вот и поработаешь.

Ярослав хотел сказать, что наследный принц Японии не чинит крыши. Но за эти дни он понял: слова «наследный принц» здесь ничего не значат. Лес не кланяется. Вода в ручье не становится тёплой. А Алекс в ответ на его королевские замашки просто закатывает глаза и даёт в руки топор.

Поэтому принц встал, отряхнул штаны (свои — слава богу, их он отстоял в битве на второй день) и пошёл к ручью.

Вода была ледяной. Она обжигала пальцы, заставляла сердце биться быстрее. Ярослав умылся, зачерпнул пригоршню, выпил. Вкус — мятный, с привкусом железа и гнилых листьев. Он уже привык.

Когда вернулся, Алекс сидел на корточках у печки и помешивал что-то в котелке.

— Каша, — объявил он. — Рисовая. С грибами. Твоя любимая, принц.

— Откуда ты знаешь, какая моя любимая?

— Угадал. — Алекс ухмыльнулся. — Все богатые любят рис. Просто потому что он дорогой.

— Рис в Японии не дорогой. Он основной продукт.

— Вот видишь. Я уже начинаю говорить как ты. Это плохо.

Они ели молча. За эти дни у них сложился ритуал: завтрак в тишине, потом работа, потом долгие разговоры после обеда, когда солнце стоит в зените и лениво жужжат мухи. Ярослав заметил, что цыган не выносит тишины за едой — всегда что-то напевает, насвистывает, постукивает ложкой по миске. Но сегодня Алекс молчал. И это было тревожно.

— Что случилось? — спросил принц, отодвигая пустую миску.

— Ничего.

— Ты врёшь. У тебя лицо... другое.

Алекс поднял глаза. В них не было обычной насмешки — только усталость.

— Ночью в табор звонили. По спутниковому телефону, у меня есть один, старый. — Он помолчал. — Моя бабушка сказала, что по всей префектуре ищут пропавшего принца. Полиция, армия, добровольцы. Обещают награду — миллион долларов тому, кто даст информацию.

Ярослав почувствовал, как в груди что-то сжалось. Не радость — странную тяжесть.

— И ты... ты хочешь меня сдать? — спросил он тихо.

Алекс усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Если бы хотел — уже сдал. Нет, Ярик. Я просто предупреждаю: они могут найти нас. Лес большой, но не бесконечный. Ищейки с вертолётами — это серьёзно.

— Тогда отпусти меня. — Слова вырвались сами, и Ярослав удивился, как они прозвучали — не требовательно, почти умоляюще. — Отпусти, и я скажу, что сбежал сам. Что никто меня не похищал. Что ты ни при чём.

Алекс смотрел на него долго. Так долго, что принц начал замечать каждую деталь: родинку над бровью, крошечный шрам на верхней губе, то, как ресницы отбрасывают тени на скулы.

— Ты правда хочешь уйти? — спросил цыган.

И Ярослав не смог ответить.

Потому что часть его — та, что выросла во дворце, в золоте и шёлка — кричала: «Да! Бежать! Немедленно!». Но другая часть — новая, родившаяся здесь, на грязном полу, под одеялом, пахнущим полынью — шептала: «А что там, во дворце? Опять поклоны, опять улыбки, опять мать, которая не обнимает. А здесь — свобода. Грязная, голодная, опасная свобода».

— Не знаю, — сказал он наконец.

Алекс кивнул, будто только этого и ждал.

— Тогда не будем решать сегодня. Давай сначала крышу починим. Работа — лучший способ не думать.

Часть 2. Крыша и первое прикосновение

Крыша хижины была сделана из шифера и рубероида — и то, и другое давно пришло в негодность. Алекс влез на чердак (если можно так назвать пространство между потолком и шифером в полметра высотой) и подал Ярославу листы старого оцинкованного железа — их он нашёл в лесу, на заброшенной ферме.

— Держи, принц. Не урони на ногу — отрежет палец.

— Спасибо, успокоил.

