Глава 1. Ворон и соловей

«Нас не крадут у тех, кто нас не держит» — цыганская пословица

Пролог — за 24 часа до похищения

Токио задыхался в июльском зное.

Ярослав — его высочество наследный принц Японии, прямой потомок богини Аматэрасу в сорок первом колене — сидел на подоконнике личных апартаментов в императорском дворце Кокё и смотрел, как город медленно загорается оранжевыми огнями. С этой высоты Токио казался муравейником — миллионы существ, которые даже не подозревают, что где-то над ними, в старом парке с вековыми соснами, живёт мальчик с бровью, проколотой металлической штангой.

Пирсинг он поставил тайно, в подвале у знакомого студента-медика. Отец, император Нарухито, если и заметил, не подал вида — возможно, решил, что у наследника просто прыщ на брови. Мать императрица Масако смотрела долгим взглядом, но промолчала. В этой семье молчание было главным оружием. Ярослав научился читать паузы между словами ещё в три года, когда няньки шептались о его вьющихся волосах — «не японские, диковатые».

Он и был диковатым.

В двадцать три года принц Ярослав имел:

Овальное лицо с острыми скулами (от прабабки-европейки, которую дедушка привёз из Швейцарии и спрятал от камер).

Густые тёмные кудри, которые падали на лоб, как крыло ворона.

Карие глаза навыкате, которые советники называли «мечтательными», а личный психолог — «диссоциативными».

Привычку сжимать челюсть так, что желваки ходили ходуном.

И тайную любовь к американскому хип-хопу, которую он слушал в наушниках за 3000 иен, делая вид, что изучает старые свитки.

Его жизнь была расписана на десять лет вперёд. В 24 — публичное появление с невестой (которую выберут советники). В 25 — помолвка. В 26 — свадьба. В 28 — первый ребёнок, желательно мальчик. Потом — долгие годы ожидания смерти отца, потом коронация, потом ещё больше лет в золотой клетке, из которой даже вороны вылететь не могут.

Ярослав не хотел принца.

Он хотел пиво в дешёвом баре. Хотел пробежаться по Шибую без охраны. Хотел, чтобы кто-нибудь посмотрел на него и не поклонился. Хотел, чтобы его любили за то, какой он есть — со своим дурацким пирсингом, неуместными шутками и привычкой грызть ногти на стрессах.

Но вместо этого он каждое утро надевал костюм от Armani и шёл на встречу с премьер-министром, где ему разрешалось кивать и улыбаться. Ровно семь сантиметров — такая улыбка. Советник по этикету измерил линейкой.

Сегодня вечером Ярослав должен был подписать соглашение о культурном обмене с послом Бразилии. Потом — официальный ужин с шестью переменами блюд, где нельзя было съесть больше трёх кусочков каждого. Потом — возвращение в Кокё, ванна с солями, которые пахнут лавандой, и сон под белым балдахином.

Но что-то пошло не так.

В 19:23, когда кортеж принца медленно полз по Гайен-Хигаси-дори, случилось то, что служба безопасности потом назовёт «беспрецедентным провалом». Чёрный Toyota Century с флагом Японии остановился на светофоре. Два бронированных внедорожника спереди и сзади. Четыре агента имперской гвардии в штатском. Дрон-наблюдатель в 300 метрах. Всё как обычно.

Но они не учли старого канализационного люка, который открылся прямо под передним правым колесом.

Машина дёрнулась. Водитель выругался — редкое событие. И в этот момент кто-то очень сильный и очень быстрый выбил заднюю дверь с петель.

Ярослав успел увидеть только руки — смуглые, жилистые, с татуировкой на левом запястье: какая-то птица, то ли ворон, то ли сокол. А потом — ткань, пахнущая дымом и коноплёй, накинутая на голову, резкий рывок, и мир перевернулся.

Он попытался закричать, но вторая рука зажала рот. Ладонь была горячей, чуть шершавой, с длинными пальцами. На одном из них — серебряное кольцо с красным камнем.

— Тихо, — сказал голос. Низкий, с хрипотцой, очень приятный. Почему-то Ярослав сразу подумал о скрипке. О джазе. О чём-то запретно-родном. — Тихо, принц. Не люблю, когда орут.

