Глава 9. Бегство

Нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним; а праведник смел, как лев.

Притчи 28:1

      — Гэбриэл, что ты тут делаешь? Простудишься же. И время ужина скоро. — Матушка подошла к Гэбриэлу сзади и осторожно сжала его плечо, будто опасаясь, что сын или рассыплется в пыль, или набросится на нее как дикий раненый зверь.

      В этом жесте Гэбриэл отчетливо ощутил знание. Возможно, матушка видела всю развернувшуюся на церковном кладбище сцену. Возможно, просто догадалась. Но Гэбриэл был благодарен, что она не сказала ни слова об этом, что дала ему время прийти в себя и подошла только тогда, когда горячие слезы на щеках смешались с холодным сентябрьским дождем так, что различить их было невозможно.

      С возрастом Гэбриэл стал понимать, что матушка, а не отец, всегда была Всевидящим Оком в их семье. И так же, как само Око, она взирала на происходящее, не вмешиваясь, а лишь изредка наставляя в попытке помочь найти правильный путь. Но ее наставления были слишком тонкой материей для ее глупых детей, внять им мог разве что только Тео, всегда бывший чуть более чутким и мудрым, чем остальные.

      Отец же в их семье был Карающей Дланью. Его наставления не были изящны, но именно поэтому они были понятны Гэбриэлу даже в очень юном возрасте. Если матушка только предостерегала, что за грехом последует наказание, то отец всегда совершал кару, как только ему становилось известно о грехе. И именно через наказание Гэбриэл, Элис, а иногда даже Тео получали искупление грехов на Земле и прощение их на Небесах.

      Возможно, иногда Длань и Око действовали вместе. Возможно, иногда у каждого из них были свои намерения.

      Гэбриэл любил своих родителей, но в те невероятно редкие минуты, когда он смотрел на них как на продолжение воли Господа, он начинал их бояться и даже ненавидеть, ведь скрыться от подобных сущностей было невозможно.

      Он шмыгнул носом, вытер щеки ладонями, пусть это и было бесполезно, и развернулся к матушке. Беспокойство отражалось на ее лице, неуловимо тронутом временем. В бледно-голубых глазах словно бы промелькнула печаль, но из-за чего она печалилась, было известно только ей.

      Гэбриэл хотел бы, чтобы это было чистое сочувствие ему, но знал, что подобного матушка не испытывала никогда, разве что когда ее дети были совсем маленькими и их боли ограничивались физическими травмами и детскими обидами. Вероятнее всего, матушка сокрушалась о том, что ее сын снова погружался в грех, отдаляясь от той самой благодетельной судьбы, которой она ему желала. Желала искренне и всем сердцем, стоит уточнить в ее оправдание.

      В тонкой руке матушка держала зонт, под которым заботливо укрыла Гэбриэла. В его груди что-то заныло. Что-то холодное и острое. Ему вдруг захотелось, чтобы матушка обняла его, молча, не говоря ни слова о том, что ему необходимо подумать о своем поведении и о том, куда оно его приведет (в Геенну Огненную, очевидно). Но подобные объятия он мог получить только в прошлом, да и то не от нее.

      — Я... просто решил пройтись, — солгал Гэбриэл, удивившись тому, как легко отговорка соскользнула с губ. Хоть это и было грешно, но соврать сейчас было проще, чем упоминать при матушке своего бывшего лучшего друга. Он мог упомянуть Эллен, хоть и со скрипом, но не Кассиа́на.

      Имя Эллен в их семье было ругательством, но легким, почти детским, чем-то вроде «блин» или «черт», имя же Кассиа́на было ругательством вроде тех, что использовал когда-то Рэнди Брюэр: «сука», «шлюха» или даже «пидор».

      Гэбриэл прикусил губу, вдруг захотев рассмеяться от воспоминания о лице Элис в тот момент, когда в далеком детстве он спросил ее о значении последнего.