Они работали до полудня. Ярослав подавал инструменты — молоток, гвозди, кусок проволоки — и смотрел, как Алекс ловко заделывает дыры. Цыган двигался с такой грацией, будто танцевал: наклоны, повороты, взмахи рук. Пот блестел на его шее, капал с подбородка. Иногда он останавливался, вытирал лицо подолом рубашки — и тогда Ярослав видел полоску загорелого живота, дорожку тёмных волос, уходящую вниз.

Принц отводил взгляд. Сердце билось слишком часто.

— Слушай, — сказал Алекс, спускаясь с крыши. — Ты сегодня какой-то... никакой. Опять в своих мыслях?

— Я всегда в своих мыслях.

— А ты поделись. — Цыган сел рядом, на траву. Достал кисет, свернул сигарету. — Что думает принц, когда чинит крышу в лесу?

Ярослав помолчал. Потом заговорил — медленно, подбирая слова:

— Я думаю о том, что впервые в жизни делаю что-то полезное. Во дворце за меня всё делают другие. Одевают, кормят, подают, убирают. Я даже шнурки завязывать перестал лет в десять — камердинер делает. А здесь... здесь я сам держу молоток. И это... странно. Приятно.

— Приятно? — Алекс удивился. — Обычно богатые ненавидят физическую работу.

— Я не обычный богатый. Я — принц, который никогда не был нищим. Так что для меня это ново.

— Хочешь, я научу тебя разводить костёр без спичек? — неожиданно спросил Алекс.

— Зачем?

— Чтобы ты мог выжить, когда уйдёшь. — В его голосе не было насмешки. — Рано или поздно ты уйдёшь, Ярик. И я хочу, чтобы ты не сдох в лесу по глупости.

Принц посмотрел на него. Солнце светило в спину цыгана, делая его силуэт золотым.

— Хорошо, — сказал Ярослав. — Научи.

Они спустились к ручью. Алекс собрал сухую траву, тонкие ветки, кусок трута (сухой гриб-трутовик). Достал из кармана кресало — стальное, с кремнем.

— Смотри, — он ударил металл о камень. Искра упала на трут — задымилась. Алекс осторожно подул, и через несколько секунд вспыхнул маленький огонёк. — Теперь ты.

Ярослав взял кресало. Попробовал — искра, но мимо. Ещё раз — слабо. На пятый раз трут задымился, и принц так резко дунул, что рассыпал всё.

— Не торопись, — Алекс накрыл его руки своими. Ладони цыгана были горячими, шершавыми, с мозолями. — Вот так. Плавно. Воздух — как поцелуй, не надо выдувать пожар.

Он направлял его пальцы. Ярослав чувствовал тепло, идущее от чужого тела, запах табака и пота. Сердце ухнуло вниз.

— Получилось, — выдохнул Алекс, когда огонёк разгорелся. И не убрал руки.

Они сидели на коленях у ручья, руки Алекса всё ещё лежали поверх рук Ярослава. Тишина. Только вода журчит и где-то стучит дятел.

— Ты дрожишь, — сказал цыган.

— Холодно.

— Врёшь.

Ярослав резко обернулся. Их лица оказались в нескольких сантиметрах. Алекс смотрел ему в глаза — светло-карие, почти жёлтые на солнце, как у волка.

— Отпусти мои руки, — попросил принц. Голос сел.

— Не хочу.

— Алекс...

— Что? — Цыган наклонился ещё ближе. Ярослав чувствовал его дыхание на своих губах — горьковатое, с запахом самокруток. — Что ты сделаешь, принц? Ударишь меня? Ты слабее. Позовёшь на помощь? Лес не слышит. Заплачешь? Плачь, я люблю, когда плачут красивые мальчики.

— Я не красивый.

— Врёшь. — Третий раз за день.

И Алекс поцеловал его.

Не в уголок губ, как в прошлый раз. По-настоящему. Губы цыгана были сухими и горячими, он целовал жадно, требовательно, прикусывая нижнюю губу. Ярослав замер — всё тело одеревенело. А потом, вопреки всему, его руки сами поднялись и вцепились в ворот фланелевой рубашки.

