Эпилог

Он стоял перед настоящей могилой, и единственное, о чем мог думать: он должен покоиться там вместо него.

Влажная свежевскопанная земля забивалась под ногти, но выпустить её было равнозначно тому, чтобы отпустить лежащего в гробу человека. Внутренности скручивались в узел — то ли из-за тошнотворных речей, то ли из-за голода, то ли из-за боли утраты, уже знакомой ему не понаслышке.

Ему хотелось плакать, как и хотелось показать миру свою скорбь по этому человеку, но старые привычки искоренить сложно, поэтому он так и не смог выдавить из себя ни слезы. Кто-то переговаривался позади него, осуждая за медлительность. Он разозлился на самого себя за то, что его до сих пор волнует чужое мнение.

Раскрыв пальцы, он позволил упасть горсти земли в вырытую яму, и сделал несколько шагов назад. Его предплечья сжали теплые пальцы.

— Мы можем идти, — услышал он у самого уха, на что отрицательно покачал головой.

Он упирался ногами в зеленую стриженную траву, что после ночного дождя пахла сыростью, и старался сосредоточиться на этом запахе, чтобы запомнить момент. Но этого не обязательно было делать: звук, который он услышал, укоренился в его памяти, леденя душу звоном, отличимым от всех остальных.

Это земля билась о крышку гроба.

Земля билась о крышку его гроба.

Он умер, и его больше нет.

Земля в истерике бьется о крышку его гроба, словно пытается его разбудить.

Просыпайся, Доу, хватит уже твоих игр, я знаю, что ты снова мухлюешь.

Земля стучится в его последнюю дверь.

Земля стучится в его последний дом.

Черт возьми, Рейн, это переходит все границы. Завязывай с этим фарсом и выходи.

Он никогда не заговорит с ним вновь.

Рейн, у меня столько тебе есть всего сказать, я хочу узнать, как ты будешь парировать.

Он больше не может шутить, он умер.

Земля разбивается о крышку его гроба.

Знаешь, Рейн, я очень зол на тебя, знаешь, я безмерно разочарован. Ты мудак и кретин. Ты настолько туп, что я не удивился бы, если бы ты не знал, что такое Mäuseturm.

Его засыпает землей. Всё быстрее и быстрее.

Ты оглох что ли? Не слышишь, что тебе стучат?

Рейн, блять, поторопись! Беги оттуда!

Земля устала, она затихла, шепотом рассыпаясь с образованной горки.

Его хоронят, это что, действительно происходит?

Пожалуйста, очнись, ты слышишь, я даже сказал слово «пожалуйста».

Его больше нет в живых.

Я солгал тебе тогда, Рейн. Я простил тебя. Я прощаю тебя. Но теперь я тебя ненавижу. Хотя и это тоже неправда. Ты бросил меня одного в этом мире. Какое право ты имел уйти?

Земля комьями распласталась по неровной поверхности.

Он не вернется. Он занят, потому что мертв.

Рейн Доу словил не пулю, он словил смерть.

Пока я глотаю слезы внутри себя, ты прохлаждаешься в гробу, придурок. Если бы я умер, ты был бы жив?

На этом церемония погребения закончена. Все могут расходиться.

Пойдем, Ноа, тут холодно.

Но ему тоже холодно.

Нам пора домой.

Я не хочу возвращаться в башню.

В воздухе пахнет влагой, почвой и скошенной травой.

Тебе бы понравилось, Доу.

Он свободен.

Ты теперь где-то там, под моими подошвами.

Может, там он будет наконец счастлив.

Передай Джейн, что мне жаль. Передай ей, что когда-нибудь я буду рад познакомиться.

Ноа, идем.

И он идет. Нехотя отступает, перешагивая через собственные мысли, рваные, покореженные, изрешеченные, как тело Рейна пулями на веранде его дома.

Он не успел бы тогда закричать, даже если бы попытался в ту же секунду, потому что всё произошло слишком быстро. Слишком быстро взгляд Рейн метнулся в сторону его отца. Слишком быстро поднялась его рука со сжатым в ней револьвером. Слишком быстро раздалась череда разрозненных выстрелов. Слишком быстро Рейн упал, отброшенный к двери, как тряпичная кукла.

Он умер быстрее, чем Ноа Визер добежал до башни.

Дорога промелькнула одним растянутым мгновением, смазываясь в череду однотонных кадров вид за окном. Он смотрел на распростертый перед ним мир, на неуместно яркий, залитый солнцем город, с его продолжающейся суматохой, на людей, продолжающих делать свои привычные дела, ведь для них ничего не изменилось, в них ничего не изменилось. Он задавался вопросом, как возможно стать чужим, до этого уже будучи чужим, но это ощущение не покидало его. Он не мог признать своей принадлежности этому миру, будучи обособленной частицей, отверженной, непринятой, неуслышанной, и всё-таки он был частью, чего-то другого, чего-то большего, ему предстояло пройти долгий путь, чтобы найти и познать это, и он был к этому готов. Он нуждался в людях, признав эту мысль, как поражение.