      Они с матушкой направились в дом, молча и медленно, и Гэбриэл прислушивался к успокаивающему шелесту дождя по поверхности черного зонта. После взрыва эмоций, едва не стоившего ему рассудка, он ощущал умиротворение. Как после затяжного плача во всем теле ощущается легкость, в голове проясняется, а то, из-за чего ты плакал, перестает казаться того заслуживающим. Будто со слезами, криками и стонами проблема уходит прочь.

      Вот только Гэбриэл знал, что это лишь временный эффект, знал, что его накроет снова и лучше бы ему подготовиться к долгой молитве, которую он будет читать всю сегодняшнюю ночь.

      Семейный ужин прошел в такой же скорбной тишине, несмотря на то, что отец и матушка перебрасывались короткими репликами о делах церкви и ее прихожан. Эта тишина навсегда поселилась в их доме после смерти Теодора. Все звуки, любые разговоры тонули в ней, как в толще черной воды у самого дна океана, ровно там, где обитали глубоководные монстры, никогда не встречавшие человека.

      Гэбриэл не поднимал взгляда от тарелки, опасаясь встретиться им с отцом, который наверняка увидел бы в его глазах пылающий грех. Господи, он заслуживал самого жестокого наказания за него, но ему было так невероятно стыдно, что покарать себя он снова планировал самостоятельно. Хотя исповедаться отцу рано или поздно все равно придется, таковы были правила.

      Гэбриэлу не хотелось ни есть, ни пить, но он все равно через силу отправлял в рот горячее, почти безвкусное картофельное пюре, запивая его таким же безвкусным, но уже холодным домашним лимонадом. После смерти Тео матушкин лимонад стал донельзя кислым, а после побега Элис вовсе потерял вкус. В детстве Гэбриэл очень любил его, но ни разу не просил матушку сделать напиток таким же, как раньше. Даже ребенком он чувствовал, что по какой-то причине это невозможно. Будто с лица земли один за другим навсегда исчезли какие-то важные ингредиенты.

      — Габриэль, у тебя есть, что добавить? Ты ведь служитель церкви, ты тоже должен участвовать в обсуждении. Или тебе все это неинтересно? — холодно спросил отец, обративший внимание на то, что сын молчит. Не то чтобы Гэбриэл обычно много разговаривал за ужином, но все же хоть немного в беседы он включался всегда, предварительно спросив разрешения говорить.

      — Мне интересно, отец. Я... сегодня думал о том, что церкви не помешает ремонт. Пол выглядит так, будто вот-вот провалится... — тихо проговорил Гэбриэл, не поднимая глаз.

      «...будто вот-вот туда провалимся все мы», — мысленно добавил он.

      Он заставлял себя сосредоточиться на голосе отца и на настоящих делах, но его разум вновь и вновь уплывал куда-то за пределы повседневности, как бывает, когда безуспешно борешься с сильной сонливостью. Он слышал неприятный писк в ушах, ощущал нарастающую давящую пульсацию в висках, чувствовал, как становится жарко и как выступает пот на спине.

      Кажется, отцовская порка и последующее самонаказание наконец-то брали верх над его бренным телом, получив поддержку от сегодняшнего холодного дождя, под которым Гэбриэл простоял достаточно времени, чтобы промокнуть до нитки.

      Он даже не заметил, в какой момент на землю начали падать первые капли. Он помнил только, как стало пусто внутри и снаружи, когда ушли Эллен и Кассиа́н, а в следующий момент солнце уже исчезло и появилась матушка, забеспокоившись о том, что сын до сих пор не вернулся.

      Иногда Гэбриэл посещал могилу Тео. Это было единственное место, где он не чувствовал себя одиноким. И пусть он не до конца верил, что душе Тео есть до него дело, что она и в самом деле будет смотреть на него с Небес, все же сама мысль о такой возможности согревала и утешала его. Именно у скромного серого надгробного камня он мог рассказать вслух что угодно, не боясь ответа, каким бы он ни был, ведь он все равно его не услышит.