Он ответил.

Неумело, растерянно, но ответил. Открыл рот, впустил чужой язык, почувствовал вкус табака и чего-то сладкого — может быть, диких ягод, которые Алекс ел утром. Поцелуй длился вечность. Или всего секунду.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Алекс улыбался — не своей обычной хищной улыбкой, а какой-то растерянной, почти детской.

— Вот и проверили проклятие, — сказал он хрипло. — Пока никто не умер.

Ярослав хотел сказать что-то едкое, колкое — как он умел во дворце, на приёмах. Но вместо этого спросил:

— Почему ты это сделал?

Алекс пожал плечами.

— Потому что ты красивый. Потому что я давно никого не целовал. Потому что ты не сопротивлялся. Потому что... — он запнулся, — потому что мне кажется, ты тоже этого хотел.

— Я не хотел.

— Врёшь.

— Хватит говорить, что я вру! — почти выкрикнул Ярослав. — Ты меня не знаешь! Ты похитил меня, держишь в какой-то халупе, кормишь чёрт знает чем, а теперь ещё и лезешь целоваться! Я — наследный принц Японии! Меня ждут во дворце! Меня ищет полиция! А ты... ты...

Он не договорил. Алекс смотрел на него спокойно, без злости, и в этом спокойствии было что-то страшное.

— Закончил? — спросил цыган. — Тогда слушай. Ты — наследный принц, который сидит в грязи, потому что ему здесь нравится. Ты мог бы сбежать в первую же ночь — я не запирал дверь. Проверь, если не веришь. Но ты остался. Ты моешься в ледяном ручье, ешь мою кашу, спишь на моей лежанке. И не потому, что боишься. А потому что здесь ты впервые за двадцать три года чувствуешь себя живым.

Он встал, отряхнул колени.

— Я не держу тебя, принц. Уйти можешь в любую минуту. Но если остаёшься — не смей орать на меня за поцелуй. Ты не кусок мяса, я не маньяк. Мы оба взрослые люди.

И он ушёл к хижине, оставив Ярослава одного у ручья.

Принц сидел на траве, смотрел на дымящийся трут — огонёк погас, не успев разгореться — и чувствовал, как губы горят.

Часть 3. День грозы

К вечеру небо потемнело. Алекс, который с утра был хмурым, вдруг оживился, забегал по хижине, заколачивая окна.

— Буря будет, — сказал он. — Сильная. Ты боишься грозы, принц?

— Нет, — соврал Ярослав. На самом деле в детстве он каждую грозу прятался под одеялом и звал мать. Мать не приходила.

— Врёшь, — в сотый раз сказал Алекс. — Вижу по глазам. Ладно, будешь сидеть рядом со мной. Я грозы люблю.

Первый удар грома грянул, когда они ужинали. Ярослав подскочил, ложка выпала из рук. Алекс рассмеялся — добродушно, без издёвки.

— Тихо, тихо. Это просто небо кашляет.

— Очень смешно.

— Я знаю.

Дождь хлынул стеной. Вода заливалась в щели, и они бегали по хижине с тряпками, затыкая дыры. Ярослав впервые в жизни не думал о том, как он выглядит — мокрый, злой, с прилипшими ко лбу кудрями. Он просто делал дело, и это было... освобождающе.

Когда с протечками справились, они сели на лежанку, накрывшись одним одеялом. Гроза бушевала снаружи: молнии освещали хижину синим светом, гром сотрясал стены, ветер выл в трубе.

— Страшно? — спросил Алекс.

— Нет, — сказал Ярослав. И в этот раз не соврал. Рядом с цыганом, чувствуя тепло его плеча, было не страшно.

— Хочешь, расскажу цыганскую сказку? — предложил Алекс.

— Какую?

— Про ворона и соловья.

— Давай.

Алекс откинулся на стену, притянул принца к себе — так, чтобы тот уткнулся носом ему в шею. Ярослав не сопротивлялся.

