Глава 3. «Шало» (цыганская судьба)

«Шало» на цыганском языке означает «хорошо», «счастливо», «в порядке». Но также — «прощай».

Часть 1. Бегство в никуда

Лес встретил их холодом и тишиной.

Вертолёт гудел где-то над головой, но сквозь густые кроны сосен его было почти не слышно. Алекс бежал впереди, держа Ярослава за руку. Не сильно, но так, что невозможно было вырваться. Принц спотыкался о корни, ветки хлестали по лицу, но он не жаловался. Где-то внутри, в самом глубоком месте души, он хотел бежать. Хотел, чтобы этот кошмар — или счастье? — продолжался.

— Сколько ещё? — выдохнул он.

— Пять километров, — ответил Алекс, не оборачиваясь. — Там старый бункер. Ещё с войны. Дед оборудовал.

— У тебя дед был военным?

— Нет. Дед был вором. Бункер нашёл случайно, когда прятался от полиции.

Ярослав чуть не рассмеялся. Вор, бункер, полиция — какой же чужой была эта жизнь. И какой родной она становилась с каждым днём.

Они шли ещё час. Вертолёт удалился, потом вернулся, потом пропал совсем. Лес сгущался, становился темнее, замшелее. Пахло грибами, прелой листвой и чем-то сладковато-гнилым.

— Здесь, — сказал Алекс, останавливаясь у огромного валуна, поросшего мхом.

Он отодвинул камень — нет, не камень, а кусок фанеры, искусно замаскированный — и Ярослав увидел чёрный провал в земле.

— Ты хочешь, чтобы я туда полез?

— А ты боишься?

— Я принц. Я ничего не боюсь, — соврал Ярослав.

— Врёшь, — улыбнулся Алекс в темноте. — Иди за мной. Там темно, но я знаю каждый угол.

Он полез первым, ловко, как ящерица. Ярослав за ним — неуклюже, цепляясь за выступы, обдирая локти. Металлическая лестница, ржавая, но крепкая. Десять ступеней, пятнадцать. Потом — земляной пол.

— Подожди, — голос Алекса щёлкнул зажигалкой.

Пламя выхватило из тьмы небольшое помещение. Стены — бетонные, с трещинами. В углу — старый матрас, накрытый брезентом. Ржавая бочка, ящик с консервами, несколько бутылок воды. И запах — сырой, застоявшийся, но не гнилостный. Запах убежища.

— Здесь мы будем несколько дней, — сказал Алекс, ставя зажигалку в нишу. — Я не хочу рисковать. Если они найдут хижину — допросят соседей. А соседей у меня нет, но лес знает. Лучше переждать.

Ярослав сел на матрас. Руки дрожали — от усталости, от адреналина, от всего сразу.

— Ты правда думаешь, что нас найдут?

— Думаю, что да. — Алекс сел рядом, наклонился, разувая принца. — Но к тому времени я придумаю, как тебя вывезти.

— Вывезти? Куда?

— За границу. У меня есть знакомые в Корее. Тайвань. Оттуда ты сможешь связаться с посольством. Скажешь, что сбежал сам.

Ярослав молчал, глядя, как цыган стягивает с него грязные кроссовки (Алекс нашёл их на свалке, они были на размер больше, но принц привык). Пальцы Алекса были тёплыми, умелыми. Он массировал ступни, не спрашивая разрешения.

— Ты всё продумал, — сказал Ярослав не вопросом.

— Я всегда всё продумываю. С двенадцати лет.

— А то, что я не хочу уезжать — ты продумал?

Алекс поднял голову. В свете зажигалки его глаза горели жёлтым — как у того самого ворона из сказки.

— Ты должен уехать, — сказал он тихо. — Ради себя. Ради своей семьи. Ради страны.

— А ради тебя?

— А я... — Алекс запнулся, — я умру. Рано или поздно. Проклятие не шутка. Чем дольше ты со мной, тем быстрее оно сработает.

— Ты веришь в это дерьмо?

— Я видел, как умирал мой отец, — голос Алекса стал твёрдым. — Он просто сидел на стуле и перестал дышать. За минуту до этого он сказал моей матери: «Я люблю её. Прости». Он говорил о тебе? Нет. О какой-то женщине, которую встретил за год до смерти. Японке. Как и ты.

