Глава 7. Воссоединение

Душа моя насытилась бедствиями, и жизнь моя приблизилась к преисподней. Я сравнялся с нисходящими в могилу; я стал, как человек без силы, между мертвыми брошенный.

Псалом 87:4-6

Гэбриэл стоял рядом с отцом, опустив взгляд и почти не слушая, о чем тот беседует с группой прихожан, подошедших к нему за несколько минут до начала воскресной службы. Судя по нескольким обрывкам фраз, тема разговора была настолько будничной, что не заинтересовала бы даже самого любопытного сплетника.

Затуманенным взглядом Гэбриэл изучал трещины на старом рассохшемся деревянном полу, отстраненно размышляя, что следует накопить пожертвований и полностью заменить его, дабы в один прекрасный день вся паства не рухнула под землю. Конечно, Гэбриэл знал, что ничего подобного произойти не может, ведь под церковью Святого Иосифа нет бездонной пропасти, но иногда ему казалось, что есть. Ведь где, если не в бездонной пропасти, он сам так часто пребывает?

Гэбриэл медленно осмотрел зал, где на длинных лавках рассаживались религиозные жители Коупвилля, улыбаясь и оживленно обсуждая события прошедшей недели. Все они виделись ежедневно, но, тем не менее, каждому было, о чем поведать сегодня. Каждого здесь Гэбриэл знал если не по имени, то в лицо уж точно. Он приветливо кивал тем, с кем встречался взглядом, приподнимая уголки губ в казавшейся искренней улыбке. Он на самом деле очень любил этих людей, радовался, что они внимают слову Божьему, пусть и не с таким тщанием, как это делал он или Тео. Но им и не нужно было, ведь их судьбы не были так крепко связаны с Церковью.

И все же сегодня он впервые за долгое время не мог заставить себя улыбаться им по-настоящему. Все, о чем он мог думать, — это об упаковке Адвила в шкафчике над раковиной. Одна-две таблетки помогали заглушить боль после отцовских наказаний почти полностью, но в этот раз он должен был вынести ее самостоятельно, должен был хорошенько запомнить, за что наказан, должен был очиститься перед Господом. Отец наверняка гордился бы им за проявленную инициативу, но Гэбриэл не был намерен рассказывать ему о своем искуплении, ведь делал это ради своей собственной бессмертной души, а не ради отца. По крайней мере, так утверждал сам отец, и Гэбриэл в этом не сомневался.

Заперевшись в исповедальне еще вчера вечером, Гэбриэл вышел оттуда только ближе к утру. Естественно, не все эти часы он провел в молитве и искуплении. Время от времени он погружался в беспокойный сон (или, может, терял сознание?) прямо на холодном земляном полу. В этом сне он видел, как в безумном калейдоскопе картинки его безоблачного детства смешивались с темными и мрачными картинками настоящего, которые Господь, одна за другой, рисовал на холсте его судьбы, будто яркие краски для Гэбриэла закончились.

Он вздрагивал, чувствуя, как проваливается туда, откуда его не смогут вытащить ни любимая сестра, ни лучшая подруга.

И он просыпался.

Несколько минут ушло на то, чтобы понять, что он все еще в темном помещении семейной исповедальни. Дрожащие огни свечей резали глаза почти так же неприятно, как тонкие бритвенные лезвия — белую кожу. Гэбриэл тяжело дышал, осторожно беря невесомую металлическую пластину, способную при его большом желании даже отнять у него жизнь. Он действовал аккуратно, чтобы случайно не порезать пальцы, ведь следы искупления не должны быть видны всем вокруг, его грех и расплата за него — вещи едва ли не интимнее любого церковного таинства.

«Грех скрыт во плоти моей, но не сокроется он от Тебя. Да прольется кровь, да истечет гниение души моей вместе с ней, да изыдет нечистое — и не вернется», — услышал Гэбриэл свой шепот будто бы из каждого угла крохотной комнаты, будто бы из затхлой сердцевины своей собственной души. Его голос дрожал и хрипел, казалось, что принадлежит он не ему, совсем еще юноше, а ветхозаветному старцу.

