Глава 3. Искушение

Каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственной похотью; похоть же, зачавшись, рождает грех; а сделанный грех рождает смерть.

Иакова 1:14–15

Гэбриэл тихо зашипел, когда горячая вода потекла вниз по коже, усеянной свежими ссадинами. Он сидел на медленно нагревающейся плитке, подогнув под себя ноги и свесив голову, позволяя длинным мокрым прядям волос беспорядочно липнуть к лицу.

Отец уже очень давно не порол его так жестоко, как этой ночью, из-за чего в голове Гэбриэла вновь путались и сталкивались друг с другом полностью противоположные мысли.

Наказание должно быть соразмерно греху. Но разве Эллен в его спальне — не больший грех, чем одна-единственная мысль о Кассиа́не? Он не ожидал, что именно за это получит больше всего ударов.

Гэбриэл должен во что бы то ни стало избегать встреч с ним. Это будет сложно, ведь Кассиа́н из тех, кто захочет увидеться во что бы то ни стало, захочет поговорить и задать все те вопросы, что повисли между ними на несколько долгих лет. Гэбриэл же просто хотел забыть и об этих вопросах, и о самом Кассиа́не, ведь он слишком хорошо знал, как тот на него действует. Он сойдет с ума, если увидит его здесь, в церкви, или на улице городка. Гэбриэл так долго боролся с самим собой, так долго вымаливал прощения у Господа, так долго успокаивал свою душу не для того, чтобы Кассиа́н разрушил все снова одним-единственным своим появлением.

У Гэбриэла едва хватило сил, чтобы встать с колен и вернуться в спальню, теперь принадлежавшую только ему одному. Двухэтажная детская кровать, которую они делили с Элис когда-то, была убрана в комнату Тео, которую ни у кого в семье язык не поворачивался назвать бывшей, хотя пустовала она уже очень давно и была заперта на ключ. Та спальня была больше, с хорошим ремонтом, с качественной мебелью, но не могло быть и речи о том, чтобы Гэбриэл занял ее или хотя бы забрал себе что-нибудь из вещей старшего брата.

Он продолжал жить в комнате, в которой провел свои детские годы и в которой, вероятно, проведет всю свою жизнь до самой смерти родителей, ведь они ни за что не позволят ему переехать даже в дом по соседству, не говоря уже о другой улице или тем более городе. Даже в семинарии он обучался удаленно, точно так же, как и Тео. Вот только Тео сам отказался покидать родной приход надолго, а судьба Гэбриэла была предрешена другими.

Не то чтобы он жаждал свободы. Его больше удручало то, что раз отец эту свободу ему не дает, значит, не доверяет ему так, как доверял Тео. И он не мог обижаться, ведь и в самом деле куда меньше этого заслуживал.

Ночь еще и не думала отступать, когда Гэбриэл наконец убрал остатки торта и грязную одноразовую посуду, которую Эллен не успела забрать из-за экстренного побега, и забрался под одеяло с тихим болезненным вздохом. Он чувствовал, что раны обязательно воспалятся, если их не обработать прямо сейчас, отчего наверняка поднимется температура. Оставалось лишь попросить Господа, чтобы это произошло не завтра, а хотя бы на день позже, дабы ему не пришлось нарушать планы.

Его телесная оболочка была такой слабой, что уже несколько раз за свою недолгую жизнь Гэбриэл по-настоящему готовился умереть. И его это вовсе не угнетало бы, если бы он обладал сильным духом, но дух был точно так же слаб, о чем ему с малых лет упорно твердил отец, видя отсутствие должного результата от своих наставлений.

Его дух был не в силах противостоять искушениям мирской жизни, и иногда в тишине Гэбриэл думал, почему так вышло, почему именно он получился таким дефектным. Теодор был прекрасным сыном, идеальным духовником, знающим, как следует жить праведно во Христе; Элис была свободолюбивой и решительной, способной ради самой себя на что угодно. Гэбриэл же всю жизнь был где-то посередине, постоянно мечась между христианским долгом и такой манящей привлекательностью светской жизни. Оттого он до сих пор не преуспел ни там, ни там.

Он лег на живот и запустил руки под подушку, чтобы обнять ее и попытаться уснуть, несмотря на горящую праведным пламенем спину. Его пальцы столкнулись с шершавой поверхностью подарочной коробки, которую Эллен поспешно запихнула сюда перед побегом, чтобы отец не увидел и не отобрал. Он обвел кончиками пальцев скругленные стыки и острые углы и внезапно ощутил бесконечное одиночество.