Это было последнее, что он услышал перед тем, как реальность свернулась в тугой узел боли и темноты.

Часть 1. Хижина на окраине ада

Он очнулся на полу.

Под щекой — что-то мягкое, но пыльное. Старый ковёр, понял Ярослав сквозь туман. Ковёр с геометрическим узором, который пахнет псиной, табаком и ещё чем-то сладким, тяжёлым — опиум? Он читал об этом в книгах про колониальную Индию, но никогда не думал, что узнает запах.

Голова гудела. Он попытался поднять руку — и не смог. Запястья стянуты за спиной широкой тряпкой, похожей на старую наволочку. Ноги тоже связаны — выше колен, так, что невозможно даже пошевелиться. Обувь сняли. Носки белые, дорогие, с монограммой HF — он заказал их у Hermès, потому что мог.

— Очухался? — голос из темноты.

Ярослав замер. Память вернулась рывком: люк, руки, запах дыма, кольцо с красным камнем. Он резко сел — насколько позволяли верёвки — и ударился затылком о низкую деревянную балку.

— Блядь, — вырвалось на русском. В школе он учил английский и французский, но русский выучил тайком, от смотрящего за посольством в Москве, который иногда привозил ему пиратские диски с советскими мультфильмами.

— О, — голос стал ближе. — А ты ещё и ругаешься. Аристократия, бля.

Кто-то чиркнул зажигалкой.

Пламя выхватило из тьмы лицо. Молодое, лет двадцать три — двадцать четыре. Острые скулы, бледная кожа с лёгкой синевой под глазами, чёрные волосы, падающие на лоб тяжёлой волной. И глаза — светло-карие, почти жёлтые на этом свету. Как у кота. Как у хищника.

Парень улыбнулся. Улыбка была красивой и недоброй: полные губы, ровные зубы, один клык чуть длиннее другого.

— Алекс, — представился он. — Ты у меня в гостях.

Ярослав обвёл взглядом помещение. Это была хижина. Настоящая хижина, какие он видел только в фильмах про постапокалипсис: бревенчатые стены, закопчённый потолок, одно окно, затянутое полиэтиленом вместо стекла. В углу — железная печка-буржуйка, рядом поленница дров. Стол, сколоченный из досок, на нём — бутылка самогона, окурки в жестяной банке, чёрный нож с рукоятью из рога. И запахи: дешёвый табак, мужской пот, жареный лук, прелая листва.

— Где я? — спросил принц. Голос дрожал, но он заставил себя звучать ровно. К чёрту этикет, сейчас пригодится всё, чему учили на переговорах. — Сколько потребуют за мой выкуп? Я могу позвонить отцу.

Алекс рассмеялся. Смех был низким, грудным — тем самым приятным голосом, который Ярослав запомнил сквозь темноту.

— Какой выкуп, Ярик? — он сел на корточки напротив, и Ярослав заметил, что похититель одет в чёрную футболку с выцветшим логотипом какой-то рок-группы. Под тканью угадывалось спортивное тело — широкие плечи, узкие бёдра. — Ты кто такой, чтобы за тебя платили?

— Я наследный принц Японии, — медленно произнёс Ярослав, вкладывая в каждое слово всю силу своего положения. — Если меня не вернут в течение двенадцати часов, весь этот район перероют экскаваторами.

Алекс наклонил голову. В тусклом свете зажигалки его глаза казались двумя золотыми монетами.

— Не вернут, — сказал он просто. — Потому что никто не знает, где ты. И не узнает. Твои охрана — мудаки. Мы ехали три часа. Сначала на машине, потом пешком через лес. Ты был в отключке. Телефон я выкинул в реку. Адрес? — он ухмыльнулся. — Я сам не знаю адреса. Здесь нет табличек.

Ярослав почувствовал, как холод ползёт по позвоночнику. Он верил этому парню. В его глазах не было безумия — была спокойная, твёрдая уверенность человека, который давно живёт вне закона и знает, что за это не посадят только потому, что не поймают.

— Чего ты хочешь? — спросил принц.

Алекс щёлкнул зажигалкой ещё раз, достал из кармана джинсов помятую пачку «Винстона», вытряхнул сигарету. Прикурил, затянулся глубоко, как наркоман. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с копотью.