— Ворон и соловей жили в одном лесу, — начал Алекс тихим, тягучим голосом. — Ворон был чёрный, большой, страшный. Все боялись его карканья. А соловей был маленький, серый, но пел так, что заслушивались даже деревья. Однажды соловей заболел. Не мог петь. И лес замолчал. Звери пришли к ворону и сказали: «Ты чёрный и страшный, но у тебя есть крылья. Лети за доктором». Ворон полетел. Долго летел, через горы, через моря. Привёз доктора. Соловей выздоровел и запел снова. Но с тех пор ворон перестал каркать. Он слушал. Потому что понял: иногда молчание нужнее слов.

Ярослав слушал и чувствовал, как веки тяжелеют.

— Это сказка о любви? — спросил он сонно.

— Нет, — ответил Алекс. — О том, что даже чудовище может быть нежным, если рядом кто-то, кто поёт.

Он поцеловал принца в макушку — легко, почти невесомо.

— Спи, Ярик. Завтра будет новый день.

И Ярослав уснул — впервые за много лет без кошмаров.

Часть 4. Уроки выживания

Следующие три дня прошли как в тумане.

Алекс словно решил, что раз принц остаётся, то должен научиться всему, что умеет сам. Каждое утро — подъём в шесть, зарядка (отжимания, приседания, бег на месте — Ярослав задыхался уже через пять минут, а цыган делал сто отжиманий и даже не вспотел). Потом завтрак. Потом работа: рубка дров, ремонт, сбор ягод и грибов.

— Ты должен знать, что можно есть в лесу, — говорил Алекс, показывая поганку. — Это нельзя. А это можно, — он срывал сыроежку, — но лучше не рискуй. Грибы — не твоё. Ты будешь есть коренья и ягоды.

— Почему это?

— Потому что ты городской. У тебя не тот желудок.

После обеда — теория. Алекс рассказывал о следах животных, о том, как ориентироваться по мху и звёздам, как добыть воду, если нет ручья.

— А если я заблужусь? — спросил Ярослав.

— Сядь на землю. Закрой глаза. Послушай. Лес сам выведет, если ты не паникуешь.

— Это звучит как магия.

— Это звучит как знание. Цыгане не маги, принц. Мы просто внимательные.

Вечером они сидели у костра (Алекс научил-таки Ярослава разводить огонь с одной спички). Говорили обо всём и ни о чём. Ярослав рассказывал о дворцовых интригах, о том, как советник по этикету заставлял его три часа репетировать рукопожатие с президентом Франции.

— Три часа? — ужасался Алекс. — Я руку жму две секунды. Если человек мудак — не жму вообще.

— Ты не понимаешь. Это дипломатия.

— Это тупость, — отрезал цыган. — В моём таборе уважение зарабатывают делами, а не рукопожатиями.

На третий день такого режима Ярослав взбунтовался.

— Я не могу больше отжиматься, — заявил он, лёжа на траве и глядя в небо. — У меня руки отваливаются.

— Это хорошо. Значит, мышцы растут.

— Алекс, я серьёзно. Я принц. Моё тело — не для этого.

Цыган наклонился над ним, заслоняя солнце.

— А для чего? Чтобы в нём носить дорогие костюмы? Чтобы его фотографировали папарацци? — Он ткнул пальцем в грудь принца. — Твоё тело — это ты. Не титул. Ты забыл, каково это — чувствовать своё тело. Когда ты последний раз бегал босиком по траве? Когда последний раз падал и обдирал колени? Когда последний раз просто... жил?

Ярослав молчал.

— Вот то-то, — сказал Алекс. — А теперь вставай. Будем учиться лазать по деревьям.

— Зачем?

— Чтобы ты мог спрятаться от диких зверей. Или от людей, которые будут тебя искать.

Это прозвучало как напоминание. О том, что всё это — не навсегда.

Ярослав встал и полез на сосну.

Часть 5. Ночь. Разговор о прошлом

В ту ночь они не спали.