Со свистом втянув воздух, он поднес тускло сверкавшее серебряными бликами лезвие к низу своего живота. Он верил, что грех у разных людей скапливается в разных частях тела. И он точно знал, где скапливается его. Там, где так туго пульсировали опухоли похоти и вожделения, там, где беспокойно ныло, стоило ему только вызвать в памяти нужное лицо, голос или запах. А еще он знал, что грешно само его сердце, но с ним он вряд ли мог что-то поделать, не убив себя.

Рука не дрогнула, а кожа разошлась так же легко и привычно, как под тупым ножом расходится кусочек теплого сливочного масла. Лезвие погрузилось всего на пару миллиметров, но этого было достаточно, чтобы прочертить алую полоску, по всей длине которой начали быстро набухать крохотные жемчужинки крови, скапливаясь в большие, превращаясь в капли и скатываясь вниз.

Гэбриэл тихо зашипел, всасывая воздух сквозь зубы. Боль не была острой или неожиданной, поэтому звук он издал скорее по привычке.

Он стоял на коленях почти полностью обнаженный, заперевшись изнутри на засов, и шептал слова молитвы, продолжая один за другим наносить себе порезы, эти метки искупления, отметины Господнего прощения. Шесть аккуратных линий между торчащими тазовыми косточками, еще шесть — на внутренней стороне левого бедра, еще шесть — на внутренней стороне правого.

Гэбриэл недолюбливал цифру шесть, ведь на шестой день Господь создал человека, и именно это в итоге привело к грехопадению, к его рождению и к его навязчивой порочности. Но седьмой день — день отдыха и молчания Господа — не принадлежал человеку и был чист. Поэтому на каждую шестерку порезов длинным росчерком лег седьмой, превратив их в ряд слившихся друг с другом крестов, больше напоминавших Гэбриэлу подсчет дней в заточении.

Он заторможенно посмотрел на оштукатуренную стену, когда-то бывшую белой, а теперь казавшуюся то ли серой, то ли желтоватой. Его взгляд безошибочно отыскал почти идентичные отметки в углу над самым полом. Еще не полностью стершиеся, они были начерчены здесь не им. Элис выцарапала их на шершавой поверхности стен, когда была заперта здесь на... На сколько? Гэбриэл не помнил. Он помнил только то, что отец запирал здесь сестру неоднократно, каждый раз на все больший срок. Сам же Гэбриэл был заперт в исповедальне лишь однажды, на неделю, в тот самый день, когда Кассиа́н уехал из Коупвилля.

Воспоминания о том прошлом пробудили внутри Гэбриэла тонну противоречивых чувств: любовь, смешанную со страхом, преданность, сплетающуюся с отвращением, привязанность, слившуюся с презрением. Он глубоко вдохнул, легкие наполнились теперь не только запахом сырости, но и ароматом свежей крови, медленно стекающей вниз по худым ногам и впитывающейся в темную землю.

Гэбриэл поднял взгляд на распятие над самодельным алтарем, небольшое, но впечатлявшее его с самого первого посещения исповедальни. Оно было выстругано из дерева, а затем расписано кем-то из давно почивших Шепардов и когда-то висело в главном зале церкви, пока не было заменено на распятие побольше и подороже.

Маленького Гэбриэла пугала невероятная реалистичность кровоточащих ран на ладонях и ступнях Иисуса Христа, пугали торчащие под желтоватой болезненной кожей ребра, пугал взгляд, всегда направленный на смотрящего, наполненный одновременно и страданием, и жестокостью. Взрослый Гэбриэл не боялся деревянного Сына Господня, вместо этого он ощущал спокойствие и благодарность ему за подаренную людям возможность искуплять грехи.

Глядя в потерявшие блеск и частично стершиеся глаза, он чувствовал единение с этим образом и будто бы понимал те страдания и ту жестокость, что выражал его взгляд. Но эти ощущения Гэбриэл пытался задавить, ведь чем, если не богохульством, являлось утверждение, что ты понимаешь, что испытывал сам Господь Бог?

Гэбриэл поднялся, и ему показалось, что он услышал тихий скрип суставов. Наверное, столь частое стояние на коленях не лучшим образом сказывается на его здоровье. Набросив на плечи домашний халат, он сделал два шага к алтарю, не сводя глаз с распятия, завороженный, почти как в детстве, этим живым взглядом.