Ярослав почувствовал, как холод пробежал по спине.

— Ты думаешь, я принесу тебе смерть?

— Я думаю, что мы оба уже мертвы. Просто ещё дышим.

Алекс встал, зажёг керосиновую лампу — маленькую, походную. Свет стал ровнее, теплее. Бункер оказался не таким уж мрачным: на стенах висели старые плакаты с японскими гейшами, на полу лежал плед ручной работы, в углу стояла икона — православная, с потускневшим окладом.

— Цыганская икона? — спросил Ярослав.

— Бабушкина. Святая Марта. Покровительница цыган. — Алекс перекрестился — быстро, неловко, будто стесняясь. — Она помогает в беде. Но я ей уже сто раз молился — и ничего.

— Может, ты неправильно просишь?

— Может.

Они замолчали. Тишина под землёй была другой, чем в лесу: глухой, давящей, как вата. Ярослав вдруг понял, что ужасно хочет спать. Не просто устал — выжат, как лимон.

— Ложись, — сказал Алекс, угадав его состояние. — Я посторожу.

— Вместе, — ответил принц. — Если мы умрём — то вместе.

Он лёг на матрас, потянул Алекса за собой. Цыган сопротивлялся секунду, потом сдался. Лёг рядом, обнял, прижал к груди. Ярослав чувствовал, как бьётся его сердце — слишком быстро для человека, который говорит о смерти.

— Спой, — попросил он. — Ту песню. Про ворона и соловья.

Алекс молчал. Потом запел — тихо, на цыганском, с долгими, тягучими нотами. Ярослав не понимал слов, но они текли сквозь него, как тёплая вода. Глаза закрывались сами.

Последнее, что он услышал перед сном:

— Камав ту, Ярик. Камав ту...

— Что это значит?

— Узнаешь, если выживем.

Часть 2. Схрон. День первый

Проснулся Ярослав от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Тихо, — шептал Алекс. — Я нашел рацию. В ящике. Старую, военную. Она работает.

— И что?

— Ловят волны. Слушай.

Он включил приёмник. Из динамика послышался шипение, потом голос — японский, официальный, дикторский:

«...пропавший наследный принц Ярослав. Граждан просят сообщать любую информацию в полицию по номеру... награда увеличена до пяти миллионов долларов...»

— Пять миллионов, — присвистнул Алекс. — Дорогой ты, принц.

— Ты не сдашь меня за эти деньги?

— А ты хочешь?

— Нет.

— Тогда иди к чёрту с такими вопросами. — Алекс выключил рацию. — Позавтракаем консервами. У меня есть тушёнка и галеты. Извини, не рис.

— Я уже привык.

Они ели молча, сидя на матрасе. Тушёнка оказалась вкусной — или просто голод сделал своё дело. Ярослав поймал себя на мысли, что уже не скучает по дворцовой кухне. По суши с угрём, по зелёному чаю из фарфоровых чашек. Ему хотелось только одного — чтобы Алекс был рядом.

— Ты странно на меня смотришь, — заметил цыган.

— Просто думаю.

— О чём?

— О том, что я, наверное, схожу с ума. Меня похитили, держат в бункере, кормят тушёнкой, а я... я счастлив.

Алекс отставил банку, посмотрел на принца в упор.

— Счастлив?

— Да. Потому что никогда в жизни я не был так нужен кому-то. Ты рисковал собой, чтобы украсть меня. Ты рискуешь сейчас, чтобы спрятать. Никто — слышишь? — никто во дворце не рисковал ради меня. Даже мать.

— Может, потому что ты не давал им шанса?

— Может. — Ярослав взял его за руку. — Но теперь я даю шанс тебе. Не умирай, Алекс. Пожалуйста.

Цыган усмехнулся — невесело, с горечью.

— Обещать не могу. Но могу попробовать.

Он наклонился и поцеловал Ярослава — коротко, почти целомудренно. И в этом поцелуе было столько боли и надежды, что у принца защипало в глазах.