      Но отец и матушка наверняка думали, что он просто скорбит и скучает, поэтому никогда не задавали вопросов, если видели Гэбриэла на кладбище.

      Вероятно, сегодня матушка потому и дотянула дотемна, побеспокоив его только тогда, когда дождь начал хлестать по-настоящему нещадно. Ведь формально он и правда предавался негативным переживаниям на кладбище, что в их семье запрещено не было. И он очень надеялся, что и в этот раз за этим не последует никаких разговоров.

      Через час после ужина Гэбриэл слег с высокой температурой.

      Волны невыносимого жара накрывали его, чередуясь с волнами смертельного холода. Конечности ныли, будто зловредные демоны выворачивали их в наказание за все то, чего Гэбриэл не совершал, но о чем мыслил. Свет давил на глаза, но темнота, казалось, давила еще больше. Он тяжело дышал, физически ощущая в груди режущие болезненные хрипы, будто внутри пересыпалась пыль вперемешку с мелкими осколками стекла.

      Точно такие же хрипы раздавались из его дыхательных путей той зимой, когда мисс Беннет, его тогдашняя учительница, навестила его во время затяжной болезни.

      Матушка сидела у его постели и тихо молилась. Молитва эта переплеталась с причитаниями о том, что она не понимает, чем заслужила такое наказание. Возможно, Гэбриэлу это просто послышалось в горячечном бреду, но наказанием миссис Шепард называла своих детей, наверняка имея в виду не их самих, а то, как сложились их судьбы.

      Гэбриэлу стало невыносимо от мыслей о том, что он, Тео и Элис могли и в самом деле быть не настоящими цельными людьми со своими путями, а всего лишь способом чему-то научить своих родителей. От этого ли ему стало тошно, или от болезни, но Гэбриэла едва не стошнило прямо на колени матушки, которая в этот момент как раз меняла ему компресс.

      Отец в комнате не появлялся. Он никогда не проведывал Гэбриэла, когда тот болел. Ни в детстве, ни тем более сейчас. Но Гэбриэла это не обижало, ведь он понимал, что отец просто не может позволить себе заразиться и слечь, потому что на нем держится вся церковная жизнь Коупвилля. И даже если бы отец решил заглянуть к нему в спальню, Гэбриэл попросил бы матушку вывести его. Не только из-за заразности, но и потому, что ему не хотелось выглядеть перед отцом настолько жалким и беспомощным. Он знал, что отец обязательно помолится о его выздоровлении, и этого было более чем достаточно.

      Когда к Гэбриэлу вернулась способность чувствовать и он ощутил, как мир вокруг постепенно обретает очертания, как липнет к спине пижамная футболка, как холодное полотенце на лбу и в самом деле хоть немного охлаждает, миссис Шепард рядом с ним тихо облегченно выдохнула. То ли аспирин, то ли молитвы помогли ему хотя бы ненадолго вынырнуть из разгорающегося пламени лихорадки.

      Он закашлялся, пытаясь занять полусидячее положение, но дрожащее тело отказывалось подчиняться, а ослабевшие руки скользили по постели.

      — Лежи, Гэбриэл, не перенапрягайся, иначе опять станет хуже, — прошептала матушка, взяв его за руку. — Давай лучше помолимся о твоем выздоровлении. Будет нехорошо, если ты сляжешь на несколько дней.

      Гэбриэл только слабо кивнул, послушно застыв в постели и почти беззвучно повторяя слова молитвы, которую медленно читала матушка.

      — Господи, врач душ и телес наших, услышь меня и исцели сына моего, Гэбриэла, — шептала миссис Шепард, закрыв глаза и поднеся к губам руки с зажатой в них ладонью Гэбриэла. Ее дыхание касалось его горящей кожи и казалось прохладным. Она сделала паузу, и Гэбриэл произнес то же самое, убрав лишь формулировку о сыне.

      Это все вновь вызвало воспоминания откуда-то из прошлого, в которых матушка учила его правильно читать молитвы. Она точно так же брала его за руку и сжимала ее чуть крепче, когда он произносил что-то неправильно. Слишком быстро или меняя порядок слов.