В висках напряженно пульсировало, кончики пальцев похолодели, голова кружилась, а воздух стал невыносимо густым. Гэбриэл не чувствовал, как стекает по ногам и животу горячая кровь. Он молил об искуплении, вцепившись пальцами в шершавую столешницу, местами покрытую воском оплавленных свечей. Он молил о забвении или хотя бы о силе пройти свой путь достойно.

Но что если его путь — это путь грехопадения?

Гэбриэл тряхнул головой, вновь возвращаясь в реальность, в воскресное утро, в наполненную прихожанами церковь. Он неловко переступил с ноги на ногу, пытаясь подавить боль и зуд, которыми отзывались покрывшиеся коркой раны. Он даже не стал перебинтовывать их или заклеивать пластырем, ведь к утру кровоточить они перестали, а залечивать их Гэбриэл не собирался. Они должны были напоминать ему о себе постоянно, тогда ему будет легче одергивать себя от грешных мыслей.

Служба вот-вот должна была начаться, поэтому Гэбриэл, получивший от отца задание прочесть завершающую молитву, сел с краю первого ряда, чтобы было удобно подняться на постамент, не потревожив соседей. Он смотрел на отца, стараясь вникнуть в слова проповеди, но после бессонной ночи голова гудела так, что было тяжело связывать между собой все произнесенное. Поэтому он просто раз за разом произносил про себя те слова, что планировал произнести во время молитвы. Он знал, что вряд ли облажается, ведь что-что, а сохранять видимость хорошего сына и образцового воспитанника семинарии он умел. Но занять голову хоть чем-то было нужно.

Ближе к концу службы Гэбриэл услышал, как открылась и закрылась дверь церкви где-то за спинами прихожан. Он не обратил на это особого внимания, ведь во время богослужения люди периодически выходили и заходили обратно: кто-то приходил с опозданием, а кто-то, наоборот, уходил пораньше. Это был почти такой же обыденный для церкви звук, как тихое неловкое покашливание или шелест полупрозрачных страниц Библии. Поэтому через долю секунды Гэбриэл полностью забыл о нем, готовясь встать со своего места и, окинув паству сдержанным, но доброжелательным взглядом, призвать к чтению прощальной благодарственной молитвы.

Так и произошло. Он положил руки на края кафедры, на мгновение опустив взгляд на лежавшую на ней закрытую Библию, тихо откашлялся и посмотрел на первый ряд прихожан, где сидела матушка, ободряюще улыбнувшаяся ему, и отец, смотревший холодно, строго и выжидающе. Все ряды шумно поднялись и снова затихли, ожидая, когда Гэбриэл произнесет молитву.

— Господи, мы благодарим Тебя за то, что собрал нас вместе в... — начал он мягким, но громким голосом, дабы слова донеслись и до задних рядов. Но именно из-за того, что в этот момент он посмотрел на задние ряды, его голос дрогнул и затих.

Пальцы сжали кафедру так крепко, словно попытались раскрошить ее. Тело бросило в жар, а сердце застучало так быстро, что Гэбриэлу показалось будто оно вот-вот остановится, превысив свою мощность. Его рот так и остался приоткрыт на полуслове, а сам он побледнел так сильно, что если бы среди прихожан были те, кто не закрыл глаза или не опустил взгляд на время молитвы, они бы поспешили ему на помощь, решив, что будущий священнослужитель сейчас упадет в обморок.

Золотисто-зеленые глаза, напоминающие кошачьи. Гэбриэл был способен узнать их среди всех глаз похожего оттенка. Они были единственными, смотрящими сейчас прямо на него.

Несмотря на то, что их обладатель стоял в последнем ряду и если и возвышался над остальными, то лишь на какие-то незначительные пару дюймов, Гэбриэлу казалось, что в эту секунду никого вокруг нет, и в мире остался только он и Кассиа́н.

Тот смотрел на него неотрывно, задумчиво и непривычно серьезно, отчего Гэбриэлу захотелось присесть и спрятаться за кафедрой, чтобы потом снова встать и обнаружить, что этот образ был наваждением, плодом его грешного запутавшегося воображения. И он бы и в самом деле не поверил в реальность происходящего, если бы не знал наверняка, что Кассиа́н со вчерашнего дня находится в Коупвилле.