— Ничего, — сказал он на выдохе. — Я просто хотел, чтобы кто-то один побыл со мной. Один день. Или два. Или неделя. Не знаю. Мне скучно, принц. Ты даже не представляешь, как мне скучно.

Ярослав не понял. Он смотрел на этого странного цыгана — потому что теперь, при свете, он разглядел и смуглые руки, и серьгу в левом ухе (маленький золотой полумесяц), и выцветшую синюю татуировку на шее, похожую на руну. И думал: это что, шутка? Меня похитил псих, которому скучно?

— Развяжи меня, — сказал он. — Пожалуйста. Я обещаю не нападать.

Алекс засмеялся снова.

— Обещает принц, который никогда никого не бил. У тебя руки как у девочки, Ярик. Не в обиду.

— Я занимаюсь кендо.

— Кендо — это танец с палками. — Алекс подошёл, наклонился и вдруг провёл кончиком пальца по щеке принца — от скулы до подбородка. Прикосновение было лёгким, почти нежным. От него у Ярослава пошли мурашки по всему телу. — А ты смешной, — сказал цыган. — У тебя пирсинг в брови. Наследный принц с металлом в лице. Я такого не видел.

— Это не твоё дело.

— Теперь моё. — Алекс выпрямился, бросил окурок в банку. — Ты мой гость. А гостей в цыганском доме не обижают. Но и не отпускают, пока не накормят и не напоят. Так что давай по-хорошему: ты не орёшь, я тебя развязываю. Идёт?

Ярослав сглотнул. Каждое слово этого человека было ловушкой. Но выбора не было.

— Идёт.

Часть 2. Правила цыганского дома

Алекс развязал его быстро и грубо — просто рванул узел, как тряпку. Верёвки оказались обычной бельевой верёвкой, но запястья принца были красными и саднили. Он потёр их, глядя на свои побелевшие пальцы.

— Руки не отвалились? — спросил Алекс без особого сочувствия.

— Нет, — Ярослав медленно поднялся. Ноги затекли, пришлось опереться о стену. Дерево было шершавым, с занозами. Он с отвращением посмотрел на свои грязные носки. — Где туалет?

— За дверью. Справа. Яма с доской. Не ссы мимо.

Принц вышел на улицу и на секунду замер.

Была ночь. Над головой — чёрное небо, усеянное звёздами, каких он никогда не видел в Токио. Где-то ухала сова. Пахло сырой землёй, хвоей и ещё чем-то диким, первобытным. Лес стоял стеной в пяти метрах от хижины — чёрные силуэты сосен, похожие на стражников.

Туалет оказался будкой из горбыля, внутри — дыра в полу и рулон серой туалетной бумаги на гвоздике. Ярослав зажмурился и сделал то, что должен был сделать. Впервые в жизни он не мог вымыть руки с мылом. Просто растёр их влажной землёй, как учили на курсах выживания (которые он прогуливал).

Когда вернулся, в хижине горела керосиновая лампа. Алекс сидел за столом и чистил картошку. Нож в его руках двигался быстро и ловко — кожица слетала тонкой непрерывной лентой.

— Садись, — кивнул он на табуретку. — Есть будешь?

— Нет, — соврал Ярослав. Желудок предательски заурчал. Последний раз он ел в шесть вечера — рисовые шарики с угрём, которые подал лакей на серебряном подносе.

— Слышу, что будешь, — усмехнулся Алекс. Он бросил картошку в кастрюлю с водой, поставил на печку. — Картошка с луком и салом. По-цыгански. Пальчики оближешь.

— Я не ем сало.

— А зря. — Алекс повернулся, и при свете лампы Ярослав наконец разглядел его как следует.

Цыган был красив. Не той стерильной красотой, к которой привык принц в своих дворцах, а какой-то дикой, опасной, как лесной пожар. Чёрные волосы спутаны, падают на лицо. Бледная кожа подчёркивала тёмные круги под глазами — не от болезни, от бессонницы. Глаза светло-карие смотрели в самую душу. И этот голос — бархатный, чуть насмешливый, с гортанными нотами, которые Ярослав не мог определить: может, румынский, может, венгерский.