      Оставив включенной лампу на прикроватном столике, матушка ушла к себе в спальню. Она уже давно не проводила у постели больного сына всю ночь напролет, но в этот раз даже не сказала ему звать ее, если ему снова станет хуже. А хуже станет неизбежно, Гэбриэл знал об этом. Но также он знал, что Господь не даст ему умереть, удерживая температуру на той самой границе, разделяющей жизнь и смерть.

      Он закрыл глаза, когда матушка бесшумно прикрыла дверь, и прислушался. В комнате раздавалось мерное тиканье часов и звуки его тяжелого дыхания. По стеклу все еще барабанил дождь, грозясь не прекращаться до самого утра, но во всем остальном доме вновь стояла та самая замогильная тишина.

      На мгновение Гэбриэлу показалось, что за пределами его спальни мира нет вовсе, что, выйдя в коридор, матушка растворилась в черноте, из которой точно так же материализуется, если он ее позовет.

      Как-то так выглядел бы его ад. Он бы даже не заметил, что в мире вокруг него что-то изменилось.

      Хотя нет, на самом деле заметил бы. В его аду не было бы ни намека на существование Эллен, Элис или Тео. И еще в нем не было бы ни следа Кассиа́на.

      Как бы Гэбриэл ни желал забыть его, он понимал, что желание это всегда было ложным, что он всегда наслаждался этой одержимостью, уничтожающей само его существо. Но только в горячке, подобной сегодняшней, он мог позволить себе отпустить контроль и бесконечно думать, как изящно выгибается левая бровь Кассиа́на, когда тот возмущен или удивлен, как он сжимает губы и отворачивается, когда изо всех сил старается сдержать смех, как прикусывает сигаретный фильтр каждый раз, когда закуривает.

      Интересно, он до сих пор все делает именно так, как это помнил Гэбриэл?

      Он не стал гасить лампу, поэтому обратная сторона его век светилась красноватым, и этот цвет как нельзя кстати подходил и тому, о чем он думал, и тому, как он себя чувствовал. Его глаза бегали туда-сюда под тонкой кожей, пытаясь рассмотреть каждую деталь старых воспоминаний, которые ему показывал раскалившийся до бела мозг. Его пересохшие губы приоткрылись, помогая дышать, ведь делать это было тяжело даже рядом с образом Кассиа́на, а не только рядом с его физическим воплощением.

      Элис когда-то пыталась убедить его, что эти чувства к Кассиа́ну нормальны. И какое-то время он в это верил, наслаждаясь каждой секундой проведенного с лучшим другом времени. Тогда он даже не особо понимал, чем отличалась любовь, которую он испытывал к Эллен, от той, которую он испытывал к Кассиа́ну. Возможно, в то время она и в самом деле ничем не отличалась, просто чувствовать что-то к девочке казалось менее странным.

      Гэбриэл положил руку на грудь, в самый ее горячий центр, где под раскаленными костями бешено стучало сердце. Оно перегоняло кровь словно на последнем издыхании. Возможно, из-за болезни. Возможно, из-за ярко-красных, пахнущих недорогим вином и сандалом, воспоминаний. Он сглотнул. Твердый ком всех тех грехов, что рвались наружу, медленно опустился обратно, оставляя глубокие борозды на своем пути.

      Был один-единственный грех, в котором он никогда искренне не раскаивался.

      Этот грех был ярко-красным.

      Дрожащие веки, обрамленные светлыми ресницами, медленно приоткрылись. Голубые глаза, так ярко сиявшие много лет назад, теперь были подернуты туманом и казались едва ли не серыми.

      Гэбриэл видел над собой потолок, уходящий далеко-далеко вверх, почти бесконечно высокий, но все же не достающий до Небесных Врат, иначе в самом конце он смог бы различить свет.

      И в этом бескрайнем пространстве парили невесомые существа, меняющие свою форму, то приближаясь, то отдаляясь.

