Улика № 23 по делу № 20-49682-PC - дневник Элизабет Шепард

Тетрадь в мягком коричневом переплете. Обнаружена в прикроватной тумбочке в спальне супругов Шепард, на втором этаже дома 17 по Эшвуд Лейн. Записи датированы 19— — 20— гг. Ниже приведены фрагменты за период первого полугодия 20— г.

16 января 20—

«...На днях закончила разбирать вещи Тео. Даже спустя столько времени мне было очень тяжело входить в его комнату, прикасаться к его постели, одежде... Рука не поднялась выкинуть хоть что-нибудь, поэтому решила оставить все как есть. Он всегда держал комнату в чистоте и порядке, поэтому даже нет ощущения, что что-то изменилось. Кажется, будто он вот-вот вернется, поблагодарит меня за помощь с уборкой, спросит, не нужно ли мне чем-то помочь, или расскажет, как идут дела в семинарии. Хоть я и не видела его, пока он был на учебе, все же привыкнуть к его отсутствию у меня так и не вышло. И никогда не выйдет. Но утешение приходит ко мне, когда я молюсь, когда понимаю, что такой человек, как мой сын, наверняка попал на Небеса.

После этого я решила прибраться в комнате Гэбриэла и Элиаса. К ним я ведь тоже не заходила с самого дня похорон. Просто не могла смотреть на то, как их спальня полнится жизнью в то время, пока у Тео царит безмолвие. Прости, Господи, хорошая мать не должна быть такой, не должна винить своих детей ни в чем, даже если они правда виноваты. Они уже отмолили свои грехи, Ты простил их, я верю. Значит, и мне надо успокоиться.

Но я хотела написать не об этом... Я вспомнила слова Гэбриэла в день похорон Тео. Он, наверное, думает, что я не услышала его, что проигнорировала, но... Я запомнила. И если поначалу я была равнодушна, мне не хотелось даже думать о том, что там Элиас мог задумать, то чем больше я прихожу в себя, тем тревожнее мне становится. В общем, во время уборки я решила тщательнее обычного проверить вещи Элиаса. Я всегда доверяла своим детям, у меня не было повода считать, что они что-то скрывают. Элиас всегда рассказывал, где и с кем гуляет, даже несмотря на то, что он знает, как мы с Фрэнсисом не одобряем его круг общения. Но мне было слишком тревожно, страх потерять еще и второго сына начинал сводить меня с ума.

Под его матрасом я нашла то, чего боялась больше всего. Косметику, деньги, глянцевые журналы, даже сигареты. Открытки, в которых Наташа Миллер называет его именем Элис. Женским именем! Я пыталась разобраться, может, она сделала это в шутку? Современных подростков иногда понять просто невозможно. Но я не уверена, что это была шутка. Если это и шутка, то она уже давно зашла слишком далеко. Господи, неужели я уже потеряла второго сына? И сама не заметила? Мне всегда не нравилась Наташа. Миллеры такая хорошая семья, но Наташа среди них как черная овца. Почему же я проигнорировала свое чутье? Как будто сам Господь подсказывал мне, что нужно оградить его как можно скорее от этого общения. А теперь уже поздно.

Я не знаю, стоит ли обсуждать это с Фрэнсисом. В конце концов, Элиаса и правда нужно направить на путь истинный. Он должен раскаяться в том, что он делает, и никогда больше к этому не возвращаться. Этот грех должен быть вытравлен. Я все это знаю, но, тем не менее, я колеблюсь... После смерти Тео Фрэнсис стал жестче. Он винит во всем Элиаса, даже Гэбриэла винит. Я боюсь того, что может случиться, если я расскажу ему о том, что узнала. Но и скрывать ведь не могу, грех это.

Мне нужно время подумать. Я буду молиться и просить Господа послать мне правильное решение. Сейчас я просто не знаю, что делать...»

2 апреля 20—

«...Сегодня Фрэнсис ходил к Маклейнам. Дороти, младшая дочь Марты, снова не в себе. Иногда мне кажется, что Фрэнсис поступает неправильно, проводя обряд экзорцизма без одобрения вышестоящего руководства, и я корю себя за это. Ведь он прав, говоря о том, что Дьяволу наплевать на бюрократию, а любое промедление лишь ему на руку. Я хочу верить мужу, правда хочу. Хоть между нами никогда не было настоящей супружеской любви, он — единственный человек, которому я могу доверить себя и своих детей.