Тишина комнаты оглушила его, отсутствие Элис и Тео больно сжало грудь, ноющие раны, бывшие на самом деле не столько средством дисциплины, сколько способом отца выместить куда-то всю свою скорбь, дали о себе знать с новой силой. Он был словно долгоживущая бабочка, оставшаяся навсегда висеть в липкой паутине, когда все вокруг давно рухнуло и даже паук больше не был заинтересован в ее поедании. Бабочка уже давно не пыталась вырваться или хотя бы заслужить внимание паука, чтобы он наконец-то лишил ее мук. Она просто наблюдала за тем, как все вокруг застыло в невесомой дымке золотисто-серой пыли, чувствуя себя ее частью.

Гэбриэл закрыл глаза и, тихо пробормотав под нос «прости, отец», вытащил из-под подушки коробочку. Раскрыл ее и коснулся пальцами содержимого. В самом ли деле он поступает грешно? Конечно, ведь он смеет идти против воли отца, а сын должен быть послушным. Но вдруг проблема в самой этой воле?

Гэбриэл точно знал, что практически все его сокурсники проводят в семинарии по девять-десять месяцев в году, общаясь друг с другом и поддерживая связи с друзьями вне церкви, которых все неизбежно приобретают во время обучения в школах и игр на улице. Почему он не имеет права быть таким же? Да ясно ведь, почему. Он слишком падок на грех, его легко увести с праведного пути, достаточно лишь поманить пальцем.

Вот и сейчас Гэбриэл лежал, взяв в руки старый смартфон Эллен, нервно ковыряя ногтем начавшие отклеиваться разноцветные стикеры. Он чувствовал, как Дьявол искушает его, наполняя все существо желанием все-таки ослушаться отца и нарушить данное себе обещание вернуть Эллен ее подарок. Он думал о том, насколько это упростило бы его жизнь, а еще о том, сколько приятных чувств это могло бы вызвать.

Элис и Эллен всегда незримо были бы рядом, а если бы он пользовался смартфоном и раньше, то, вероятно, и с Кассиа́ном не было бы таких сложностей, как сейчас, ведь все их проблемы можно было бы обсудить в переписке, обдумать каждый свой ответ и каждый вопрос. И им бы не пришлось играть в это дурацкое игнорирование существования друг друга. Да и на самом деле в это играл один Гэбриэл, считая, что это лучший способ вычеркнуть кого-то из своей жизни.

— Ничего ведь не случится, если я просто включу его и напишу письмо Элис, — прошептал Гэбриэл самому себе, зажимая кнопку на корпусе. — Я все равно собирался сделать это завтра, но раз уж мне не спится...

Проговаривая вслух свои намерения, Гэбриэл будто бы поддерживал сам себя. Озвученные, они не казались такими уж непотребными. Он облизнул пересохшие губы и зажмурился, когда яркий свет возвестил о том, что телефон готов к использованию. Он совсем не разбирался в технике, но догадывался, что Эллен позаботилась о том, чтобы у него была возможность воспользоваться ее подарком, если он все-таки на это решится. Поэтому телефон был полностью заряжен, в него была вставлена сим-карта и подключен мобильный интернет.

Он вздохнул и на секунду закрыл глаза. Эллен ведь наверняка знала, что он непременно не устоит перед искушением. Возможно, отец был прав, называя ее дьяволицей, ведь она так часто хотя бы косвенно участвовала во всем, о чем он сожалел и в чем должен был раскаиваться. Вдруг его самым тяжелым жизненным испытанием был вовсе не Кассиа́н и не разваливающаяся на части семья, а Эллен? Та самая жизнерадостная девочка, которая никогда не вызывала в нем негативных эмоций, что бы ни происходило. Его передернуло от этой мысли, а в груди неприятно заныло. Нет, вот уж кого он точно никогда не будет сторониться, так это Эллен, пусть даже это станет величайшим грехом в его жизни.