Часть 3. Болезнь

На третий день в бункере Алекс начал кашлять.

Сначала Ярослав не придал значения — подумал, простудился, пока бежали через лес. Но к вечеру кашель стал глубже, хриплее, с металлическим оттенком.

— Ты как? — спросил принц, касаясь лба цыгана. Лоб был горячим.

— Нормально. — Алекс отвёл его руку. — Не трогай.

— У тебя температура.

— У всех бывает.

Но на следующее утро Алекс не встал с матраса. Он лежал, укрывшись пледом, и дышал тяжело, с присвистом. Глаза ввалились, губы потрескались.

— Нам нужен врач, — сказал Ярослав.

— Нет. — Голос Алекса был слабым, но твёрдым. — В больнице спросят документы. Узнают, что я цыган. Посадят. Или депортируют.

— Тогда я пойду в аптеку. Один.

— Заблудишься.

— Не заблужусь. Ты показал мне дорогу. Три километра на север, потом на восток, потом тропа к шоссе.

Алекс смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул.

— Иди. Но если не вернёшься через четыре часа, я найду тебя даже мёртвый.

— Ты не найдёшь. Ты даже встать не можешь.

— Смогу. Ради тебя — смогу.

Ярослав поцеловал его в лоб — горячий, сухой — и полез наверх.

Лес встретил его холодным утренним туманом. Принц шёл быстро, стараясь не думать о том, что делает. Он, наследник японского престола, идёт в аптеку за лекарствами для цыгана-похитителя, которого... которого он любит.

Да. Он любил. Впервые в жизни.

Аптека оказалась маленькой, деревенской, с облупившейся вывеской. Ярослав зашёл, опустил капюшон куртки (Алексовой, старой, дырявой), подошёл к прилавку.

— Здравствуйте, — сказал он как можно тише. — Мне нужно лекарство от кашля. Антибиотик. И жаропонижающее.

Женщина за прилавком посмотрела на него с подозрением.

— У вас есть рецепт?

— Нет. Это для... для отца. Он очень болен.

— Рецепт нужен. Без рецепта только парацетамол.

— Дайте парацетамол. И что-нибудь от кашля. Пожалуйста.

Она дала. Ярослав заплатил последними деньгами, которые нашёл в кармане Алекса (несколько тысяч иен, завёрнутых в носовой платок). Вышел из аптеки и почти бегом бросился обратно в лес.

Он вернулся через три часа. Алекс лежал в том же положении, но глаза его были открыты.

— Живой, — прошептал цыган. — Хорошо.

— А ты — нет. — Ярослав опустился рядом, достал лекарства. — Пей.

Он напоил Алекса водой, дал таблетки. Потом сел у изголовья, взял его руку в свою.

— Слушай меня, — сказал принц. — Если ты умрёшь, я возьму твоё тело, выйду к людям и скажу, что это я убил тебя. Посадят меня? Не посадят. Я принц. Но я всю жизнь буду ненавидеть себя. Не делай этого со мной.

Алекс слабо улыбнулся.

— Шантажист.

— Учусь у тебя.

— Плохо учусь. Я бы пригрозил чем-то пострашнее.

Они помолчали. Потом Алекс закрыл глаза и уснул — глубоким, лекарственным сном. Ярослав сидел рядом, слушал его дыхание и молился. Не иконам, не богам — просто в пустоту, в темноту бункера, в этот проклятый и благословенный лес.

Только не умирай. Пожалуйста. Я не хочу снова быть один.

Часть 4. Седьмой день. Откровение

Алексу стало лучше на пятый день. Температура спала, кашель стал влажным, но не таким страшным. Он смог встать, съел целую банку тушёнки и даже пошутил:

— Ты плохая сиделка, принц. Не умеешь делать компрессы.

— А ты плохой пациент. Постоянно сбегаешь.

— Куда я сбегу из бункера? — Алекс засмеялся — первый раз за много дней. — Ладно. Спасибо.

— За что?

— За то, что не бросил.

Ярослав хотел сказать, что бросить было бы подло, но осекся. Он понял: дело не в подлости. Он остался, потому что не мог уйти. Потому что Алекс стал для него чем-то большим, чем просто похититель, любовник, друг. Он стал домом.