— Долго смотреть будешь? — спросил Алекс, не оборачиваясь. — Я не картина.

— Я просто... — принц запнулся. — Ты странный.

— Сам такой.

Они молчали, пока картошка варилась. Ярослав сидел на табуретке, чувствуя, как грязные носки впитывают холод с земляного пола. Он пытался продумать план побега, но мозг отказывался работать. Всё происходило как в дурном сне: пахло луком, печка трещала, а похититель напевал что-то тихое, с тягучей, как патока, мелодией.

Цыганская песня. Ярослав не понимал слов, но они звучали так, будто кто-то плакал и смеялся одновременно.

— О чём это? — спросил он тихо.

Алекс обернулся. На секунду его лицо стало серьёзным, почти уязвимым.

— О том, что цыган не может быть счастлив в одном месте дольше трёх дней. — Он пожал плечами. — Так поёт моя бабушка. Я не верю в это дерьмо, но мелодия красивая.

Картошка сварилась. Алекс вывалил её в миску, добавил жареного лука и нарезанное кубиками сало. Поставил перед Ярославом. Дал ложку — алюминиевую, погнутую.

— Ешь.

— Я не...

— Ешь, я сказал. — В голосе вдруг появилась сталь. — В моём доме гости не голодают. И не капризничают. Я два дня готовился к твоему приезду, между прочим.

— К моему похищению, — поправил принц.

— Какая разница. — Алекс сел напротив, взял свою ложку и начал есть прямо из общей миски. Быстро, жадно, с хлюпаньем. Ярослав смотрел на это с отвращением и... завистью? Когда он в последний раз позволял себе есть без оглядки на камеры, на мать, на советника по этикету?

Он зажмурился и зачерпнул.

Это было вкусно. Очень. Горячая картошка, пропитанная луком и салом, пахла детством — хотя детство принца пахло ладаном и полировкой для мебели. Ярослав съел половину миски, прежде чем понял, что делает.

— Видишь? — сказал Алекс с победной улыбкой. — Цыганская еда лучше ваших суши.

— Это не соревнование.

— А должно быть. — Алекс отставил миску, достал новую сигарету. — Ты даже не представляешь, принц, как я ненавижу таких, как ты.

Ярослав поднял глаза.

— Таких — кого?

— Богатых. Сытых. У которых всё есть. — Он прикурил, выпустил дым в потолок. — Ты родился с серебряной ложкой во рту. А я родился в таборе, в машине, на заднем сиденье, пока моя мать ехала рожать в больницу, но не доехала. У меня нет паспорта. Нет фамилии. Есть только имя, которое дал дед. И проклятие, которое передаётся по мужской линии уже триста лет.

— Какое проклятие? — спросил Ярослав. Он не верил в проклятия. Но голос Алекса звучал так, будто он сам в них верил.

— Нельзя полюбить, — цыган усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Ярославу стало почти жаль его. — Если цыган полюбит не-цыгана — умрёт. Сказки для детей. Но моя бабушка говорит, это правда. У моего дяди была жена-японка. Знаешь, что случилось?

— Что?

— Он умер через год. Сердце остановилось. В тридцать лет. — Алекс стряхнул пепел на пол. — А жена его исчезла. Говорят, сбежала обратно в Осаку. Я не знаю. Мне было пять.

Тишина. Керосиновая лампа шипела. Где-то за стеной скреблась мышь.

— Ты поэтому меня похитил? — медленно спросил Ярослав. — Чтобы проверить проклятие?

Алекс засмеялся — громко, неестественно, будто хотел заглушить что-то внутри.

— Не ссы, принц. Я тебя не люблю. Я тебя вообще не знаю. — Он встал, подошёл к окну, отодвинул полиэтилен. В щель потянуло холодным воздухом. — Ты просто... игрушка. На один вечер. Завтра отведу тебя в лес, ты найдёшь дорогу к людям, и мы больше не увидимся.

— Тогда зачем всё это? — почти выкрикнул Ярослав. — Зачем было похищать, вязать, тащить через лес, если ты меня отпустишь? Это бессмысленно!