      Гэбриэл завороженно наблюдал за ними, не понимая, то ли он и в самом деле стал свидетелем некоего божественного откровения, то ли его жар снова набирал силу, являя ему свое воплощение. Он сжал пальцами простыни, потому что в какой-то момент ему показалось, что пол и потолок начали меняться местами и он вот-вот свалится в эту открывшуюся перед ним бездну (или воспарит?). Он даже не заметил, когда начал снова читать молитвы, когда по щекам на подушку снова потекли слезы, причины которым он был не в состоянии объяснить.

      Сейчас Гэбриэл не помнил, как пару раз в детстве, во время затяжных болезней, он уже видел подобное. Когда он приходил в себя и рассказывал об этом матушке, та смотрела на него с беспокойством, качала головой и убеждала, что это не более чем сон. Но он же видел их прямо здесь, прямо в их с Элис комнате, они существовали одновременно с матушкой, могли возникнуть прямо за ее спиной.

      Когда жар уходил, маленький Гэбриэл возвращался в школу и вновь встречался с друзьями, произошедшее забывалось, и в самом деле превращаясь в далекий сон.

      Вот только в моменты видений (или галлюцинаций?) Гэбриэл был абсолютно убежден в их существовании.

      Он смотрел на бесконечный вальс фигур над собой, под собой, вокруг. Бесформенные по своей сути, они то на несколько секунд обретали очертания, то вновь расплывались. Но Гэбриэл успевал узнать в них знакомые образы: внезапно ожившего Иисуса с распятия в подвальной исповедальне, улыбающегося Теодора, протягивающего ему руку, затем его могилу — глубокую и черную, из которой точно так же тянулась рука, но уже принадлежащая кому-то иному.

      Среди этих образов не могло не быть Эллен и Кассиа́на, заполонявших его разум весь этот день. Его тело ныло и сгорало от желания, чтобы эти фигуры обрели плоть, а не растеклись точно так же, как все до них.

      Гэбриэл протянул руку к потолку, тело судорожно дернулось в попытке сделать шаг туда, куда шагнуть было невозможно. Руки лучших друзей тянулись ему навстречу, но до соприкосновения не хватало каких-то жалких бесконечных дюймов. А еще он не чувствовал тепла от этих двух сущностей, безмятежно парящих перед (или над?) ним.

      Если бы Гэбриэл мог, он бы закричал. Но грудную клетку вновь сдавило приступом кашля, из-за чего он сел, согнувшись пополам в попытке не выкашлять легкие. Все его тело дрожало от напряжения, он чувствовал острую необходимость встать и двигаться, потому что горячая кровь разгонялась внутри все быстрее. И он встал. Начал мерить шагами комнату, а руки то беспокойно поднимались к лицу, словно убирая невидимую паутину, то вновь опускались, словно действуя по своему усмотрению.

      «Крольчонок, я соскучился».

      Гэбриэл остановился, воспаленные глаза широко раскрылись, а по спине скатилась капля ледяного пота. Он резко обернулся, но не увидел ничего, кроме остывающей разобранной постели. Он был уверен, что услышал голос Кассиа́на наяву, ведь он прозвучал так отчетливо. Сколько бы раз за эти три года он не вспоминал его, никогда он не был таким осязаемым.

      Тяжело дыша, Гэбриэл отступил от кровати и прижался спиной к стене. Его взгляд метался по комнате, будто он не верил, что здесь нет того самого настоящего Кассиа́на из реальности. Здесь были только бесплотные сущности, которые не могли его заменить, но могли имитировать. Но разве эти сущности умели говорить?

      «Я просто хотела, чтобы все было как раньше».

      Гэбриэл снова резко повернул голову, когда голос Эллен прозвучал прямо у него над ухом и одновременно в голове. Но рядом снова никого не было.