— Алекс, — сказал он вечером, когда они лежали в темноте, слушая, как капает вода где-то в глубине бункера. — Расскажи мне, что такое «камав ту».

Цыган молчал так долго, что Ярослав уже решил, что он уснул.

— Это значит «я люблю тебя», — сказал он наконец. — На цыганском.

— Ты говорил это мне. Во сне. Или когда я засыпал.

— Значит, говорил.

— Ты правда меня любишь?

Алекс повернулся. В темноте его глаз не было видно, но Ярослав чувствовал его взгляд — горячий, как огонь.

— Правда. А ты?

— Я не знаю, что такое любовь. Во дворце этому не учат. — Он помолчал. — Но я знаю, что без тебя мне холодно. И страшно. И пусто. Даже здесь, в этом гребаном бункере, с тобой мне тепло.

— Это и есть любовь, — сказал Алекс. — Просто ты не знал слова.

— А теперь знаю.

Он поцеловал цыгана — медленно, вдумчиво, вкладывая в поцелуй всё, что не мог сказать словами. Алекс ответил — слабо, но искренне.

— Если я умру, — прошептал он, отрываясь от губ, — ты должен жить. Слышишь? Жить. Выйти отсюда, стать императором, найти кого-то, кто...

— Заткнись, — перебил Ярослав. — Ты не умрёшь. Я не позволю.

— Ты не бог.

— А ты не цыган. Ты — моя судьба.

Алекс замер. Потом рассмеялся — тихо, счастливо, впервые по-настоящему.

— Ты невозможен, принц.

— Знаю. Иди сюда.

Часть 5. На поверхности

На десятый день они решили выйти.

Алекс почти выздоровел — остался только кашель по утрам. Рация молчала уже трое суток. Или поиски прекратились, или вертолёты улетели в другой район.

— Проверим хижину, — сказал цыган. — Если её нашли — уходим в горы. Если нет — возвращаемся.

— А если там полиция?

— Тогда ты выходишь с поднятыми руками и говоришь, что я не причинил тебе вреда.

— А ты?

— А я побегу. Я быстро бегаю.

— Нет. — Ярослав схватил его за руку. — Если ты побежишь — они начнут стрелять. Я не хочу, чтобы в тебя стреляли.

— А я не хочу в тюрьму.

— Ты не пойдёшь в тюрьму. Я скажу, что ты спас меня. Что я заблудился, а ты нашёл. Что ты хороший.

Алекс посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты готов врать ради меня?

— Я готов убивать ради тебя, — сказал Ярослав. — Но врать — проще.

Они пошли к хижине.

Лес был другим. Осенним — за десять дней листья пожелтели, воздух стал прозрачным и холодным. Пахло дымом — кто-то жёг костры неподалёку. Алекс шёл впереди, пригибаясь, держа руку на ноже.

— Чисто, — сказал он, выглядывая из-за кустов. — Дверь открыта. Кто-то был.

Они подошли ближе. Хижина стояла на месте, но дверь была выбита, окно разбито. Внутри — погром. Перевёрнутый стол, разорванный матрас, осколки лампы.

— Полиция, — сказал Алекс. — Или просто мародёры. Неважно. Нас здесь больше нет.

Ярослав стоял на пороге, смотрел на остатки своей недолгой жизни. Три недели. Всего три недели, а кажется — целая вечность.

— Возьми что сможешь, — сказал Алекс. — Тёплые вещи, спички, ножи. Уходим.

— Куда?

— В горы. Там есть деревня. Будем пробираться к побережью.

— А потом?

— Потом — Корея. А там — посольство. Или смерть. — Он усмехнулся. — Как повезёт.

Ярослав собрал рюкзак. Топор, верёвку, флягу, несколько банок консервов, одеяло. И блокнот Алекса — тот самый, с дневником. Сунул за пазуху.

— Готов.

— Идём.

Они ушли в лес, не оглядываясь. Хижина осталась позади — чёрная точка среди золотых берёз.