Алекс повернулся. Глаза его горели — жёлтые кошачьи огни в полутьме.

— А зачем ты сделал пирсинг в брови, принц? — спросил он тихо. — Твой отец, наверное, в бешенстве. Твоя мать плачет. А тебе всё равно. Потому что иногда хочется сделать что-то просто так. Потому что можно. Потому что жизнь скучная, а хочется... — он запнулся, подбирая слово, — хочется жизни.

Он приблизился. Ярослав не отодвинулся. Они стояли друг напротив друга: цыган в чёрной футболке, принц в грязной рубашке из элитного хлопка, и между ними было не больше полуметра.

— Ты пахнешь дорогим одеколоном, — сказал Алекс, наклоняясь к его шее. Ярослав почувствовал горячее дыхание на коже. — Chanel? Или Creed? Моя бабушка говорила, что запах — это судьба. У каждого человека свой запах. У тебя — как у цветка, который вырос в теплице. Нежный. Слишком.

— Отойди, — прошептал Ярослав. Но не двинулся.

— Не хочу. — Алекс поднял руку и провёл костяшками пальцев по щеке принца — там, где уже было прикосновение раньше, но теперь медленнее, дольше. — У тебя кожа как молоко. И эта штанга в брови... Я хочу её снять.

— Не смей.

— А то что? — Глаза Алекса сузились. — Позовёшь охрану? Она далеко, Ярик. Очень далеко.

И вдруг он отступил. Разрыв. Холод. Ярослав выдохнул — и понял, что всё это время не дышал.

— Ложись спать, — бросил Алекс через плечо. Он скинул с себя футболку — под ней оказалось тело, о котором принц догадывался: широкие плечи, узкая талия, выпуклые мышцы пресса, татуировка на левом боку — распятие, но не христианское, а какое-то странное, с цветами вместо гвоздей. — Лежанка в углу. Одеяло одно на двоих, так что не обоссысь.

— Я не буду с тобой спать, — сказал Ярослав.

Алекс обернулся, и на его лице впервые за весь вечер появилось искреннее изумление.

— Спать — в смысле спать, принц. По-человечески. Я не маньяк. — Он помолчал. — Пока что.

Часть 3. Первая ночь

Они лежали на узкой лежанке, накрытые одним стёганым одеялом, которое пахло потом и полынью. Алекс занял правую сторону — у стены, Ярослав — левую, у края. Между ними оставалось сантиметров двадцать пространства, но принц чувствовал тепло чужого тела, как если бы они лежали вплотную.

Лампа погашена. В хижине черно, хоть глаз выколи. Только щели в стенах светятся слабым лунным серебром.

— Ты не спишь? — шёпот Алекса прозвучал совсем рядом.

— Нет.

— Я тоже.

Пауза. Ярослав слышал, как цыган дышит — ровно, глубоко. Как шуршит одеяло при каждом движении.

— Почему ты живёшь здесь? — спросил принц. — В лесу. Без света, без воды. Ты молодой, сильный. Мог бы работать.

— А кто меня возьмёт на работу без документов? — усмехнулся Алекс. — Цыгана? В Японии? Да меня даже в посольство не пустят. Я здесь три года. Сначала в Осаке, потом в Токио, потом ушёл в лес. Так легче.

— Но ты говоришь по-японски без акцента.

— Я вырос в Японии. Мать — японка. — Он помолчал. — Бывшая. Её из табора выгнали, когда она вышла за моего отца. А потом отец умер, и она осталась одна с двумя детьми. Мной и сестрой. Сестру забрала социальная служба. А я сбежал.

— Сколько тебе было?

— Двенадцать.

Ярослав закрыл глаза. Ему в двенадцать подарили пони. Чистокровного шотландского пони, который жил в личной конюшне и которого принц ненавидел, потому что все лошади казались ему глупыми.

— Мне жаль, — сказал он.

— Не надо. — Голос Алекса стал твёрдым. — Жалость — хуже ненависти. Ненависть можно победить. А жалость разъедает.

Они замолчали. Где-то далеко завыла собака — или волк? Ярослав не знал, водятся ли волки в лесах префектуры Токио.

— Алекс, — позвал он тихо.

— М?

— Ты правда меня отпустишь завтра?