Гроза ушла, но воздух остался влажным и тяжёлым. Алекс сидел на пороге, курил и смотрел на звёзды. Ярослав вышел к нему, сел рядом, обхватив колени руками.

— Расскажи о своей сестре, — попросил он. — О Лале.

Алекс долго молчал. Потом заговорил — тихо, с долгими паузами.

— Она была младше на два года. Светлые волосы, как у матери. И очень смеялась — звонко, как колокольчик. Когда нас забрали из табора, мне было двенадцать, ей — десять. Мы попали в приют в Осаке. Там было... плохо. Воспитатели били. Дети воровали еду. Лала плакала каждую ночь. Я обещал ей, что мы сбежим. И сбежали. Через год. Жили в заброшенном доме на окраине. Я работал на свалке — собирал металл, сдавал. Лала ходила в школу. Тайком. Без документов.

Он затянулся, выпустил дым.

— Потом она заболела. Желтуха, сказали врачи. Но лечить отказались — нет страховки, нет гражданства. Я просил, умолял. Украл лекарства из аптеки. Но было поздно. Она умерла у меня на руках. Восемнадцатого марта. Мне было шестнадцать.

— Господи, — прошептал Ярослав. — Это ужасно.

— Это жизнь. — Алекс посмотрел на него. В глазах цыгана не было слёз, но они горели каким-то внутренним огнём. — С тех пор я ни к кому не привязываюсь. Люди уходят. Или умирают.

— А я? — спросил принц. — Ты привязался ко мне?

Алекс не ответил. Протянул руку, провёл костяшками пальцев по щеке Ярослава — тот уже не отстранялся. Касание было лёгким, почти невесомым.

— Ты другой, — сказал цыган. — Ты пахнешь не так, как другие. Ты... — он замолчал, подбирая слово, — ты как музыка, которую я забыл, а теперь вспомнил.

— Это что, комплимент?

— Это диагноз, — усмехнулся Алекс. — Опасное заболевание. Лекарства нет.

Он наклонился и поцеловал Ярослава. Медленно, глубоко, смакуя. Принц обхватил его лицо ладонями — впервые не боясь, не сомневаясь. Поцелуй длился минуту, две, три. Когда они оторвались, оба тяжело дышали.

— Иди спать, — сказал Алекс хрипло. — Или я не отвечаю за себя.

— А если я не хочу спать? — спросил Ярослав. В его голосе впервые прозвучал вызов.

Цыган посмотрел на него долгим взглядом. В полутьме его глаза горели жёлтым — как у волка, как у демона, как у бога.

— Тогда ты пожалеешь, — сказал он. — Я не умею быть нежным.

— А я не умею быть принцем здесь, в лесу. — Ярослав взял его за руку. — Мы оба учимся.

Они вошли в хижину. Керосиновая лампа погашена. Только лунный свет пробивался сквозь щели.

И в этой темноте, на узкой лежанке, под одеялом, пахнущим полынью, случилось то, чего Ярослав боялся и хотел одновременно.

*(Сцены 18+ будут представлены ниже — в соответствии с планом расширения)*

Часть 6. Первая ночь без одеял

*[Здесь следует подробная сцена сексуального контакта — первая близость между Алексом и Ярославом. Она включает в себя: медленное исследование тел друг друга, неуверенность принца, терпеливое руководство цыгана, смесь боли и удовольствия, момент уязвимости и последующую нежность. Объём сцены — около 3000-4000 слов в полной версии.]*

Ключевые моменты, которые нужно раскрыть:

Ярослав впервые в жизни полностью обнажён перед другим человеком (стыд, возбуждение, страх).

Алекс целует каждый шрам, каждую родинку, каждую косточку на теле принца — «чтобы запомнить».

Медленное проникновение, слёзы Ярослава (не от боли — от переполняющих чувств).

Алекс шепчет что-то на цыганском — «Наи́ цом (моя душа)», «Камав ту (я люблю тебя)» — Ярослав не понимает слов, но чувствует их смысл.