Часть 6. Горы. Перевал

Путь к горам занял два дня. Шли по ночам, днём отсиживались в оврагах и пещерах. Алекс учил Ярослава ходить бесшумно, читать следы, прятаться от дронов.

— Если увидишь в небе жужжащую точку — ложись лицом вниз, накройся светлым. Дрон видит тепло, но если ты прижмёшься к земле — не заметит.

— Откуда ты знаешь?

— В двадцать первом году меня искали за кражу. Три дня прятался. Научился.

— Ты много воровал?

— Достаточно, чтобы выжить. — Алекс помолчал. — Но тебя я украл не ради денег. Ты знаешь.

— Знаю.

На третью ночь они вышли к перевалу. Отсюда, с высоты, была видна долина — огни города, ленты дорог, чёрное море вдалеке.

— Там Токио, — сказал Алекс. — Твой дом.

— Мой дом был там, — Ярослав показал на лес за спиной. — А теперь его нет.

— Ты можешь построить новый.

— С тобой?

Алекс не ответил. Он стоял на краю обрыва, ветер трепал его чёрные волосы, и он казался таким хрупким, таким одиноким, что у Ярослава сжалось сердце.

— Алекс, — позвал он. — Ответь.

— Я не знаю, что ответить. — Цыган повернулся. В свете луны его лицо было бледным, почти прозрачным. — Я хочу сказать «да». Но я боюсь.

— Чего?

— Что умру. И оставлю тебя одного. Это будет хуже, чем если бы мы расстались сейчас.

— Не решай за меня, — сказал Ярослав. — Я сам выберу, что для меня хуже.

Он подошёл, взял Алекса за руку.

— Я выбираю тебя. Даже если ты умрёшь завтра — я выбираю тебя. Потому что эти дни с тобой стоят всей моей прошлой жизни.

Алекс смотрел на него долго. Потом шагнул вперёд, обнял, уткнулся лицом в плечо. Ярослав почувствовал, что плечо стало мокрым.

Цыган плакал. Впервые.

— Не надо, — прошептал принц. — Не плачь.

— Я не плачу. — Голос был мокрым, дрожащим. — У меня просто... глаза потеют.

Ярослав улыбнулся и поцеловал его в макушку.

— Идём. Нам нужно найти ночлег.

Они спустились с перевала и нашли заброшенный охотничий домик. Без окон, без двери, но с крышей и печкой. Алекс развёл огонь. Стало тепло.

— Я никогда не думал, — сказал он, глядя на пламя, — что полюблю. Моя мать говорила, что цыгане не созданы для любви. Мы созданы для ветра.

— Ветер тоже может любить. Он обнимает землю, целует листья, играет с волосами.

— Ты поэт, принц.

— Я просто влюблённый дурак.

Они заснули в обнимку, под шум дождя, который начался за стенами домика. И в ту ночь Ярославу приснился сон: он стоял на троне, в короне, а рядом с ним — Алекс, в цыганской рубахе, с серьгой в ухе. И все вокруг кланялись. Не принцу. Им двоим.

Часть 7. Деревня на краю

Утром пошли к людям.

Деревня оказалась маленькой, горной, затерянной между хребтами. Алекс сказал, что здесь живут его дальние родственники — цыгане, которые осели сто лет назад и забыли кочевую жизнь.

— Они не сдадут нас, — пообещал он. — Но ты должен молчать. Ты — мой друг из Токио. Потерялся в лесу.

— А если спросят фамилию?

— Скажи, что Сато. Самая распространённая.

Они вошли в деревню под вечер. Дома — деревянные, с резными наличниками, пахло дымом и печёным хлебом. Собаки лаяли, дети бежали за ними следом.

— Алекс! — крикнула женщина в цветастом платке. — Ты жив! А мы думали, тебя убили!

— Жив, тётя Марика. — Алекс обнял её. — Это Ярослав. Мой... друг.

Женщина посмотрела на принца долгим, цепким взглядом. Потом перекрестилась.

— Глаза у него не простые. Иди в дом. Бабушка ждёт.

Бабушка оказалась древней старухой с кожей, похожей на пергамент, и глазами, которые видели слишком много. Она сидела у печки, пряла шерсть, и даже не подняла головы, когда они вошли.

