Глава 24

Он услышал шум водопада уже на подходе к воротам. Дневной зной сменялся на вечернюю духоту, но из-за близости воды повеяло прохладой, и он вдохнул запах свежести и мокрой земли. Еще немного, и его долгий путь завершится, ведь это место было его последней точкой на карте: он не знал, куда двинется дальше, но неизвестность его не пугала. Из этого теперь состояла вся его жизнь.

Ему навстречу шли люди, и никого за ним, видимо, с уходом солнца все спешили по домам, но не он. У него больше не было дома, а значит, и спешить тоже было некуда. Он подумал, что должен быть расстроен этим фактом, но не испытывал ничего подобного. Он вообще мало что чувствовал до этой поездки, доказавшей ему, что жизнь продолжается, время движется сквозь него, а мир по-прежнему меняется.

Он повернул на железнодорожный мост, идя по пешеходной обочине, и страх объял сердце, когда поезд пронесся в метре от его головы. Неискоренимый инстинкт самосохранения давал о себе знать. Он усмехнулся, зная, что перенял эту привычку у кого-то другого, эту новую защитную реакцию на стресс.

Достигнув середины моста, он повернул голову и увидел то, за чем пришел. Размеры впечатляли, ему не доводилось еще видеть под ногами такую широкую беспокойную реку. Волны образовывали вихри, перепрыгивали друг через друга, соревнуясь, кто быстрее дойдет до финиша, кто быстрее разобьется в водопаде на пенистые фрагменты и рассеется в капли. Он смотрел, как из ровной и гладкой река перерастает в кипящую и живую, на ходу врезаясь в выступающие камни. Он смотрел на обрыв вдалеке, где из-за выступающей скалы образовалось почти белое огромное облако из воды, шумное, яростное и нескончаемое. Он чувствовал влажность, исходящую снизу, но ему этого было мало. Он хотел прикоснуться к воде, хотел потрогать ее, хотел поздороваться. Его тянуло туда, в самый эпицентр хаоса, и он поторопился, чтобы успеть до заката.

Он двинулся на спуск, успев удивиться, что лифт продолжает работать даже в такой поздний час, но сразу столкнулся с пропускной системой. Разочарование настигло его, и он едва не пал духом, когда автомат по выдаче билетов оказался выключенным, пока не заметил подростков, легко перепрыгивающих через металлическое ограждение, будто делают это не в первый раз. Так оно и было, местные в хорошую погоду собирались именно здесь, чтобы делать вещи, о которых не догадывались их родители.

Улыбка коснулась его губ, и, воодушевленный предстоящим зрелищем, он перескочил через турникет, после через еще один. Всего на спуске их было не меньше пяти, но вряд ли это уже могло его остановить. Он повернул влево, спускаясь по влажным каменным ступенькам, его ноги привыкли к долгой ходьбе за последний месяц, он значительно окреп, и ощущение собственной выносливости радовало.

Он остановился, когда добрался до причала. Последняя лодка с туристами еще плавала по реке, поэтому он оказался один на один с водой, что приветливо плескалась у спуска. Он шагнул на деревянные балки и согнулся, опуская к ней руку, и холодные влажные языки коснулись его кожи.

— Ну здравствуй, Рейн, — произнес он, смотря на кристально чистую воду под своими пальцами.

Он ежедневно готовил что-то новое. Не было важным, успевал он съесть предыдущее блюдо, а чаще всего не успевал, как и не было важным, что питался он скорее по инерции, ввиду старой привычки поддерживать жизнеспособность на приемлемом уровне. Он отвел отдельную полку для сладостей, которую забил одними мятными шоколадками, и жевал их каждый раз, когда становилось невыносимо. Мусорная корзина полнилась обертками, а его вес наконец начал возвращаться к норме.

Он только закончил с готовкой ужина, так и не уговорив себя его съесть, когда в домофон позвонили. Он давно не принимал гостей, если не брать в расчет визиты матери, повторяющиеся с периодичностью один раз в неделю. Так они условились после долгих утомительных споров и заверений, потому что он был уверен, что справится сам. И он справлялся, кое-как, со срывами, с паническими атаками, с психозами, но его устраивало одиночество больше, чем компания с человеком, что был вечным напоминанием былого кошмара.

Он вытер руки полотенцем, аккуратно повесил его и подошел к двери.

— Кто это?

— Мама.

С причала водопад Rheinfall открывался с изнанки. Отсюда он мог видеть неистовствующую реку, ныряющую с обрыва. Неукротимая, непокорная, но такая завораживающая в своей свирепости. Он уже отсюда чувствовал ее силу.

Он двинулся обратно до развилки, и на этот раз повернул направо, идя навстречу шуму. Звук усиливался с каждым его шагом, а запах сырости становится резче. Дорожка за дорожкой он шел, слыша, как бьется собственное сердце в груди, ведь кроме шума водопада он мог расслышать лишь себя.