      Он опустился на пол, прижимая ладони к ушам, и зажмуриваясь так сильно, что перед глазами заплясали разноцветные пятна. Сердце забилось еще быстрее, если это вообще было возможно. Прижав колени к груди, он покачивался туда-сюда. Гэбриэл был на грани истерики, но не осознавал этого. Горячие слезы снова прокладывали дорожки по его щекам, но он не замечал их.

      — Господи, пожалуйста, пожалуйста, пусть это прекратится. Я не могу слышать их голоса, их ведь нет рядом, — сдавленно зашептал Гэбриэл, дрожа от холода. Было ли ему страшно? Наверное, да. Но в разуме Гэбриэла все чувства уже давно перемешались настолько, что он бы вряд ли смог дать им правильные названия. Истинную любовь он окрестил порочностью, а страх — любовью.

      Все его тело болело, но он не чувствовал этого. Не чувствовал того, как горят следы от плети и раны от лезвий. Если бы они открылись снова и начали кровоточить, он бы почти наверняка не заметил и этого. Сейчас он старался сосредоточиться на том, чтобы дышать как можно глубже и медленнее. Старался не думать о том, как хочется сбежать из этого тела, разорвав грудную клетку, казавшуюся чужой.

      «Габриэль».

      Дыхание Гэбриэла замерло, когда где-то над головой прозвучал строгий голос отца. Одновременно похожий на настоящий звук, но проникающий под кожу, под череп и еще глубже.

      «Чему я учил тебя, Габриэль?»

      Гэбриэл открыл рот, но не мог выдавить ни слова в ответ. Он ведь не боялся отца. По крайней мере, он всегда был уверен в том, что не боялся, что наказание всегда было заслуженным, что боль была искуплением, что отец хотел для него наилучшего. Но сейчас его парализовало от вырвавшегося наружу ужаса. Ведь в том голосе, что он слышал в горячечном бреду, звучало нечто новое. Что-то почти божественное, почти дьявольское. Если он услышит его еще раз, он лишится рассудка.

      Шатаясь, Гэбриэл поднялся на ноги, опираясь на стену. Тонкие пальцы дернулись, будто пытаясь проткнуть обои и вцепиться в них. Он дернулся, когда собственная рука напомнила белого мертвого паука, встретившего свой конец в темном подвале, в то время как обои показались пергаментно-желтой кожей древнего существа, каким и был этот старый дом у церкви Святого Иосифа, вырастивший столько поколений семьи Шепард. Гэбриэлу казалось, что дом дышит, что обои шевелятся под его ладонью, а бесплотные сущности обращают на него все больше внимания.

      Если бы его сердце было чуть слабее... возможно, он бы не дожил до утра.

      Чудом не разбудив отца и матушку, Гэбриэл спустился на первый этаж. Здесь было темно, тихо и гораздо прохладнее, чем в спальне наверху, пропитавшейся его жаром, но он продолжал задыхаться. Он слышал навязчивый тягучий разноголосый шепот. Одни голоса, строгие и бескомпромиссные, убеждали в том, что он должен остаться, спуститься в исповедальню и раскаяться, должен принять непомерное наказание. Другие, мягкие и обеспокоенные, твердили, что ему необходимо вырваться из этого мрачного чрева и вдохнуть свежий воздух. Только тогда ему станет легче.

      Ноги, дрожа и подкашиваясь, донесли его до двери, и Гэбриэл настежь распахнул ее. Ночь была безлунной, тень вяза — густой. Но ему не нужно было видеть, он знал этот дом и двор как свои пять пальцев. Если бы ему выкололи глаза, он бы все равно безошибочно нашел путь и ко входу в церковь, и к алтарю, и к выходу на Эшвуд Лейн, улицу, казавшуюся ему в детстве длинной-предлинной. Да и сейчас казавшуюся такой же.