Гэбриэл, хоть и надеялся не встретить его, все же знал, что друг детства обязательно захочет увидеться. Но в церкви он чувствовал себя в безопасности, ведь не верил, что у Кассиа́на хватит наглости явиться прямо сюда, еще и во время воскресного богослужения.

Кассиа́н закусил губу, пытаясь сдержать улыбку, а из взгляда пропала вся серьезность, сменившись озорством, когда он осознал, что Гэбриэл заметил его. Он приподнял правую руку и почти незаметно помахал ею, будто они все еще были школьниками, тайно передающими друг другу послания под партой. Но его тут же одернула другая рука. Рука Эллен, стоявшей рядом, которую Гэбриэл так и не заметил бы, если бы она не пошевелилась и не вторглась в то единственное, что сейчас видел Гэбриэл. Кажется, сейчас он бы не заметил даже самого Господа, если бы тот решил сойти с небес.

От этих крохотных жестов, от тихого шиканья Эллен, которое почти наверняка раздалось на последнем ряду, и от брошенного Кассиа́ном в ее сторону взгляда, полного притворного упрека, Гэбриэл ощутил, как по телу вслед за пожирающим жаром и смертельным холодом разлилось знакомое тепло. На крохотную долю этой невероятно длинной секунды Гэбриэл позволил себе почувствовать, как сильно соскучился по Кассиа́ну и его раздражающему свойству заполнять собой все пространство вокруг.

Поистине нечеловеческие усилия потребовались, чтобы оторвать взгляд от этого лица и направить его вниз, на черную потертую обложку отцовской Библии, лежащей на кафедре. Гэбриэл сделал глубокий вдох и кашлянул, делая вид, что заминка в молитве произошла из-за того, что он поперхнулся. Ему казалось, что все прихожане, должно быть, обратили внимание на внезапную тишину. На деле же пауза была столь короткой, что даже отец Фрэнсис не поднял головы, склоненной в молитве, чтобы проверить, почему сын не следует регламенту.

— ...в этот день, чтобы мы могли славить Имя Твое, — продолжил Гэбриэл, мысленно благодаря отца и матушку за то, что они заставляли его как можно чаще повторять молитвы про себя. Благодаря этому любую из них он помнил наизусть и мог рассказать без запинки даже если его разбудить среди ночи. Благодаря этому он механически произносил сейчас слово за словом, словно забыв об их значении вовсе.

Когда молитва завершилась, Гэбриэл улыбнулся прихожанам, начавшим шуметь и собираться кто домой, а кто — за покупками, на негнущихся ногах спустился с возвышения и скрылся в ризнице. Отец и матушка никогда не входили сюда сразу после богослужения, поэтому у него было время, чтобы привести себя в порядок, вот только... он не был уверен, что ему это удастся даже если у него будет все время мира.

Он сел за письменный стол в углу, положил на него руки и голову. Все тело трясло, как при лихорадке, из-за чего Гэбриэл предположил, что это и в самом деле могла быть она, запоздало явившись после истязаний. Он бы предпочел, чтобы так и было.

По мере того, как дрожь утихала, в груди разгоралась тоска, будто толстый трос из его собственных мышц и сухожилий вытягивал его из этой крохотной комнаты к Кассиа́ну и Эллен, которые наверняка еще не ушли. О, Гэбриэл был уверен в том, что они не уйдут, пока он не выйдет к ним. Даже если Эллен, прямо как детстве, потащит Кассиа́на домой, чтобы у Гэбриэла не было проблем, тот упрется и не даст ей этого сделать. Если в младших классах Кассиа́н хоть изредка прислушивался к другим, то лет с десяти начал все делать по-своему, из-за чего и сам попадал в переделки, и других в них втягивал.

«Господи, дай мне сил повести себя правильно и не поддаться искушению», — пробормотал Гэбриэл, откидываясь на стуле и глядя в потолок. Он должен был посмотреть своему страху в лицо, должен был сделать что-то, что поставит точку в этой глупой истории.