— Я пришла, чтобы рассказать тебе новости лично. Ты извини, что не предупредила, — сказала женщина, и Ноа жестом пригласил ее на кухню. По его лицу невозможно было определить степень волнения, но внутри парня всё дрожало от ожидания. Он знал, что утром было очередное заседание.

Мать села на край стула, складывая руки на коленях.

— Ты собирался ужинать? Я тебе помешала?

— Нет, — соврал Ноа. — А ты когда ела в последний раз?

Даже длинное широкое пальто не могло укрыть от его внимания то, как сильно она исхудала за последние месяцы. Ноги ниже колен, обтянутые темными колготками, напоминали две тонкие палочки. Сердце парня болезненно сжалось, как в каждую их встречу, и Ноа почему-то испытал чувство вины. Но ведь он не должен нести за нее ответственность, это она его родитель и должна заботиться. Тогда почему так давит внутри?

Женщина покачала головой. Ноа отвернулся и взял тряпку. Его пальцы принялись протирать зеленые листья цветка.

— Есть новость хорошая и плохая.

— Давай с хорошей.

— Назначена дата суда.

Руки Визера замерли. Он порадовался тому, что стоит спиной к матери, ведь не мог контролировать мимику. Его глаза застлала пелена, а лицо исказилось. После стольких разбирательств, заключения, допросов, после прожитого им ада за последние месяцы он наконец мог выдохнуть с облегчением. Все было не зря, всё, что он прошел, не было напрасным. Всё, что они прошли.

— Ты молодец, Ноа, я так горжусь тобой, — сказала мать, и Визер ощутил неловкое тепло в груди. Он не привык к похвальбе, тем более от нее, и сдерживать себя стало ещё тяжелее. Он распрямил плечи, оборачиваясь к женщине, но ком все еще сжимал горло, мешая ответить, поэтому он так и не решился посмотреть ей в глаза.

Перед ним открылась расщелина, внутри которой образовалась ниша, способная вместить в себя небольшую компанию людей. Коричневые влажные выступы сочились водой, а в середине собралась вечная лужица. Идеальное место, чтобы скрыться от всех, затаиться, уйти в себя. Он услышал голоса, доносящиеся оттуда, и, несмотря на соблазн заглянуть, прошел дальше.

Он вышел на площадку, встречаясь лицом к лицу с Рейном, который бушевал на расстоянии вытянутой руки от него. И он сделал шаг ближе, цепляясь пальцами за перила и подставляя лицо брызгам. Его одежда пропиталась влагой, на волосах осели капли, но впервые за долгое время он ощущал себя по-настоящему живым. Здесь пахло не только свежестью, здесь пахло свободой, ведь в этом месте стихия брала верх, не позволяя никому стать на своем пути.

Он смотрел вглубь коридора, затянутый в воспоминания, в которых ему объявили, что он, Ноа Визер, находится под следствием. Ему пришлось доказывать свою непричастность к преступлениям отца, и весь процесс отдавал чем-то грязным и мерзким. Хоть его быстро убрали со счетов, для Рейна все оказалось не так просто. На него повесили взлом с нанесением тяжких телесных, несмотря на показания Ноа в его пользу.

Визер помнил, как тогда что-то оборвалось там, внутри, та самая последняя нить, удерживающая надежду на то, что он хотя бы немного важен для отца. Родитель намекнул, что в этом может быть замешан его сын. Тогда Ноа отрекся от прошлой жизни, решив, что, когда окажется на свободе, станет другим человеком. И он сдержал обещание, данное самому себе и Рейну. Он двигался, он не останавливался, он больше не позволял обстоятельствам загнать себя в стены. С того момента, как только в последний раз вышел за порог старого дома.

— А какая плохая новость? — спросил Ноа.

— Ты стал таким взрослым. Я и заметить не успела, как ты вырос. Мы так мало проводили времени вместе, а сейчас ты ничего не рассказываешь. Хотела бы я знать, какой ад ты прошел в тот день, — сказала его мать, ее голос был тихим, как и прежде, но теперь он казался надломленным.

— Ад случился после, — ответил Ноа. Он начал перебирать пальцами, нервничая, и когда задал следующий вопрос, его голос сорвался на хрип. — Он мертв?

Женщина отрицательно покачал головой. Ноа краем глаза заметил проседь и отросшие корни в ее волосах. И хоть макияж, как и всегда, был сделан безупречно, ее лицо выглядело осунувшимся и болезненным даже с этой маской.

— Тогда в чем дело?

— Он сбежал.

— Что?!

— Он сбежал из страны, Ноа.

Его словно огрели чем-то тяжелым, потому что внешние звуки стали казаться отдаленными. Гул собственного сердца начал долбить в голову, как по барабану.

— Он сбежал прямо из больницы.

Визер поднял голову и встретился с ней взглядом. Он заметил, что ее щеки были влажными от слез.

Он отпустил поручни и вытянул руки, свисая над водой. Его взгляд устремился вниз, и ноги стали ватными от ощущения невесомости. Белая пена над бурлящей рекой касалась его лица всплесками капель.