Телефон в руках слабо завибрировал, когда на него пришло сообщение от номера, предусмотрительно подписанного «Эллен» самой предыдущей владелицей. «Если ты это читаешь, значит, ты все-таки сделал правильный выбор и включил его», — сообщение было снабжено несколькими хихикающими смайликами. — «Пожалуйста, не возвращай его мне, лучше напиши, как у тебя дела и чем занимаешься сейчас, или напиши Элис. Я оставила везде открытыми свои аккаунты, можешь пользоваться ими или можешь выйти и создать свои. Гэбриэл, пусть тебе этот жест и кажется необдуманным и дурашливым, но я вкладываю в него всю свою заботу. Ты не должен жить так, как живешь сейчас. У тебя должна быть связь с миром, у тебя должна быть хоть какая-то жизнь за пределами церкви».

Со смешливого тона сообщение резко перешло к серьезному и даже почти драматичному, из-за чего у Гэбриэла неприятно скрутило живот. Да, по меркам обычных людей вроде Эллен, его жизнь была странной, но сам он верил, что только так может надлежащим образом выполнить свою христианскую миссию. Когда отец посчитает его готовым и достаточно сильным для этого, он обязательно поручит ему больше взаимодействий с прихожанами, и его социальная жизнь наладится.

Несколько секунд он думал о том, что ответить Эллен и стоит ли вообще отвечать. Пожалуй, что нет. Она слишком сильно обрадуется и лишний раз убедится в своей правоте и идеальном понимании его поведения.

Он несколько секунд смотрел в экран, перечитывая ее сообщение и чувствуя, как тепло разливается по телу от осознания, что она и в самом деле по-своему пытается заботиться о нем, пытается показать ему тот путь, который считает лучшим. Но Гэбриэл был уверен, что лучший путь — тот, который указывает ему отец. Нет ничего по-настоящему ценного в светской жизни, все ее удовольствия преходящи и порочны, а целью праведного человека должно быть служение Господу и распространение его учения.

Может быть, из-за своего юного возраста Гэбриэл и был склонен к метаниям, но он регулярно молился о том, чтобы они прекратились, и верил, что ему стоит лишь немного возмужать и повзрослеть, после чего его больше не будут соблазнять идеи жизни без Бога, и он сможет сделать все то, что не успел сделать Тео.

Он решительно заблокировал телефон и положил его на пол у кровати экраном вниз, чтобы не было желания отреагировать, когда он загорится от следующего сообщения от Эллен.

Гэбриэл не знал, сколько точно времени пролежал в постели без сна, даже не имея возможности ворочаться, ведь от малейшего движения начинающие подсыхать раны вновь расходились, причиняя боль.

За окном занимался рассвет, знаменующий скорый подъем. Утренняя служба начиналась в девять, а в восемь должно было пройти крещение ребенка семьи Миллер, члены которой были прихожанами церкви Святого Иосифа чуть ли ни все те годы, что церковь вообще существовала. Гэбриэл с детства знал Кристину Миллер, мать новорожденного, и ее сестру-близняшку Наташу, покинувшую Коупвилль несколько лет назад сразу после ее свадьбы.

Помолвка Кристины посеяла разлад между сестрами, что стало чуть ли не главной темой сплетен в городке тогда, ведь никто не знал, почему их бесконечная любовь друг к другу внезапно превратилась во взаимное равнодушие, попахивающее в некоторые моменты настоящей неприязнью. Пенсионеры Коупвилля со временем единогласно решили, что дело было в любовном треугольнике, но знакомые с близняшками чуть ближе знали, что Наташа никогда не выказывала интереса к мужчинам и уж тем более к нынешнему мужу своей сестры.

Впрочем, почти тут же эти пересуды сменились разговорами о том, что Кристина пожелала сохранить свою фамилию и даже передать ее детям. Миллеры были одной из семей-основателей Коупвилля, что придавало веса их фамилии, и до рождения девочек-близняшек они имели в роду хотя бы одного мальчика в каждом поколении. Более молодому населению городка решение Кристины оставить свою фамилию не казалось странным, как и решение ее мужа взять фамилию жены, но для старожилов это было что-то достойное вечерних обсуждений на веранде куда больше, чем отъезд Наташи из города. К тому, что молодые люди очень часто покидали Коупвилль, чтобы получить высшее образование и найти себя в больших городах, все уже привыкли.

Лицо Гэбриэла помрачнело при мыслях об этом, ведь он тут же вспомнил беззаботное детство, в котором Элис дружила с близняшками Миллер, все еще бывшими не разлей вода, и тот самый день, когда он только познакомился с Кассиа́ном и Эллен и видел их дружбу настоящим нескончаемым чудом. Он много раз думал о том, что, наверное, было бы лучше для всех, если бы их знакомство не состоялось, но не был уверен в подлинной искренности подобных мыслей. В конце концов, Господь ведь не посылает в его жизнь ничего просто так, без конкретной цели?