Разве так уж страшно говорить с Кассиа́ном? Вовсе нет. А всему тому, что всколыхнется у него внутри, он не позволит затмить разум. Он не может контролировать чувства, но может контролировать действия. Это куда важнее. И позже он все искупит, вымолит прощение и вернется на праведный путь. Отец вряд ли одобрит подобный подход, но Гэбриэл не видел иного выхода. Чтобы справиться со своими демонами, нужно не прятаться от них, а попытаться сразиться. Тем более, что демоны не отступят, а будут давить все больше, пока он с ними не разберется.

Он сжал пальцами бедро, надавливая ровно на перекрестие двух порезов, заземляя себя болью. Несколько глубоких вдохов, короткая молитва и беглый взгляд на свое отражение в старом зеркале, перед которым отец обычно поправлял свою рясу перед выходом к прихожанам.

От мальчика, который много лет назад понял, что влюбился в лучшего друга, не осталось и следа. Яркие голубые глаза давно потускнели, кожа из мягкого шелка превратилась в тонкий хрупкий пергамент, и без того светлые волосы будто выцвели еще больше. На секунду Гэбриэл почувствовал жалость к тому ребенку и ненависть ко всему, что сделало его таким. Он положил руку на грудь, словно бы ощутив изнутри крохотный толчок чего-то вновь пробудившегося.

В конце концов, Гэбриэл вышел из ризницы и выскользнул на улицу через черный вход, словно вор. Наверняка никто, даже отец, не посмотрел бы в его сторону, если бы он прошествовал через весь зал к главной двери, если бы открыл ее с громким скрипом и так же громко захлопнул, ведь нет ничего неестественного и предосудительного в том, чтобы покидать церковь после проповеди. Но ему казалось, что все его существо кричит о намерении добровольно предстать перед величайшим грехом в своей жизни.

Гэбриэл не сразу осознал, что идет тем самым путем, которым их троица пробиралась к дому за угощением для Эсфирь в тот далекий летний день, когда они познакомились в христианском летнем лагере. Эсфирь через несколько лет после этого пропала, и Гэбриэл далеко не сразу заподозрил, что на самом деле питомица погибла, а не «сбежала с бродячими котами». Выходит, дружба, зародившаяся благодаря ее выходке, прожила гораздо дольше, но и умирает в разы мучительнее.

Эта мысль вынудила Гэбриэла на мгновение остановиться, чтобы еще раз все обдумать. Он даже не знал, что именно следует сказать, чтобы расставить все точки над i. Возможно, в глубине души он и вовсе не хотел ничего говорить, а просто искал оправдание своему желанию увидеть Кассиа́на и запечатлеть его образ в своем сознании навечно, ведь эта встреча обязана была стать последней.

Знакомая дыра в заборе больше не казалась таким значительным препятствием, хоть за столько лет стала шире и неаккуратнее, как расходящаяся рваная рана. Гэбриэл был уверен, что друзья ждут его где-то поблизости, хотя никаких объективных аргументов в пользу этого у него не было. Он просто чувствовал, что их всех притянет в эту конкретную точку, потому что так было всегда. И он не ошибся.

Не успев подойти к развалившейся каменной кладке ограждения и начать перелезать через нее, Гэбриэл услышал тихие препирательства, а затем и увидел, как Кассиа́н чуть ли не одним прыжком перемахнул на нужную сторону. Следом за ним почти так же легко перебралась Эллен. Заметив Гэбриэла, она вначале широко приветливо улыбнулась, но тут же поджала губы, увидев растерянное выражение его лица. Она не чувствовала вины за то, что привела сюда Кассиа́на, потому что он бы пришел в любом случае, с ней или без нее. С ней же разговор обещал быть более безопасным.

Гэбриэл сглотнул, не просто не зная, что говорить, но и будто бы забыв, как вообще выталкивать слова из горла. Он уже пожалел о принятом решении, теперь он был уверен, что прийти сюда его вынудил Дьявол, замаскировавшийся под добрые намерения. Он сжал зубы и просто стоял, чувствуя, как легонько взъерошивает его волосы прохладный осенний ветер, как он почти неслышно завывает среди старых могил. Ему хотелось, чтобы Эллен сейчас стояла рядом с ним, а не с Кассиа́ном, чтобы была на его стороне и держала его за руку. Тогда бы он, возможно, чувствовал себя немного спокойнее.