Он представил, как попадает в вихрь течения, как река перекручивает его тело, утягивая под воду, не дает сделать и вдоха, ведь в момент соприкосновения с ней, он вверяет себя в ее власть. Он будет принадлежать ей, стоит попасть в ледяные объятия, ведь любой знает: в этом месте ждет только смерть.

Ноа не успел научиться укрощать волны. Новость окатила его шоком, отчего стало не хватать воздуха. Он оказался под толщей воды и не мог вдохнуть. Ему придется пройти через это испытание, прожевать, как всё прежде, и проглотить, чтобы идти дальше. Чтобы жить дальше. Ведь он обещал.

— Ты дала ему деньги? — продавил он сквозь спазмированную глотку.

— Нет. У него были сбережения, о которых мы не знали, — ответила мать. — Почему ты так обо мне думаешь?

Она смахнула слезы с лица ладонями.

— Мне казалось, ты все эти годы была на его стороне.

Женщина покачала головой.

— Ты должен знать, что я собиралась уйти от него. Я копила для этого деньги уже давно, но никак не решалась сделать это. Я пошла на собрание в группу помощи жертвам насилия, и они предложили мне помощь, поддерживали, придумали план. Но я слишком боялась, Ноа. Я копила нужную сумму, но каждый раз оправдывала свою нерешительность тем, что их окажется недостаточно. И оставалась месяц за месяцем. Именно эти деньги я заплатила твоему адвокату.

Ноа смотрел на нее, пытаясь понять, можно ли верить этим словам. Неужели в его жизни есть человек, безусловно любящий его, готовый защищать и принимать его таким, какой он есть, даже под страхом опасности?

— Он пытался угрожать мне даже будучи под арестом. Но нет, Ноа, я не поддамся больше на это. Потому что я верю тебе, и я на твоей стороне, — она замолчала, потому что не смогла сдерживать рыдания. Укрыв лицо ладонями, она опустила локти на колени.

Ноа сосчитал количество контролируемых вдохов и выдохов, успокаивая себя. Он смотрел на пуговицу на лацкане ее пальто, пока не уловил, что пульс утихает, прекращая бить в виски.

— И что будет с ним? — спросил он. Визер налил стакан воды и протянул матери, сев на стул рядом.

— Смотря, в какую страну он подался. Смогут ли его экстрадировать оттуда, чтобы осудить. Его усиленно ищут и посадят, как только он оступится.

Ноа опустил взгляд в пол.

— Он столько лет не оступался. У нас нет шансов.

— Шанс есть всегда, — заверила женщина, протягивая руку и накрывая ею его запястье. — Тебе ли не знать.

Непрошенное прикосновение обжигало. Ноа поднял голову.

— Ты знала? О том, кто он. Ты догадывалась? Скажи мне правду, — спросил он.

— Нет. Нет, Ноа, я ничего не подозревала, как и ты.

И Визер верил ей.

— Я не уберегла тебя. Я так перед тобой виновата. Ты простишь меня когда-нибудь?

Ответ звенел внутри, оставляя ощущение пустоты и холода, словно слова имели физическую оболочку и могли дотронуться до его диафрагмы обмороженными пальцами, оставляя ожог. Этот ответ был мелодией в сводах старого костела, где с высоких расписных потолков осыпается краска на поникшую голову, где у постамента лежат куски гранита и расколотые доски, как у ног поверженного кумира, где он так и не успел в последний раз увидеть его лицо.

Он слышал ответ в каждом месте, которое помнил, и принятие было не болезненным или острым — оно было естественным, как вдох или выдох, как шаг или бег.

— Это не твоя вина, — сказал он, и от звука собственного голоса, барьеры внутри него рухнули. Он говорил это не только для нее, но и для себя тоже.

Руки матери обвили его плечи, и Ноа заплакал. Впервые со дня похорон.

— Мне так жаль, — признался он, его голос охрип. Он уткнулся лицом в ее плечо, обнимая в ответ. — Мне так жаль, мам.

Закат окрасил небо в красно-оранжевый. Значит, завтра будет жаркий день.

Ноа отошел от перил, утирая лицо, и бросил последний взгляд на реку, прощаясь с ней. Он не знал, увидит ли ее когда-нибудь снова, как и не знал, куда приведет его следующий день. Он двинулся обратно по той же дороге, которой пришел сюда.

Он возвращался к матери, что ждала его в городе. Она отдыхала после их долгого путешествия в горах, и хоть оно было для нее физически изматывающим, Ноа заметил, как прояснялось с каждым днем ее лицо, взгляд становился более осознанным, а улыбка стала появляться на тонких губах.

Она была выжившей жертвой, как был и Ноа, и им предстоит заново научиться жить и двигаться дальше. И Визер верил, что у них получится, потому что он больше не останавливался.

Ведь всё можно пережить, пока ты жив, верно, Рейн?