Глава 22

Комната застыла перед глазами. Казалось, что окружение покрылось многовековой пылью либо морозной коркой, как нетронутое и неподвижное, лишенное жизни, обескровленное до последней капли тело. Вокруг все стало лишенным фокуса, ведь красный свет истощил остальные цвета и смазал очертания, обманывая зрение, искажая восприятие, чтобы создать иллюзию нереальности. Мир стал монохромным, бесцветным и отдаленным, как заевший кадр немого кино на белом растянутом экране, где край изображения заканчивается в издевательской асимметрии, то не завершая угол, то выползая за него и съедая часть темного пространства позади.

Рейн видел себя там, на куске этого воображаемого изображения, потерянного и проглоченного тьмой, выпавший персонаж за грань реальности, который не хотел возвращаться обратно. Он не заметил, как на него упал обличающий красный свет, напоминая о собственном существовании, напоминая, что пока он всё ещё жив. Он не подозревал, что ещё способен чувствовать так остро.

Ему пришлось закрыть веки, чтобы остановить поток сочувствия, нахлынувший слишком неожиданно. Но ощущение не отпустило, ведь ему открылся другой путь: теперь он слышал чужую скорбь. Звуки вливались в него через уши, стуча эхом вместе с ударами сердца, повторяя его собственную, ведь потеря всегда бьет одинаково, когда любишь искренне. Она бьет на поражение.

Его решимость рухнула к ногам. Он сел рядом с Ноа, но не прибитый грузом ответственности и последствий своих поступков — Рейна утянуло вниз путами одиночества и травмы, из которой он не смог выбраться. Связанный по рукам и ногам обязательствами прошлого, где он всегда должен был бороться, чтобы выжить, теперь он не мог сделать ни единого движения, что не вело бы его в могилу. Любой шаг приводил его ближе к логическому исходу, и больше, чем когда-либо Рейн хотел в тот миг, чтобы время остановилось. Как иронично, подумал он, ведь это не момент счастья, даже не радости, но почему-то такой выбор казался правильным. Быть может, потому что больше он не был одинок в своей борьбе.

Рейн слышал, как стихают рыдания, сникая в одинокие хрипы грудной клетки. Он отодвинулся, высвободившись из рук паренька, и сел напротив. Похититель ждал, пока Ноа попросит о пощаде его ещё раз. Один-единственный раз, и Рейн согласится.

Но Ноа больше не просил.

— Если бы я оставил тебя в живых, что бы ты делал? — тихо произнес Рейн.

Визер поднял голову, его глаза опухли от слез и выражали только усталость. Ни искры надежды, ни капли осознания подаренного ему шанса. Рейна охватило беспокойство наряду с удивлением: он не увидел ожидаемой отдачи, но решил пойти дальше.

— Не сегодня или завтра, а вообще. Что ты будешь делать со своей жизнью? — произнес Рейн словами персонажа из старого фильма, который пересматривал десятки раз.

Ноа опустил руки на согнутые колени ладонями вверх, свесив кисти в пространстве, и переместил рассеянный взгляд по комнате.

— Мне все равно.

— А если подумать? — не унимался Рейн.

— Отучился бы там, где мне сказали, и устроился бы на работу, которую бы мне предложили. Прожил бы так до старости и умер от статистически более частого сердечного заболевания, — сквозь сдавленные связки ответил Ноа. — Я никогда не принимал важных решений в своей жизни.

— Так было при твоем отце, — заметил Рейн. На секунду на лице Ноа промелькнула озадаченность, но после он вернулся в прежнее апатичное состояние.

— Это не важно. Уже все не важно.

— Почему?

— Потому что я либо умру, либо навсегда в глазах людей останусь сыном маньяка-педофила. Это клеймо уже отпечаталось на моем лбу.

Визер с трудом заставлял себя говорить, и на этот раз ему пришлось приложить больше усилий, чтобы выдать не односложную фразу. Преступника это подстегнуло вцепиться в этот разговор, всеми силами достать из паренька правду, встряхнуть его, чтобы вернуть на места их прежние роли.

— А кто ты в собственных глазах, Ноа? — спросил Рейн.

— Я не знаю, — ответил Визер, не заметив, что на этот раз к нему обратились по имени.

— И ты, всегда так упрямо стремящийся к истине, не хочешь узнать это?

Ноа сидел, обтекаемый красным светом, напоминая заключенного на допросе, который заведомо знает свой приговор и срок.

— Мне страшно, что я окажусь не тем, кем всегда считал, — признался он.