Просто я немного переживаю о Дороти. Девочка была совсем плоха, когда я заходила к ним неделю назад. Она уже даже почти не кричит, только извивается в постели, что только подтверждает ее одержимость, выплевывает ужасные ругательства и в адрес своей матери, и в адрес любого, кто к ней приблизится. Я верю, что любой недуг можно исцелить любовью и заботой, что Господь может послать исцеление, если достаточно истово молиться, но все же...

Я посоветовала Марте обратиться к врачам, на что она заявила, что в нашей коупвилльской больнице все только разводят руками, а денег на то, чтобы отвезти Дороти в Эверетт, у нее нет. Я предложила организовать сбор пожертвований, но Марта не просто отказалась, она с криками выставила меня, заявив, что точно знает, что в ее дочери сидит Дьявол. Я пообещала молиться за них...»

3 апреля 20—

«...Марта рассказала Фрэнсису о том, что я предлагала обратиться к врачам и собрать пожертвования. Фрэнсис отругал меня за то, что я усомнилась в Господе и праведности его действий. И в самом деле, как я могла подумать, что совершаемый по заветам Господа ритуал может оказаться неэффективным?

Я раскаялась, впредь не позволю себе сомневаться в решениях мужа, не просто так же он стал настоятелем нашей церкви, не просто так же к нему приходит столько людей в поисках помощи и отпущения грехов.

Спина и ноги болят просто кошмарно...»

29 апреля 20—

«...Сегодня я была на похоронах Дороти Маклейн. Господи, как меня испугал ее вид. Я даже посмела подумать о том, что лучше бы девочку хоронили в закрытом гробу. Кажется, я поняла, что значит выражение «скелет, обтянутый кожей». Ее будто не кормили месяцами. Глаза впалые, словно там и самих-то глаз нет, волосы редкие и будто бы бесцветные, совсем как у старухи. А Дороти ведь была такой очаровательной малышкой, такой улыбчивой и сияющей, я была уверена, что из нее вырастет невероятно красивая девушка.

А на ее запястьях эти ужасные, почти черные следы от веревок. Я не могу перестать видеть их даже когда закрываю глаза. И только мы трое знаем, откуда они. Я чувствую себя будто бы соучастницей преступления, хотя никто не виноват в том, что бесы так измучили девочку, что даже Фрэнсис не смог ей помочь.

Думаю, Рут, тоже обо всем знает. Я не видела ее сегодня, а когда спросила о ней, Марта сказала, что в день смерти Дороти лишилась обеих дочерей. Вероятно, Рут решила уехать. И слава Господу, пусть построит свою жизнь где-нибудь вдали от нашего захолустья...»

1 мая 20—

«...Иногда мне кажется, что Фрэнсис сошел с ума после смерти Тео, и я вместе с ним. Я не могу перестать думать о бедняжке Дороти, о том, что ее можно было спасти, не могу перестать винить себя в ее смерти, не могу перестать думать, что это Фрэнсис зашел слишком далеко, что виноваты мы, люди, а не Дьявол. Он уверяет меня, что действовал согласно законам Божьим, и я верю ему, ведь что еще мне остается? Он всегда был порядочным мужем и отцом, даже если мне кажется, что он оступился, я не должна упрекать его в этом, ведь ему виднее...»

6 мая 20—

«...Фрэнсис много молится, много времени проводит в исповедальне. Думаю, ему тоже кажется, что в тот раз что-то пошло не так, пусть он и не говорит со мной об этом. Я вижу, как его дух успокаивается после долгих молитв, и на душе становится благостнее. Пусть он стал холоднее и строже, пусть он еще больше отдаляется от меня и от мальчиков, главное, чтобы сейчас он замолил свои грехи и нашел внутренний покой.

Для него смерть Тео стала тяжелейшим ударом. Мне больно думать об этом, но кажется, что Тео был для него всем, что любил он его гораздо больше Элиаса и Гэбриэла. Иногда в мое сердце пробираются ужасные мысли о том, что Элиаса и Гэбриэла он не любит вовсе.

В Тео будто бы сплелись все его надежды, а с его смертью они рассыпались. Возможно, он винит себя за то, что вкладывался только в него, что почти не занимался воспитанием младших. Я молюсь о том, чтобы он вновь смог стать хорошим отцом...»