В дверь его спальни нерешительно постучала матушка. Он произнес тихое хриплое «входи» и попытался встать с кровати так, чтобы не вызвать у нее жалости. Он должен с достоинством принимать наказания, ведь они закаляют его и воспитывают лучшего человека. А матушка не должна брать грех на душу и сочувствовать ему, ведь это могло привести к недовольству отца. Даже то, что она пришла к нему сейчас и обработала раны, наверняка разозлит его, если он узнает.

Гэбриэл тихо вздохнул и закрыл глаза, с молчаливой благодарностью позволяя матушке наносить на поврежденную кожу лечебную мазь. Он выдыхал чуть громче обычного, терпя болезненные прикосновения, хотя матушка и старалась быть аккуратной.

Сжимая пальцами край одеяла, он думал о том, что их семья не была такой раньше, отец не всегда был таким жестоким. Строгим — да, сдержанным — тоже да, но не жестоким. Смерть Тео надломила его, а выбор Элис сломал окончательно. Гэбриэл был последним из его детей, он был единственным, на кого отец мог возложить свои рассыпающиеся надежды. Но мог ли Гэбриэл оправдать их? Только Господь знал, получится ли у него выдержать все посланные испытания и все-таки достичь того, о чем мечтал его отец.

— Мам, тебе не стоит приходить утешать меня. Отец все делает правильно, а ты поступаешь неверно, когда пытаешься смягчить его наказание, — тихо пробормотал Гэбриэл, когда матушка закончила обрабатывать раны и ласково накрыла его плечи покрывалом. — Это лишает исповедь смысла и ставит под сомнение его решение.

— Это не так, Гэбриэл. Ты ведь все равно раскаиваешься в содеянном, а я, заботясь о тебе, не позволяю тебе слечь с болями, чтобы ты мог продолжать служить Господу в полную силу, — ответила матушка, сидя рядом с ним в предрассветных сумерках, казавшихся еще более темными, чем сама ночь. — Не совершай необдуманных поступков. Они могут низвергнуть тебя в Геенну Огненную.

Гэбриэл только кивнул в ответ, прекрасно понимая, что матушка имеет в виду. Конечно, она слышала окончание исповеди, а если нет, то отец наверняка рассказал ей и об Эллен, и о Кассиа́не.

Несмотря на то, что со стороны казалось, что супруги Шепард холодны друг к другу, на самом деле они были очень близки духовно. Элизабет с самого первого дня брака покорилась своему мужу, а он нашел в ней отдушину для своего бурного темперамента. И хоть Фрэнсис Шепард был единственным настоящим главой семьи, все же его жена всегда была первой, с кем он обсуждал все свои решения.

Так и сейчас, находясь под воздействием бурлящего гнева, отец просто не мог не доверить ей все свои переживания относительно Гэбриэла и его будущего, а еще он наверняка знал, что она пойдет к сыну и донесет эти переживания в своей мягкой ласковой манере, несмотря на то, что все будут делать вид, что она делает это втайне. Отчасти Гэбриэл считал это бессмысленным, ведь отец более чем ясно давал понять, что он делает не так, но он был благодарен тому успокаивающему эффекту, который оказывало на него присутствие матушки.

Они сидели молча подле друг друга до тех пор, пока не пришло время Гэбриэлу готовиться к утреннему обряду и службе. В этом молчании Гэбриэл слышал все то, что матушка хотела бы ему сказать, но не могла, все те сожаления, что испытывала она из-за того, как неправильно сложилась судьба ее детей. Но, прервав бессловесную исповедь, она встала и абсолютно непринужденно улыбнулась сыну, поправляя свою домашнюю одежду. По ее аккуратному облику было очевидно, что она еще ночью понимала, что спать больше не ляжет, поэтому сразу привела себя в строгий, с иголочки вид.

— Надень сегодня две футболки под рясу, чтобы, не дай Бог, на ней не выступила кровь во время крещения, — наказала она, выходя из его спальни и направляясь по привычному маршруту на кухню готовить завтрак. Маршруту, которому она неизменно следовала каждое утро на протяжении вот уже более тридцати лет, словно поезд, неспособный сойти с рельс.