Долгое молчание. Такое долгое, что принц уже решил, что цыган уснул. Но потом раздался ответ — тихий, почти неразборчивый:

— Не знаю.

И от этих двух слов стало страшнее, чем от верёвок на руках.

Часть 4. Утро. Жёлтые глаза

Солнце пробилось сквозь полиэтиленовое окно в семь утра. Ярослав проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Он медленно повернул голову — и замер.

Алекс спал. По-настоящему спал, впервые за эту ночь (принц слышал, как он ворочался, как вставал курить, как тихо ругался на неизвестном языке). Во сне цыган выглядел моложе. Гораздо моложе. Без своей хищной усмешки, без прищура — просто парень с чёрными ресницами, которые дрожали, как крылья бабочки.

И руки. Одна рука Алекса лежала на одеяле — смуглая, жилистая, с татуировкой-птицей. А вторая... вторая обнимала Ярослава за талию.

Принц резко сел. Алекс вздохнул во сне, перевернулся на спину, но не проснулся.

— Твою мать, — прошептал Ярослав.

Он выбрался из-под одеяла, нащупал босыми ногами холодный пол. Рубашка смята, воротник расстёгнут. Волосы спутаны в колтуны — его роскошные тёмные кудри, которыми любовались фрейлины, теперь выглядели как пакля.

Нужно было бежать. Сейчас. Пока этот сумасшедший цыган спит.

Ярослав на цыпочках двинулся к двери. Остановился у стола — увидел нож. Тот самый, чёрный, с рукоятью из рога. Взял. Рукоять удобно легла в ладонь.

«Я не умею убивать, — подумал он. — Но смогу напугать».

Он уже взялся за щеколду, когда сзади раздался голос — сонный, хриплый, но совершенно отчётливый:

— Куда намылился, принц?

Ярослав обернулся. Алекс сидел на лежанке, спустив ноги на пол. Чёрные волосы торчали во все стороны, на щеке отпечатался рубчик от складки одеяла. Глаза — светло-карие, жёлтые на утреннем солнце — смотрели с ленивой усмешкой.

— Ты не уйдёшь, — сказал цыган, зевая. — Лес в тридцати километрах от любой дороги. Ты заблудишься через час. Сдохнешь от жажды. Или волки сожрут. У нас тут волки есть. Серые, злые.

— Ты блефуешь, — сказал Ярослав, сжимая нож.

— Проверь. — Алекс встал, потянулся — так, что хрустнули позвонки. — Я не держу тебя. Иди. — Он кивнул на дверь. — Но сначала оставь нож. Он мой. Единственный, кто умеет им пользоваться — я.

Принц колебался пять секунд. Потом бросил нож на стол — тот звякнул, отскочил и упал на пол.

— Умный мальчик, — одобрил Алекс. — Завтрак будет через полчаса. Поможешь растопить печь.

— Я не умею.

— Научишься. — Цыган подошёл к нему вплотную. Они снова были близко — так близко, что Ярослав видел расширенные зрачки, крошечную родинку под левым глазом, трещинку на губе. — Ты в цыганском доме, принц. Здесь всё делают своими руками. Даже наследники.

Он протянул руку — и убрал прядь волос с лица Ярослава. Медленно. Пальцы задержались на щеке.

— У тебя ресницы длинные, — сказал Алекс тихо. — Как у девчонки.

— Отвали.

— Не отвалю. — И вдруг он наклонился и поцеловал Ярослава в уголок губ — коротко, почти невесомо, как будто пробуя на вкус.

Принц отшатнулся, ударившись спиной о дверь.

— Ты... ты что делаешь?

Алекс отступил, улыбаясь той самой улыбкой — красивой и недоброй.

— Ничего, — сказал он. — Проклятие проверяю. Говорят, поцелуй цыгана крадёт душу. А у тебя, принц, душа очень дорогая. Я хочу посмотреть, сколько она стоит.

И пошёл к печке, насвистывая ту самую тягучую мелодию.

Ярослав стоял, прижавшись спиной к холодной двери, и чувствовал, как горит уголок губ. Там, где его коснулись чужие губы.

«Это ненависть», — сказал он себе.

Но сердце билось слишком часто.