      Все еще лил дождь, хоть и не так интенсивно, как несколько часов назад. Холодные капли приятно остужали разгоряченную кожу. Гэбриэл поднял лицо к небу, позволяя им стекать по щекам, лбу, подбородку. Он открыл глаза. Не полностью, чтобы дождь не залил их, но в них все равно отразилась непроглядная чернота небес. Или Небес, с большой буквы? Что, если настоящие Небеса именно такие, напоминающие густые чернила, нефть, кровь с желчью? И совсем не похожи на его глаза, которые, сколько он себя помнил, все сравнивали именно с небом или с морем, или с чем-то еще настолько же банальным?

      Только у Кассиа́на ассоциации были другими, более оригинальными, хоть иногда и абсолютно дурацкими. Как плитка в бассейне, говорил он. Как новый Маунтин Дью со вкусом голубой малины, если смотреть сквозь него на солнце.

      Где-то глубоко в груди Гэбриэла вновь заныло. Небеса были его единственной надеждой, и он не мог позволить себе даже подумать о том, что там он не найдет покоя, когда Господь наконец решит забрать его к себе. Пожалуй, подобные идеи могли бы свести его с ума окончательно. Но ведь он и в самом деле не найдет покоя, если не остановится прямо сейчас?

      Гэбриэл медленно шел к кованым вратам, ведущим на длинную улицу, открытым как днем, так и глубокой ночью, ведь у нуждающихся всегда должен быть доступ к Дому Божьему. Вот только сам Гэбриэл нуждался сейчас отнюдь не в Боге, поэтому и шел не к церкви, а от нее. Босые ступни собирали грязь и кусочки опавшей листвы, пока он сокращал путь прямо по траве, затем оставляли все это на потрескавшейся плитке аккуратной дорожки.

      Он замер на несколько секунд, остановившись ровно на той границе, что отделяла светский мир от церковного. Он уже очень давно не переступал ее с такой нечестивой целью, как сейчас. Но осознавал ли он вообще свою нынешнюю цель? Или двигался по наитию, потому что иначе сгорел бы от боли и страха в своей собственной спальне?

      В ушах стучала кровь, но голосов Гэбриэл больше не слышал. Они остались в доме, в этом проклятом доме, который казался таким пустым и тихим несмотря на то, что там жили люди, в этом чертовом доме, который иногда переполнялся призраками прошлого и настоящего, пытавшимися удержать Гэбриэла внутри или, наоборот, заставить его сбежать.

      Обычно Коупвилль по ночам был почти таким же тихим, но не сегодня. Черные деревья, обрамлявшие дорожки, походили на руки мертвецов, пытающихся выбраться из-под земли. И Гэбриэлу казалось, что он слышит вой, доносящийся откуда-то снизу. Вой пугал и подгонял его. Он не чувствовал ни холодного ветра, ни вновь усилившегося ливня, ни шершавого асфальта, впивавшегося в пятки мелкой острой крошкой. Он шел все быстрее и быстрее, иногда срываясь на бег.

      Добравшись до набережной, Гэбриэл остановился и рассмеялся, заливисто и громко, словно ребенок. Он прижал ладони ко рту, пытаясь сдерживаться, но смех вперемешку с кашлем все равно прорывался наружу. Его смешила собственная глупость и наивность, смешила вера в то, что это ночное бегство взаправду может что-то изменить. А еще его смешило, насколько никому на самом деле нет до него дела. Интересно, что будет, если прямо сейчас он спустится с набережной, войдет в воду и просто исчезнет?

      Черные волны мерно накатывали на пляж, который стал значительно у́же с того дня, как они втроем построили там шалаш. Мрачные воды поглощали песок, перемешанный с мелким мусором, и казались совсем не такими дружелюбными, как в детстве. И переплыть их больше не казалось возможным.

      Успокоившись, Гэбриэл прошел еще немного и снова остановился. Он не смотрел в нужную сторону, но точно знал, что стоит ровно напротив двухэтажного дома номер двадцать четыре на Хикори Драйв. Он бывал здесь так много раз в прошлом. И любил и ненавидел его гораздо сильнее, чем свой собственный.