Гэбриэл послушно выполнил указания и, совершив утреннюю молитву и надев белоснежное, похрустывающее от чистоты ученическое облачение, спустился вниз. Завтракать он не планировал, так как вскоре после порки его, вдобавок к разгорающейся лихорадке, еще и начало тошнить, поэтому, почтительно поклонившись отцу и матушке, он направился сразу в церковь, чтобы подготовить все для предстоящего крещения.

Он на мгновение напрягся, когда матушка поприветствовала его в ответ, а отец холодно промолчал, но с облегчением выдохнул, когда тот все же прикрыл глаза и коротко кивнул. Хоть он и не заслужил прощения отца полностью, все же он видел, как милосердно тот принимает его раз за разом, и не мог не быть благодарным за это.

Гэбриэл никогда раньше не помогал отцу проводить церковные таинства, хотя в последние пару лет тот изредка позволял ему присутствовать при некоторых из них, поэтому был рад, что впереди еще много времени для приготовлений. Несмотря на его непослушание, отец не отменил решения об участии Гэбриэла в крещении, поэтому он должен подготовить все настолько идеально, насколько это возможно, чтобы заслужить его одобрение. Хоть Гэбриэл и выписал себе заранее отдельные положения из обрядника, составив список необходимых вещей и описав, как их следует разложить, он все же снова нашел книгу на одной из полок в ризнице и раскрыл ее на нужном разделе, чтобы точно ничего не упустить.

Если отбросить все прочие сомнения насчет его христианского пути, то можно было уверенно заявить, что Гэбриэлу нравилось заботиться о прихожанах церкви Святого Иосифа, видеть в их глазах благодарность и надежду, когда отец благословлял их или оказывал иную помощь. Из всех аспектов служения Господу именно в этом он видел свое истинное предназначение, хотя отец считал, что пока Гэбриэл не усовершенствует во Христе самого себя, ему рано помогать совершенствоваться пастве.

И все же он верил, что после успешного окончания семинарии отец позволит ему проводить службы, исповеди и таинства наравне с ним. И в еще более дальнем уголке души он надеялся, что это поможет ему наконец-то наладить связь с родителем, поможет стать для него тем сыном, о котором тот всегда мечтал, и сделать его счастливее.

Гэбриэл наполнил небольшую каменную купель холодной святой водой, расставил свечи на алтаре, поднеся огонь к фитилю лишь одной из них, пасхальной, символизирующей Свет Господень, от которой во время обряда будут зажжены остальные. Он чувствовал себя умиротворенно и даже возвышенно, аккуратно складывая легкую белую ткань, в которую завернут младенца, и проверяя наполненность сосуда миром. Здесь он чувствовал себя на своем месте, здесь он примирялся со всеми своими противоречиями и будто бы получал молчаливое прощение и благословение Господа. Если бы только он мог навсегда укрыться в этих толстых стенах, пропитанных смолистым запахом ладана и старой древесины...

В такие моменты Гэбриэл думал о том, что, возможно, его истинный путь — это путь монашества и отшельничества, ведь все вокруг будто бы говорило о том, что он слишком слаб для прямого столкновения с искушениями мира. А в каком-нибудь далеком, закрытом ото всех монастыре он сможет усмирить свой дух и по-настоящему преисполниться. Проблема была лишь в том, что не этого от него ждал отец. Если бы только Тео был здесь, все было бы иначе.

Из спокойных и умиротворяющих мыслей, медленно скатившихся к мрачным и безнадежным, Гэбриэла вытащил скрип массивной входной двери. Он поспешно поднял взгляд и приветливо улыбнулся молодой чете Миллеров, решившей явиться пораньше, в сопровождении пожилых родителей и еще двоих прихожан, имен которых Гэбриэл не помнил, выбранных ими в качестве крестных родителей для ребенка. За ними шли притихшие и сонные брат с сестрой — старшие дети Миллеров, которых зачем-то притащили на назначенный непривычно рано обряд.

Гэбриэл знал Кристину и Саймона с раннего детства, еще с тех пор, когда те вместе с родителями исправно посещали воскресные службы. Но тогда он боялся сам разговаривать с ними, так как был стеснительным ребенком, особенно если дело касалось общения со старшими ребятами, а в четыре-пять лет даже самая небольшая разница в возрасте казалась пропастью невероятных размеров.