— Так и будешь молчать, крольчонок? — спросил Кассиа́н, и его лицо, подернутое легкой пеленой удивления, озарилось улыбкой. Все той же дружелюбной и насмешливой. Такой знакомой и на самом деле не забытой.

Внутри Гэбриэла все перевернулось, когда он услышал прозвище, данное ему Элис настолько давно, что казалось, будто он с ним родился. Кассиа́н дразнил его им с тех самых пор, как впервые услышал. И наполнял его интонациями, которых никогда не было у Элис. Иногда из его уст оно звучало до мурашек тепло, иногда — как что-то донельзя порочное, заставлявшее Гэбриэла краснеть.

Но все это должно было остаться где-то далеко позади, будущему священнослужителю не пристало иметь прозвища вроде этого. Хотя он не мог отрицать, что на мгновение этот звук его обезоружил.

— Не называй меня так, я же просил, — произнес Гэбриэл тихо, глядя куда-то в сторону, произнес так, словно только вчера озвучивал эту просьбу.

На самом деле он просил Кассиа́на не называть его крольчонком не так уж и часто, потому что довольно быстро понял, что, во-первых, это бесполезно, ведь чем больше просишь, тем меньше Кассиа́н на это реагирует, а во-вторых, сам Гэбриэл постепенно осознал, что ему нравится, когда лучший друг зовет его так.

— Когда? Лет десять назад? Это уже не считается. — Кассиа́н выдохнул смешок будто бы с облегчением, когда Гэбриэл ответил ему. Возможно, он ждал от друга куда более равнодушной реакции или и вовсе ее отсутствия. Он запустил пальцы в волосы и подставил лицо под всего на секунду пробившиеся сквозь тучи солнечные лучи. Но, несмотря на его расслабленное поведение и небрежный внешний вид, в его голосе все же зазвучала претензия: — Я думал, что ты не захочешь говорить со мной. Хотя лично я считаю, что это ты...

Его слова были прерваны многозначительным кашлем Эллен, которая, словно третейский судья, внимательно следила за тем, что говорит каждый. Гэбриэл знал, что Эллен скучает по тем временам, когда их жизнь была поделена на троих, знал, что она захочет помирить их, но все равно чувствовал занимающееся в груди раздражение. А о том, сколько раз он уже успел пожалеть о своем приходе сюда и о вступлении в разговор, и говорить было нечего.

— И что же ты считаешь? — спросил Гэбриэл, стараясь звучать спокойно и невозмутимо, будто бы под его кожей не бурлило обжигающее варево из всего того, что он хотел высказать, но никогда не смог бы.

— Гэбриэл, он совсем не это хотел сказать. На самом деле мы пришли вместе, чтобы... — начала Эллен, взяв Кассиа́на за запястье и пытаясь отодвинуть его себе за спину, чтобы заткнуть, как она делала в детстве. Вот только сейчас она была ниже их обоих, поэтому ее попытки выглядели не более, чем забавно.

— Эллен, перестань. Откуда у тебя это желание вечно все контролировать? Нас уже давно не нужно мирить дурацкими считалочками. Тебе не кажется, что мы с Гэбриэлом должны сами во всем разобраться? — вдруг взорвался Кассиа́н, словно полминуты назад не старался быть образцом дружелюбия. Он вырвал свое запястье из хватки Эллен, потер его, хотя необходимости явно не было, ведь она не сжимала его так уж сильно. — Зачем ты вообще пошла со мной? Я же говорил, что так будет только хуже.

— Да я как лучше хотела! У тебя с каждым днем навыки дипломатии все хуже и хуже, ты даже не замечаешь, когда говоришь какие-то гадости, а Гэбриэл... — она посмотрела на него извиняющимся взглядом, — Гэбриэл не заслуживает выслушивать от тебя все то, что ты можешь сказать. А мы уже давно не заслуживаем такого друга.

— Какого? Свихнувшегося на религии и не понимающего, что именно из-за нее у нас всегда были проблемы? — выпалил Кассиа́н, махнув рукой в сторону церкви. Тут же осознав, что сказал не совсем то, что планировал, он вздохнул, зажмурился и потер переносицу. — Я не это имел в виду, крольчонок.