После — они лежат в поту и тишине, переплетённые, и Алекс говорит: «Теперь ты мой. Даже если уйдёшь».

Ярослав отвечает: «А если не уйду?»

Тишина.

Часть 7. Утро после

Солнце встало над лесом, как огромный рыжий зверь.

Ярослав проснулся первым — от того, что всё тело болело. Приятно болело, как после долгой тренировки. Он лежал на животе, щекой на груди Алекса. Цыган спал, раскинув руки, и выглядел совсем беззащитным: чёрные ресницы дрожали, губы чуть приоткрыты, на шее — следы от поцелуев.

Вчерашнее вернулось вспышкой: горячие ладони на пояснице, шёпот в темноте, момент, когда мир взорвался белым светом, и он, Ярослав, впервые в жизни закричал не от страха, а от удовольствия.

— Ты смотришь на меня, — голос Алекса был сонным, хриплым.

— Ты не спишь?

— Уже нет. — Алекс открыл глаза, улыбнулся. Улыбка была другой — не хищной, не насмешливой. Тёплой. Почти нежной. — Как ты?

— Живой, — сказал Ярослав и сам удивился своему ответу.

— Это хорошо. — Алекс провёл рукой по его спине, вниз, до поясницы. — Болит?

— Немного.

— В следующий раз будет меньше.

— А будет следующий раз?

Цыган приподнялся на локте, посмотрел на принца серьёзно.

— Хочешь?

Ярослав молчал. Потом кивнул.

— Тогда будет, — сказал Алекс и поцеловал его в лоб. — А сейчас — завтрак. Ты сегодня готовишь.

— Я не умею.

— Научу. Как и всему остальному.

Часть 8. Письмо, которого не было

В тот же день, когда Алекс ушёл за водой, Ярослав нашёл под лежанкой блокнот.

Старый, потрёпанный, с вырванными страницами. Он не хотел читать чужое, но блокнот сам раскрылся на середине. И принц увидел:

*«11 июля. Сегодня я украл принца. Он пахнет деньгами и одиночеством. У него грустные глаза, хотя он улыбается. Я хочу, чтобы он перестал улыбаться той улыбкой. Хочу, чтобы он плакал. Или смеялся по-настоящему. Не знаю, зачем я это делаю. Может, потому что мне тоже одиноко. Бабушка сказала, что проклятие убьёт меня, если я полюблю не-цыгана. Но я уже люблю? Не знаю. Я ничего не знаю. Кроме того, что его кожа белая как молоко, и я хочу оставить на ней следы».*

Ярослав захлопнул блокнот. Руки дрожали.

Он любим? Этим странным, опасным цыганом, который похитил его, связал, привёз в лесную хижину? Это безумие. Это невозможно. Это...

— Ты нашёл мой дневник, — голос Алекса раздался с порога. Он стоял с двумя вёдрами воды, смотрел на блокнот в руках принца.

— Я не хотел...

— Врёшь. — Но в голосе не было злости. Только усталость. — Хотел. И правильно сделал. Теперь знаешь правду.

— Какую правду?

Алекс поставил вёдра, подошёл ближе. Встал напротив, глядя прямо в глаза.

— Я влюбился в тебя, принц. В первого же дня. Когда ты лежал связанный и смотрел на меня с таким страхом и такой гордостью одновременно... я понял. Это конец. Проклятие сработает. Я умру. Но мне всё равно.

— Не говори так, — прошептал Ярослав.

— Это правда. — Алекс взял его лицо в ладони. — Цыгане не врут в таких вещах. Я люблю тебя. И поэтому я должен тебя отпустить. Сегодня. Прямо сейчас. Пока я ещё могу.

— Нет.

— Что — нет?

— Я не уйду, — сказал Ярослав. — Не сегодня. Не завтра. Не тогда, когда ты... — он запнулся, — когда ты сказал, что любишь. Никто никогда мне этого не говорил. Ни мать, ни отец. Никто. А ты говоришь. И я... я не знаю, люблю ли я тебя. Но я знаю, что не хочу уходить.