Его немного пугало, что ровесники Элис, которая казалась ему такой свободной и юной, были женаты и крестили уже третьего ребенка. Это заставляло Гэбриэла думать о своем собственном будущем, а он совсем не чувствовал себя готовым и к половине подобной ответственности, хотя его родители, а матушка в особенности, наверняка ожидали от него женитьбы на одной из прихожанок и последующего рождения детей, из которых он воспитает новых священнослужителей, как сейчас воспитывали из него.

Ему было ужасно неловко во время редких попыток матушки познакомить его поближе с какой-нибудь девушкой после службы, ведь каждую из них он так или иначе помнил еще со школы, потому что население Коупвилля едва дотягивало до двух тысяч, соответственно, доля девушек его возраста, исправно посещающих церковь, была совсем крохотной. Но эти попытки прекратились сразу после того, как за одним из семейных ужинов отец заявил, что Гэбриэл еще не готов быть главой семьи и для начала должен стать образцовым слугой Господа.

«Какой из него муж и отец, если он считает нормальным то, что произошло с нашим вторым сыном? Каких жену и ребенка он воспитает с такой грязью в голове? Рано или поздно я найду способ выкорчевать из него эту дьявольщину», — Гэбриэл до сих пор помнил эти слова отца, произнесенные повышенным тоном, голосом, полным отвращения. В их семье не было принято упоминать о существовании Элис и уж тем более о ее переходе, но, несмотря на молчание, и отец, и матушка знали, что Гэбриэл не просто не осуждает ее, но принимает такой, какая она есть. Ведь что он мог сделать с тем, что любит того единственного члена семьи, рядом с которым не чувствует себя неправильным?

Он закрыл глаза и почти незаметно потряс головой, выгоняя из нее ненужные сейчас мысли. Он медленно вдохнул и так же медленно выдохнул, разглаживая крохотные складки на белой крещальной ткани.

— Отец Фрэнсис подойдет совсем скоро, и мы начнем, — произнес он спокойным мягким голосом, не выражающим ни одной из тех эмоций, что он успел испытать за несколько секунд размышлений. Он ощутил жгучее желание поскорее отправиться в библиотеку, чтобы прочитать новое письмо от Элис и написать ей эмоциональный ответ, а затем, как обычно, отредактировать его и сгладить, чтобы сестра не подумала, что у него есть какие-то проблемы.

— Хочешь познакомиться поближе с Дэвидом? — спросила счастливая сияющая Кристина, разрушая официально-торжественную атмосферу своим простым обращением, подходя ближе к алтарю и наклоняя младенца в своих руках так, чтобы Гэбриэл увидел его личико.

— Он очень милый. Слава Господу, что благословил вас, — выдавил из себя Гэбриэл все с той же улыбкой, на самом деле думая о том, что таким маленьким детям очень тяжело быть по-настоящему милыми.

Будто в подтверждение его мыслей крохотный Дэвид сморщился, намереваясь то ли зевнуть, то ли заплакать, и стал похож на скомканное кухонное полотенце. Гэбриэл прикусил губу и отвел взгляд, делая вид, что ищет что-то на страницах обрядника, но на самом деле пытаясь прогнать это недостойное сравнение.

— Хочешь подержать? Мне кажется, ты ему нравишься. — Кристина продолжала держать Дэвида слегка наклоненным, и младенец уже протягивал свои маленькие ручки к Гэбриэлу. Тот не решался протянуть свои в ответ, представляя, как малыш или расплачется, или вовсе извернется в его руках так, что выпадет на пол, хотя во время крещения взять его на руки почти наверняка придется.

Появление отца со стороны служебного входа спасло Гэбриэла от бессмысленных колебаний между нежеланием нянчить чужого ребенка и попытками не обидеть его мать. Фрэнсис Шепард кратко вежливо поприветствовал пришедших, окинул внимательным взглядом подготовленный Гэбриэлом алтарь и одобрительно кивнул, не взглянув на сына. Гэбриэл неслышно облегченно выдохнул, удовлетворенный тем, что все сделал правильно и заслужил подобную, почти незаметную постороннему глазу, молчаливую похвалу.