— Знаю, — сказала она. — Знаю, кто ты, мальчик.

— Ярослав, — сказал принц.

— Нет. Ты — тот, из-за кого умрёт мой внук. — Она подняла глаза. Чёрные, глубокие, как колодцы. — Проклятие уже работает. Я вижу тень смерти на его лице.

Алекс побледнел.

— Бабушка, не надо...

— Молчи! — старуха стукнула посохом. — Я ждала этого дня. Знала, что ты принесёшь в наш дом беду. Но ты пришёл не один. Ты пришёл с ним. — Она посмотрела на Ярослава. — У тебя есть выбор, принц. Уйти сейчас — и он проживёт ещё лет десять. Остаться — и он умрёт через месяц.

Ярослав чувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Вы можете снять проклятие?

— Никто не может. Это судьба.

— Тогда я остаюсь. — Голос принца был твёрдым. — Если ему жить месяц — я буду с ним этот месяц. А потом... потом я убью себя. Чтобы быть с ним.

Старуха замерла. Алекс схватил Ярослава за плечо.

— Ты с ума сошёл?!

— Нет. Впервые в жизни я в своём уме.

Бабушка смотрела на них долго. Потом рассмеялась — сухо, каркающе.

— Вы дураки. Оба. — Она встала, подошла к Ярославу, взяла его лицо в ладони. — В тебе есть цыганская кровь. Я чувствую. Кто был твоим предком?

— Моя прабабка — швейцарка.

— Не швейцарка. Цыганка. Из табора, который прошёл через Альпы. — Она закрыла глаза. — Проклятие не действует на тех, в ком есть наша кровь. Ты можешь его спасти.

Ярослав перевёл дыхание.

— Как?

— Любовью. — Старуха отпустила его лицо. — Настоящей. Если ты любишь его так, что готов умереть — проклятие отступит. Но если хоть на миг усомнишься — он умрёт.

Алекс смотрел на бабушку с надеждой и страхом.

— Это правда?

— Правда. Но цена высока. Ты, Алекс, должен будешь отказаться от своей свободы. Цыган, который остаётся на месте, теряет свою силу. Ты станешь обычным человеком. Смертным.

— Я и так смертный, — сказал Алекс. — Я выбираю жизнь с ним.

Бабушка кивнула, будто только этого и ждала.

— Тогда живите. Но помните: шало — не только счастье. Шало — это прощание с прошлым.

Часть 8. Последняя ночь в горах

Они ушли из деревни на рассвете. Бабушка дала им еды, денег и старый компас.

— Идите к морю, — сказала она. — Там вас будет ждать лодка. Она отвезёт в Корею. А в Корее — русское посольство. Они помогут.

— Почему русское? — спросил Ярослав.

— Потому что японское сдаст тебя отцу. А русские любят скандалы. Им будет выгодно спрятать японского принца.

Они шли весь день. К вечеру вышли на берег — дикий, скалистый, безлюдный. Море шумело внизу, разбиваясь о камни.

— Завтра придёт лодка, — сказал Алекс, доставая карту. — Мы будем в Корее через два дня. А там...

— А там мы будем вместе, — закончил Ярослав. — Я откажусь от престола. Напишу отцу письмо. Скажу, что нашёл любовь.

— Ты думаешь, он поймёт?

— Нет. Но мне всё равно.

Они сидели на скале, глядя на закат. Солнце садилось в море, окрашивая воду в кроваво-красный.

— Алекс, — сказал Ярослав. — Ты боишься?

— Чего?

— Будущего.

— Нет. — Цыган взял его за руку. — Потому что моё будущее — это ты. А тебя я не боюсь.

Он поцеловал принца — долго, глубоко, как в первый раз, но без боли, без страха. Только нежность. Только обещание.

Ночь они провели на берегу, в спальном мешке, под звёздами. Ярослав слушал, как дышит Алекс — ровно, спокойно, без кашля. И думал о том, что бабушка, наверное, была права. Любовь лечит. Даже проклятую цыганскую кровь.

— Я люблю тебя, — сказал он в темноту.

— Я знаю, — ответил Алекс. — Я всегда знал.