— Но ты, очевидно, именно такого обо мне мнения, — произнес Гэбриэл, все еще пытаясь говорить ровно и спокойно, хотя волна обиды обожгла его грудь изнутри. Не так он представлял себе эту встречу спустя годы. Но было глупо ожидать, что, увидевшись, они бросятся в объятия друг друга и будут плакать от радости встречи. Хотя, признаться, именно об этом Гэбриэл втайне мечтал. Он скрестил руки на груди, чтобы не дать себе распасться на части, и добавил: — А как же твои слова об уважении чужого выбора?

— Вот об этом я и говорила, — пробормотала Эллен в воцарившемся молчании, так тихо, будто обращалась к самой себе. Она присела на один из старых могильных камней и вытянула ноги, созерцая носки черных ботинок. — На самом деле он скучал, Гэбриэл. И постоянно спрашивал о тебе. Не верь его дебильным словам.

— Скучал, я могу это признать. Могу признать и то, что искал способы связаться с тобой, но ты сделал все, чтобы не нашел. — Кассиа́н взглянул на Эллен, словно пытаясь решить, стоит обвинить ее во влезании не в свое дело или поблагодарить за то, что облегчила ему это признание.

Гэбриэл не отвечал, повернув голову в сторону и глядя вдаль, будто пытаясь там что-то рассмотреть. На самом же деле он изо всех сил старался унять дрожь, вцепляясь пальцами в плечи и сосредотачиваясь на боли, которую сам себе причинял, ведь она могла вытянуть его и не дать сорваться на эмоции. Он чувствовал, как сжимается горло, как щиплет глаза, как становится тяжелее дышать. Ему было невыносимо слышать обвинения Кассиа́на, но он не мог возразить, ведь и в самом деле заперся в своем коконе добровольно, взяв с Эллен и Элис обещания не помогать Кассиа́ну связаться с ним.

— Ты знаешь, зачем я это сделал, — прохрипел Гэбриэл, и ему совсем не понравилось, как звучит его голос. Будто он вот-вот скатится в истерику. Но он продолжал выдавливать из себя слово за словом, отвернувшись еще больше, практически повернувшись к Кассиа́ну спиной. — Ты уехал воплощать свои мечты, зарабатывать свои деньги, развлекаться и веселиться, а что, по-твоему, должен был делать я? Ты едва не разрушил мою жизнь, Кассиа́н, своими прихотями и выходками.

— Ничего себе. Притормози-ка, крольчонок. — Кассиа́н поднял брови и издал удивленный смешок. — Ты в курсе вообще, зачем я это сделал? Ты думаешь, пределом моих мечтаний было зарабатывать, вертя задом на камеру? Думаешь, я кайфую, когда мне надо несколько часов подряд трахаться с тем, кто мне даже не нравится? Если бы ты не отвернулся от меня, ты бы знал, как хреново живется, когда твоя жизнь состоит из таких развлечений и веселий, а ты даже бросить не можешь. И чем же я, позволь спросить, твою жизнь разрушил? Помнится, ты говорил, что счастлив, что у тебя есть кто-то вроде нас с Эллен.

— Я... — Гэбриэл не смог выдавить из себя ничего больше. Он не умел спорить и препираться, даже его обвинения в сторону Кассиа́на были чем-то настолько ему несвойственным, что он испугался того, что произнес это вслух. Да и зачем вообще произнес? На самом деле никто не был виноват в его грехах, кроме него самого. На самом деле Кассиа́н имел полное право уехать и делать, что ему вздумается. Да и на самом деле Гэбриэл знал, что кому-кому, а Кассиа́ну несвойственно потакать своим прихотям, когда на кону стоит что-то важное. Он знал, зачем друг уехал, и не знал, почему так сильно захотел его уколоть.

— Кас, перестань, пожалуйста, — тихо попросила Эллен, заметив, что Кассиа́н набирает в легкие побольше воздуха и намеревается сделать шаг в сторону Гэбриэла. Она надеялась, что в ее присутствии воссоединение пройдет мягко, но будто бы только сделала хуже. Она не верила, что они обнимутся, улыбнутся и сделают вид, что не было этих трех лет тишины, в которые каждый додумывал себе жизнь и чувства другого, но все же... Ей просто хотелось, чтобы хотя бы на короткое мгновение все стало как раньше. Не осознавая, что говорит вслух, Эллен прошептала: — Кажется, как раньше уже не будет. Точно не будет.