В течение всего обряда Гэбриэл лишь несколько раз произнес «Аминь», следующее за положенными по регламенту молитвами и отрывками из Писания. Он послушно подавал отцу священное масло и тонкие свечи, со всей аккуратностью принимал на руки хнычущего из-за холодной воды младенца, чтобы завернуть его в белоснежное полотно и передать крестным родителям, полностью сфокусировав внимание на своих действиях, дабы не допустить ни малейшей ошибки.

Наполненность святым вдохновением соседствовала в его душе со страхом оступиться в какой-нибудь крохотной детали, но, кажется, все прошло хорошо. После обряда счастливое семейство в практически полном составе расположилось на предпоследнем ряду в ожидании начала утренней мессы, а та его часть, из-за которой обряд пришлось перенести на более раннее время, вежливо попрощалась и вышла из церкви. Они все тоже казались довольными тем, как все прошло. Только тогда Гэбриэл поднял взгляд на отца, ожидая услышать хоть что-нибудь по поводу его первого участия в таинстве, но тот, сжав губы, внимательно изучал заметки к сегодняшней службе, будто бы вовсе не замечая сына.

— Гэбриэл, — услышал он тихий матушкин голос и обернулся, — все прошло хорошо?

— Конечно, все прошло хорошо, Элизабет, — ответил вместо него отец, не отрывая глаз от записей. — Как и должно было пройти, если Габриэль готовился надлежащим образом.

Матушка кивнула и ободряюще улыбнулась Гэбриэлу, который, приведя алтарь в надлежащий вид, направился к служебному входу, чтобы переодеться к мессе в повседневную одежду. До сих пор отец не допускал его к прямому участию в службах, разве что мог поручить прочесть открывающую или завершающую молитву, но требовал, чтобы Гэбриэл присутствовал на каждой и внимал каждому слову не только потому, что это были дополнительные наставления и напоминания об истинах Божьих, но и потому, что ему было необходимо видеть пример проведения проповедей как можно чаще, дабы научиться делать это самому.

Не так давно отец упомянул, что допустит Гэбриэла к проведению некоторых месс по будням, если тот с отличием завершит осенний семестр, поэтому Гэбриэл с самого его начала старался прыгать выше головы, чтобы удостоиться этой чести и, возможно, последующего признания и принятия. Но теперь, после ночной исповеди, после этого отвратительного срыва он не был уверен, что имеет право даже открывать рот и спрашивать у отца, не изменил ли он свои намерения.

С тихим шипением он снял ритуальное облачение, чувствуя, как даже едва ощутимое прикосновение ткани к исполосованной спине отдается режущей болью. Он снова вспомнил слова Эллен, поспешно брошенные ею перед тем, как она скрылась за окном.

«Кассиа́н возвращается в Коупвилль».

Четыре слова, звучащие как его личный погребальный звон, сулящие ему неизбежное падение в бездонную черную пропасть. Он знал, что никакая сила воли, никакие молитвы, никакие наказания не спасут его от столкновения с этим бурлящим штормом, но все равно снова тихо прошептал одними губами мольбу Господу о том, чтобы тот помог ему хотя бы не провалиться слишком глубоко.

Дрожащие пальцы покрылись невидимой коркой льда, когда в голове Гэбриэла возникла мысль, которая должна была его успокоить, но которая, вопреки всей логике, испугала его.

Что если Кассиа́н уже давно равнодушен к нему? Что если все его метания и горячечные греховные мысли пусты, потому что их объект больше не испытывает к нему интереса?

Если бы это действительно оказалось так, это должно было бы принести облегчение душе Гэбриэла, ведь тогда противостоять зову Дьявола будет намного легче, но отчего-то это лишь заставляло сердце, вдобавок к рассеянному ритму, еще и болезненно сжиматься от страха.

Переодевшись, Гэбриэл поднял с пола у кровати телефон Эллен и, не глядя на экран, отключил его, после чего положил в карман. После посещения библиотеки он обязательно пройдется к дому Эллен, чтобы все-таки избавиться от этого бремени и остаться по-настоящему чистым перед отцом и матушкой, чтобы не думать больше о том, что он скрывает от них грех и непослушание. Он набросил на плечо заранее собранную с вечера сумку из мягкой светлой ткани, содержащую все его домашние задания за сентябрь, и поспешил на мессу.