      Перейдя дорогу, он поднялся на крыльцо и подошел к двери. Обернулся и принялся осматривать двор, только сейчас до конца осознав, что он сделал и куда именно пришел. Дрожь вновь распространилась по телу, кожа вновь начала гореть, а сердце испуганно забилось, будто пытаясь выскочить из груди, дабы закончить страдания своего владельца.

      Перед домом все так же стоял старый пикап мистера Фишера и машина Кассиа́на, залепленная наклейками и казавшаяся ночью почти черной. Тут же возвышалась куча разносортного хлама, привалившаяся к одной из стен дома. Она появилась и начала разрастаться уже очень давно, еще до того, как отец Эллен оказался в инвалидном кресле.

      Руки Гэбриэла похолодели, когда он начал вспоминать те времена. Он опустился на верхнюю ступеньку крыльца, прислонился к перилам и закрыл глаза.

      От мысли о том, что достаточно лишь обернуться и протянуть руку, чтобы постучать в дверь, которую ему обязательно откроет или Эллен, или Кассиа́н, все тело сжималось от страха и переполняющей его любви. Ему хотелось забыться и провалиться в прошлое, где хоть и не всегда было солнечно, но всегда было тепло. Он бы хотел навечно остаться в том самом дне, когда они втроем закончили строить шалаш. Максимум — в дне, когда Элис рассказала ему о том, что можно любить мальчика так же, как девочку.

      Те дни были прекрасны. Наступившие после них медленно вели его в Ад.

      Гэбриэл ощущал, как после физической нагрузки слабеет все его тело, как оно обмякает на этих мокрых деревянных ступеньках. Он думал о том, что нужно встать и вернуться домой, пока отец и матушка не обнаружили его пропажу, но сил на это просто не было. Лихорадка вновь пыталась взять верх, оскорбленная тем, что он смог превозмочь ее и дойти сюда. Возможно, если он посидит немного и отдохнет, он сможет одолеть и обратный путь.

      Было довольно поздно, хотя точного времени Гэбриэл не знал. Эллен с Кассиа́ном почти наверняка спали. Здесь было безопасно. Поэтому он просто вдыхал влажный воздух, вытянув горящие ноги и подставив их под дождевые потоки, пока голова и плечи были спрятаны под нависающей над крыльцом крышей.

      Ничего не изменится, пусть даже Кассиа́н и потревожил его своим приездом. На самом деле все будет идти дальше своим чередом. Кассиа́н уедет обратно в Сиэтл, Эллен продолжит изредка тайно посещать его, а он сам будет продолжать учиться в семинарии. Так зачем все эти волнения, зачем вся эта боль? Ради чего, Господи, ты так испытываешь рабов своих?

      Гэбриэл закрыл лицо руками и тихо всхлипнул. Он хотел помолиться, но само его существо противилось этому, ведь нельзя было молиться, когда ты так открыто пришел к главному источнику своих грехов и сидишь здесь, будто в парке на лавочке. Как же он провинился и перед отцом, и перед Господом... Для такого, как он, не может быть надежды на место в Раю.

      — ...и кури на улице! — вдруг раздался обрывок речи Эллен у него за спиной.

      Гэбриэл замер. Так же, как и Кассиа́н, которого Эллен только что с криками выгнала наружу, когда он посмел зажечь сигарету в доме.

      Дверь открылась не бесшумно, но дождь и громкие мысли не позволили Гэбриэлу вовремя услышать этот звук и хотя бы подняться на ноги. Сбежать он бы все равно не успел. Но и оборачиваться сейчас он не спешил. Ведь тогда стоящий за его спиной Кассиа́н станет реальностью.

***

спасибо, что прочитали еще одну главу❤️

как всегда не стесняйтесь на прочитанное реагировать, это важно пиздец. не знаю как вы, а я очень сильно ощущаю в последние месяцы будто бы падение интереса к моим работам, что немного (много, очень много) угнетает. простое "спасибо" или даже просто звездочка - лучший способ стимулировать написание продолжения.

ну и да, тгк тоже всегда вас ждет - ссылка в описании профиля.