В воздухе снова повисло молчание. Гэбриэл наконец осмелился посмотреть на Кассиа́на, но тут же отвернулся обратно, ведь лучший друг все это время не прекращал сверлить его взглядом. Кажется, в жизнь воплощался его самый большой страх: Кассиа́н не просто стал равнодушен к нему, он, кажется, даже не считает его больше своим другом.

В глазах потемнело, и в голове словно что-то разорвалось, заполняя уши назойливым гулом. Гэбриэл уперся ладонью в грубый камень ограждения, чтобы удержаться на ногах. Он не мог вдохнуть, просто не мог заставить свои легкие раскрыться и наполниться воздухом.

И в самом деле как раньше уже не будет. И именно поэтому он пришел к Кассиа́ну сейчас. Он должен был отрезать от себя эту часть прошлого, да и сказать он хотел совсем не то, что сказал. Он собирался быть серьезным и взрослым, собирался продемонстрировать, что у него есть другие приоритеты, что у него все хорошо, что ему не нужно, чтобы Кассиа́н смотрел на него так, как раньше.

— Гэбриэл, с тобой все в порядке? — услышал он словно сквозь вату обеспокоенный голос Эллен, а после почувствовал ее руки, сжавшие его плечи. Наверняка она пыталась вглядеться в его лицо, но он видел перед глазами только расплывающиеся черты. Он постепенно осознавал, что возвращение Кассиа́на оказалось гораздо более тяжелым событием, чем он мог себе представить.

— Уйдите, пожалуйста, — прохрипел он, не двигаясь, пользуясь тем, что, кажется, принял единственную более-менее устойчивую позу. Он едва ли не молился вслух о том, чтобы Господь разверз землю под ним, отправив его в глубины Ада, лишь бы оказаться где-нибудь не здесь.

— Прости, крольчонок, я не...

— Уйди, Кассиан, просто уйди! И... не называй... меня так...

Сорвавшийся на крик Гэбриэл почувствовал, как вместе со словами на глаза навернулись слезы. Нет, не навернулись. А полились сплошным потоком, словно где-то внутри прорвалась древняя дамба, не выдержавшая давления старых обид. Он мгновенно повернулся спиной к Эллен и Кассиа́ну, надеясь, что они ничего не заметили или что им хотя бы хватит такта не комментировать это.

Гэбриэл стоял соляным столпом целую вечность, прислушиваясь к шорохам вокруг, но не смог различить в этих шорохах шаги. Однако его тело безошибочно определило момент, когда друзья ушли, когда пустота вокруг стала ошеломляющей, давящей, уничтожающей. Он прижал ладони к лицу и расплакался так, как не плакал даже в детстве. Горько, надрывно, захлебываясь словами молитвы об успокоении, которую пытался произнести несмотря на то, что не мог выдавить ни одного связного слова. Хотелось кричать и выть, хотелось разорвать свое тело на кусочки, хотелось уничтожить весь мир вокруг, но наружу выходили лишь едва слышные всхлипы.

Гэбриэл хотел, чтобы все вдруг стало как раньше, не меньше, чем Эллен. Но старательно убеждал себя в обратном. Он искренне верил, что куда лучше будет сосредоточиться на обучении в семинарии, на следовании заветам отца, на познании слова Божия. Но почему его сердце разбивалось на тысячи осколков сейчас, когда так настойчиво отталкиваемое прошлое касалось его своим голосом, своим взглядом?

Потому что как раньше уже никогда не будет?

***

спасибо за прочтение❤️

не забывайте делать приятное - ставить звезды, подписываться или даже оставлять комментарии. вам несложно, мне счастье. простое "спасибо" делает жизнь кого угодно лучше, если вы вдруг не знали (если, конечно, вы хотите сделать чью-то жизнь лучше)❤️

и если вы еще не подписаны на мой тгк (ссылка в профиле), то самое время это сделать, потому что я начала потихоньку показывать карточки персонажей этой истории, а потом еще планирую переделать карточки по предыдущей... в общем, пытаюсь делать красоту для вас и для себя🌚