Сегодняшняя проповедь в церкви Святого Иосифа была посвящена теме единства семьи и почитания родителей, которую отец Фрэнсис наверняка произносил с целью, чтобы его сын, сидящий на первом ряду, в очередной раз уверился в том, что нет ничего ценнее. Но к концу проповеди настоятель едва не закипал от гнева, ведь целых два часа, пока длилось богослужение, Гэбриэл потерянно смотрел в одну точку где-то за спиной у отца, очевидно, не видя и не слыша его.

На секунду зажмурившись на финальном «Аминь», после которого прихожане обычно начинают расходиться по домам, а некоторые из них подходят к святому отцу за благословением или советом, Гэбриэл встал со скамьи одним из первых. Отец непременно подзовет его к себе, как только уделит внимание каждому, кому оно требуется, поэтому Гэбриэл решил уйти, не дожидаясь этого, притвориться, будто не понял, что значил тот сверкнувший в его сторону пылающий взгляд.

— Матушка, скажи отцу, что я ушел в библиотеку, — тихо произнес он, пока миссис Шепард еще не совсем увлеклась разговором с подошедшей к ней Кристиной Миллер.

— Хорошо, дорогой. — Матушка бегло взглянула в его сторону и кивнула. Она тоже не могла не заметить тяжелого взгляда своего мужа, но, дав слабину, позволила сыну немного отдалить неизбежный серьезный разговор. — Только не задерживайся, отец хочет с тобой побеседовать.

Стараясь не спешить, Гэбриэл прошел по длинному проходу между рядами скамей, чувствуя спиной отцовский взор, но не останавливаясь. Он ощущал, как эмоции внутри вот-вот начнут выплескиваться через край, затапливая его, и ему было просто необходимо как можно скорее ухватиться за свой якорь — за Элис, за ее длинные жизнеутверждающие письма, к которым всегда были прикреплены свежие фотографии ее жизни с обложки, за ее способность так тонко чувствовать, что ему нужно в ответ. Иногда Гэбриэлу казалось эгоистичным получать от нее любовь и поддержку, но не быть способным дать ей то же самое в такой же мере, но сама Элис уверяла, что он уже дал ей достаточно.

С высоты своего опыта сестра всегда знала, как его утешить, как придать ему сил и сделать следующие несколько дней счастливее. Благодаря ей он чувствовал себя на своем месте несмотря ни на что. Гэбриэл не сомневался, что она поможет ему и сейчас, вот только... он не разговаривал с ней о Кассиа́не уже три года, с того самого дня, как видел его в последний раз. Из-за этого он опасался, что Элис, как и всегда, слишком хорошо прочитает все его мысли и чувства, увидит за его словами о том, что он не хочет отступать с намеченного жизненного пути, двойное дно, и напишет ему в ответе совсем не то, что его успокоит и даст сил и дальше следовать заповедям Господа.

Она никогда не навязывала ему свое мнение и, несмотря на избранный ею путь, уважала и его выбор, хоть он и шел вразрез с ее взглядами. Она любила младшего брата и искренне желала ему счастья, и если он и в самом деле хотел стать хорошим священнослужителем, она была готова его поддержать. Но точно так же Элис знала и о греховных чувствах Гэбриэла, которые таковыми не считала, называя их естественными и абсолютно нормальными. Она хотела помочь ему справиться с ними, когда Кассиа́на не было рядом, когда он уехал, попрощавшись так по-дурацки. Но тогда Гэбриэл не хотел обсуждать это. И что Элис скажет теперь, когда узнает, что этот источник его страданий вновь будет в шаговой доступности?

Гэбриэл не знал, хочет ли он на самом деле поговорить с Элис об этом, но выбора у него просто не было, ведь сейчас в его жизни было лишь два человека, понимающих его чувства, — Элис и Эллен. Но вторая, в отличие от первой, была близка с Кассиа́ном точно так же, как и с ним, а еще особо не церемонилась и напрямую высказывала все, что думает. И Гэбриэл предпочел бы и вовсе молчать, чем нарваться на шанс узнать от Эллен что-нибудь об их общем друге детства и, не дай Бог, о его чувствах или их отсутствии.

Копошась в своих мыслях, Гэбриэл не заметил, как дошел до городской библиотеки и остановился перед ее главным входом.

***

буду рада вашим комментам, звездочкам и всему вот этому. и еще не забывайте подписываться на мой тгк - https://t.me/writers_dungeon (тыкабельная ссылка в описании профиля). потому что иногда от психотического удаления всех работ из интернета меня спасаете только вы и ваша заинтересованность в моем творчестве❤️