Ноа не воспринимал прикосновений рук матери, они сжимали его здоровую ладонь, пока забинтованная покоилась на коленях. Он терпел это из благодарности к ней, чтобы она могла чувствовать себя полезной и думать, что помогает ему. Тепло её кожи казалось чужеродным и не давало необходимого успокоения, поэтому парень просто переносил поглаживания на своих пальцах, чтобы не выслушивать очередную речь о необходимости разговора с психотерапевтом. Он и сам прекрасно это знал, как и тот факт, что никогда не вернется к прежнему специалисту, поставившему ему кучу диагнозов и прописавшему горсти таблеток без попытки лечения причин его скошенного психического состояния. Ноа чувствовал себя увереннее, пройдя сеанс длинною в сутки, оказавшийся более целительным, чем годы старой терапии.

Он кусал губы, начиная нервничать из-за приближения к злополучному месту. Концы штанин пропитались росой и холодили щиколотки, поэтому он старался не двигаться, чтобы дрожь каждый раз не кусала позвоночник от этого ощущения. В машине работал кондиционер, охлаждая душный загазованный воздух улицы, но Ноа предпочел бы вновь оказаться в пространстве, где хлипкий вентилятор крутился вокруг своей оси, бесполезно гоняя спертый воздух, ведь там хотя бы хотелось дышать. Жажда жизни в нем в тот день была сильнее, чем днем ранее, и тем более на следующий, когда умереть казалось куда проще, чем начинать все заново.

Ровные своды окрашенной крыши выделялись бордовым цветом от всех остальных домов, и в какой-то момент Ноа подметил, что никогда не любил этот цвет. Цвет грязной застывшей крови в швах кафельной плитки. Цвет полосы на груди, нарисованной лезвием. Цвет баллончика краски, которой на стене его дома написали слово «педофил».

Грудная клетка не позволила сделать глубокий вдох, и Ноа сосредоточился на упражнениях, чтобы предотвратить панику, накатившую легкой, но тревожной волной. Его пальцы невольно сдавили руку матери, и та начала шептать ему что-то успокаивающее.

— Нам не обязательно идти туда, — не выдержала она, надеясь, что сын передумает, на что Визер отрицательно помотал головой. Он знал, что это обязательно, потому что это был последний раз, когда он туда возвращался.

Ему потребовалось время, чтобы вернуть себе способность нормально дышать, и когда солнце упало на его волосы на макушке, он был настроен решительно. Мать хотела пойти с ним, и насчет этого у них шли долгие дебаты, пока Ноа в итоге не отстоял свою позицию. Его карман уже оттягивала связка ключей.

Тяжелее всего было ступить на крыльцо. Уже на подходе к нему у парня чаще заколотилось сердце, и, как он ожидал, душевные раны раскрылись. На том месте, где истекал кровью его похититель, теперь кровоточил он сам, замыкая круг их повторений.

Я прохожу твоей дорогой, мой друг. Но я больше не хочу ходить по обломкам. Я прихожу к тебе в последний раз.

За оградительными лентами бетонные плиты отмыли, и сторонний наблюдатель ни за что бы не догадался, какая трагедия разворачивалась здесь совсем не так давно. Ноа бы многое отдал так же легко смыть из памяти её кадры.

Он обогнул здание, чтобы войти через веранду, и прошел мимо окна, из которого выбирался. Его взгляд задержался на уже закрытых ставнях, ему не хотелось встречаться лицом к лицу со своей ошибкой, поэтому он ускорил шаг, уже чувствуя, как собирается комок в горле.

Визер провернул замок и закрыл за собой дверь. Теперь он был один в этом доме, как многие дни раньше, но почти не помнил этого. Те дни были одинаковыми и безликими, они казались ему подготовкой к тому дню, когда вся его жизнь перевернулась. Он всё ещё висит вниз головой, с единственной разницей: теперь он знал, что для спасения нужно что-то делать, всегда нужно двигаться дальше, не ожидая помощи и постороннего вмешательства.

Он двинулся вперед, начиная с кухни, где всё пребывало в том же хаосе, который они оставили за собой. Ноа не стал подходить к шторам. Чувство вины отзывалось внутри, пока он проходил мимо окна, и не затихло даже тогда, когда он оказался в гостиной. Ноа окинул взглядом помещение, и на удивление, эмоции уже здесь настигли его. Что Рейн чувствовал, когда нашел записку? Что думал? Как исказилось его лицо от осознания предательства? Именно здесь он решился на свой отчаянный идиотский шаг?

Визер смотрел на перевернутую мебель, валяющиеся на полу осколки вазы вперемешку с карандашами. Хотел бы он, чтобы воспоминания о борьбе, развернувшейся здесь, вызвали у него страх или злость, но вместо этого пришла тоска, густая, тягучая, обволакивающая его мысли без надежды на просветление. Чем больше он вспоминал, тем тяжелее становилось нести груз невысказанных слов и непрожитых эмоций. Он наконец понял, зачем вернулся сюда. Он пришел сюда скорбеть.