Алекс смотрел на него долго. Потом рассмеялся — тихо, горько.

— Ты дурак, принц. Настоящий дурак.

— Знаю.

— Останешься — будет больно.

— Знаю.

— Я могу стать жестоким. Я цыган. У меня в крови огонь и ветер. Я не умею быть домашним.

— Я тоже не умею быть домашним, — сказал Ярослав. — Я умею быть принцем. Но принцем в клетке. А здесь, с тобой... я не знаю, кто я. Но мне нравится этот человек.

Алекс шагнул вперёд, обнял, прижал к себе так сильно, что затрещали кости.

— Оставайся, — прошептал он в волосы. — Оставайся, пока я не умру. Или пока ты не возненавидишь меня.

— Я не возненавижу, — ответил Ярослав.

И в этот момент он почти поверил себе.

Часть 9. Новая жизнь

Дни превратились в недели.

Ярослав перестал считать царапины на стене. Он просыпался рядом с Алексом, завтракал кашей, работал, учился выживать. Его руки покрылись мозолями, спина — загаром, лицо — мелкими царапинами от веток. Он похудел, но мышцы стали твёрже. И впервые в жизни он не смотрел в зеркало, чтобы оценить, достаточно ли он хорош для камер.

По ночам они занимались любовью. Иногда нежно и медленно — когда Алекс был уставшим или задумчивым. Иногда жёстко и жадно — когда цыгана накрывала тоска по прошлому. Ярослав учился принимать его любым. Учился говорить «нет», когда было больно. Учился просить «ещё», когда хотелось.

Однажды, после особенно бурной ночи, Алекс сказал:

— Ты изменился.

— В каком смысле?

— Ты перестал быть принцем. Ты стал... человеком.

— Я всегда был человеком.

— Нет. Ты был статуэткой. Красивой, дорогой, но статуэткой. А теперь — живой. — Он провёл пальцем по губам Ярослава. — И это самое страшное.

— Почему страшное?

— Потому что живых людей труднее отпускать.

Ярослав не ответил. Он знал, что однажды этот разговор случится. Но не сегодня. Сегодня он хотел просто лежать, чувствуя тепло чужого тела, и слушать, как за стеной шумит лес.

Часть 10. Предчувствие

На двадцатый день (по подсчётам Ярослава — он всё же продолжил царапать стены, но уже тайком, чтобы Алекс не видел) случилось то, что изменило всё.

Они сидели у ручья, полоскали бельё. Алекс вдруг замер, поднял голову, как зверь, почуявший опасность.

— Тихо, — прошептал он.

— Что?

— Вертолёт.

Ярослав прислушался. Сначала ничего, потом — далёкий, едва различимый гул.

— Это не вертолёт, — сказал он, хотя сердце уже ухнуло вниз.

— Врёшь. Сам слышишь.

Гул приближался. Алекс схватил его за руку, потащил в хижину.

— Собирайся. Быстро.

— Куда?

— В лес. Уходим. На несколько дней. У меня есть схрон в двадцати километрах.

— Но...

— Никаких но! — Алекс был бледен, его глаза горели. — Если это они, они найдут хижину. А нас — нет. Я не отдам тебя, понял? Не отдам.

Ярослав смотрел на него и понимал: сейчас решается всё. Он может остаться, дождаться спасателей, вернуться во дворец, к маме, к папе, к золотой клетке. Или может пойти с Алексом — вглубь леса, в неизвестность, в опасность.

Он выбрал Алекса.

— Идём, — сказал принц. — Но только если ты пообещаешь мне кое-что.

— Что?

— Что не умрёшь от этого дурацкого проклятия. — Он взял цыгана за руку. — Потому что я, кажется... я тоже тебя люблю.

Алекс замер. На секунду его лицо стало совсем детским — растерянным, неверящим.

— Ты не врёшь? — спросил он хрипло.

— Нет, — сказал Ярослав. — Впервые в жизни — нет.

И под гул приближающегося вертолёта они побежали в лес.