Поэтому следующим местом стал подвал, в который он спускался, держась за поручни. Полы пиджака зацепились за деревянные перекладины, оставив затяжки. Ноа отдернул ткань, нащупал выключатель, и слабый свет очертил перед ним жаровню с давно остывшим пеплом. Он пересек помещение, ежась от сырости и холода, бросил короткий взгляд на урну с пеплом и остановился перед открытой дверью. Протянул в сторону истончавшую руку и щелкнул выключателем.

Его тянуло в проявочную, хоть он подозревал, что там будет всё иначе, чем в предыдущий раз. И хоть мозгом он это понимал, разочарование все-таки настигло его, потому что проявочная была пуста. Все предметы были изъяты в качестве улик, оставив лишь запыленные полки и вывернутые ящики. Ноа застыл на пороге, оглядывая комнату, которая теперь освещалась желтым светом ламп: кто-то разбил инфракрасные излучатели. До прихода сюда он думал, что сможет сесть и выговориться в этом месте, но теперь оно казалось бессмысленным, словно из него изъяли вместе с предметами и его воспоминания. Они забрали даже прищепки, на которых висели фотографии, они забрали любой намек на людское присутствие. Это была разграбленная могила, не имевшая более памяти.

Ноа вышел, даже не прикрыв за собой дверь.

Он долго решал, куда двинуться дальше, но ноги сами вели его по лестнице вверх, тянули призраком по коридору, в самую дальнюю комнату, в отцовский кабинет, где произошли его первые потрясения и где он столкнулся с болезненной правдой. Дыхание сбилось, но он сослал это на подъем по ступенькам. Он был слаб после долгих дней допросов, горя и плохого питания. Костюм висел на нем, как на вешалке, словно забыв, что у человека бывают очертания.

Визер распахнул дверь кабинета, он не стал включать свет, достаточно было и того, что проникало сквозь шторы. Здесь царил ещё больший хаос, всё было разворочено до последнего ящика, книги сняты с полок, бумаги смяты и свалены в кучу. Стол сдвинут, вещи перевернуты. Ноутбука не было, изъятого в качестве улики. Ноа ухмыльнулся и словил себя на мысли, что эту привычку перенял у кого-то другого.

В описываемый день погода была пасмурной, а сегодня безжалостно светит солнце. «Небо не плачет по тебе, Рейн, по тебе плачу я».

Ноа поднял ладонь к лицу, и понял, что его щеки влажные. Он даже не заметил, когда заплакал, но с каждой пройденной комнатой ему становилось легче.

Когда Визер оказался в спальне родителей, ему стало невозможно сдерживать себя. Одного взгляда на открывающийся вид ванной всколыхнул его грудную клетку рыданиями, и Ноа закусил губы. Он вновь и вновь прокручивал в голове их разговор, ища другие варианты, подбирая правильные слова, которыми мог бы переубедить Рейна в его безумном плане, и каждый раз парню становилось только хуже от осознания, что он сделал недостаточно. Он должен был вырубить похитителя, он должен был действовать, а не застывать, он должен был думать.

Ноа ухватился за косяк двери, чтобы удерживаться на ногах. В ванной валялось опрокинутое моющее средство со щеткой, а размазанная грязь застыла и потрескалась.

Он решился двигаться дальше, периодически прислоняясь к стене, и лишь мимолетом взглянул на свою ванную комнату, с невидимыми отпечатками ног на крышке бельевой корзины. Он не должен был бежать, он должен был остаться вместе с ним, здесь, на вершине башни.

Толкнув последнюю дверь, он включил свет в своей комнате. Посреди хаоса по-прежнему стоял злополучный стул, место его пыток. Место, где они оба повернули не туда. Он должен был поверить в Рейна раньше.

Ноа оглядывался в попытке найти здесь что-то важное, близкое, знакомое, но все предметы казались чужими, говоря ему проваливать прочь. Шторы были завешены, и при неестественном свете ламп любая вещь была ему неприятна.

Кроме одной.

Переступая хаос, парень приблизился к полкам, чтобы снять с них увядший цветок. Он почти любовно прикоснулся к его засохшим листьям, и они опали, отнимая остатки самообладания. Он затрясся, разрыдавшись, позволяя плачу тонуть в углах комнаты. Колени подкосились, и он опустился на пол, держа проклятый горшок дрожащими руками. Слезы ныряли под ворот выглаженной рубашки, застывая в ямках ключиц. Он вытирал лицо рукавом, но слезы не кончались, застилая глаза.

Он сидел в таком положении, придавленный тяжестью правды. Он сидел так, пока не стихли рыдания, пока не закончились слезы, и хоть знал, что должен уходить, не мог этого сделать. У него ещё было время, оговоренное с матерью, поэтому Ноа встал, закрыл дверь и выключил свет.

Визер обогнул стул, подошел к кровати и вернул матрас на место, уложил простыню, тщательно расправив её, взбил подушку и встряхнул одеяло. Он снял с себя обувь и разделся, позволяя холоду прикасаться к обнаженному телу.

Ноа лег в давно остывшую постель, чувствуя кожей пронизывающий холод. Он лег в постель и закрыл глаза, вдыхая запах прошлого, чтобы попрощаться с ним и простить его.

Он был на вершине башни, чтобы отпустить призраков.

Теперь они были свободны, как и он сам.