— Мы все не являемся теми, кем себя считаем.

Визер ничего не ответил.

— Ты надеешься, что кто-то придет и изменит твою жизнь? — заговорил Рейн. Его плечи распрямились, а голос окреп от уверенности в своих словах. — Ты думаешь, что в какой-то момент она просто изменится, при том резко, как по щелчку, и тебе ничего больше не придется делать, как пользоваться новыми возможностями. Как по волшебству перед тобой откроется дверь в новый мир, который примет тебя с распростертыми объятиями, и ты вольешься в этот поток и станешь его идеально вписавшейся частью.

Ноа бросил на него понурый взгляд, пытаясь казаться безразличным к словам, но тонкие пальцы нервно теребили вздутую ткань на коленях.

— Ты считаешь, что заслуживаешь большего, что ты заслуживаешь лучшего. Но разве не все мы этого заслуживаем, когда рождаемся? Разве это не то, на что рассчитывает каждый ребенок? — говорил Рейн.

Наконец-то он мог высказать то, что накапливалось в нем годами, пылилось на задворках разума, складываемое в самый дальний угол. Чтобы не увидеть горькой правды, не утратить веру в будущее, не разочароваться в собственном существовании.

— Но вот только все мы рождаемся в разных условиях и вынуждены сталкиваться с вещами, которые не имеют места в цивилизованном обществе, — продолжал Рейн. — И вот этот маленький несформированный ум вбирает в себя не только самое светлое, мотивирующее и жизнеутверждающее этого мира. Он видит жуткие вещи, он испытывает боль и страх, он не понимает, что с этим делать, он не понимает, что правильно, а что нет. Он растет в этом, собирая кусочки разрозненной информации, пытаясь выловить в этом хаосе нужные вещи, чтобы выжить. Не чтобы быть счастливым, а чтобы суметь хотя бы просто существовать достойно и не закончить так, как окружающие его люди. И этот ребенок вынужден выбирать. Уже тогда, когда ему следовало бы задувать свечи на торте, он выбирает, куда надежнее спрятаться от опасности, что ему можно говорить, а из-за чего он окажется с синяками на ребрах. Я не пытаюсь найти себе оправдание или вызвать у тебя жалость. Просто порой выбор, который мы делаем, не всегда правильный, но он позволяет тебе выжить. Мы не несем ответственность за то, в каких условиях вынуждены были расти. Никто из нас не виноват в поступках своих родителей. Мы не выбирали такую жизнь.

— Я тоже не выбирал своих родителей, Рейн, — отрезал заложник.

В помещении становилось душно из-за плохо работающего вентилятора, и в замкнутом пространстве для них двоих становилось тесно. Слишком много мыслей в головах для такого короткого отрезка времени, слишком много невысказанных слов висело в воздухе.

— Ты в ожидании, не в надежде, а в замороженном состоянии. Хранишь себя в целости и сохранности от проблем окружающего враждебного мира, чтобы в новом быть безупречным, чистым и нетронутым, — сказал Рейн. — Ты глубоко убежден, что, если будешь сейчас правильным, награда попросту свалится тебе на голову, осчастливит тебя, подняв над мирскими бедами, ведь ты куда выше этой суеты, верно?

— Я не считаю себя выше других, — запротестовал Ноа.

— Ты всё ещё ребёнок, впервые столкнувшейся с реальностью. За пределами твоих книг, замкнутого образа жизни и возвышенных увлечений оказалась только темнота и грязь, а не свет будущего, как ты ожидал. Ты разбит от этой идеи, ты не знаешь, что с этим делать дальше, потому что ты, как тепличный цветок, дрожишь от ветра, на который тебя безжалостно вытащили.

Заложник поджал губы, не готовый смириться с услышанным.

— Я сопротивляюсь этому ветру который час, и не готов сдаться, — возразил он, сдерживая себя от излишней эмоциональности, хоть внутри него все кипело от несогласия.

Рейн кивнул:

— Я не говорил, что ты безнадежен.

— Тогда к чему ты говоришь всё это? — раздражался Ноа.

Похититель сменил позу, разминая затекшие мышцы. Он вытянул ноги в попытке расслабиться. Ладонь растирала ноющее плечо, пока он выгадывал себе время для раздумья над ответом.

— Хочу сказать тебе вещи, которые ты вряд ли услышишь от людей, что тебя окружают, — наконец заговорил Рейн.

— Унижения и оскорбления? Как мило с твоей стороны, — огрызнулся парень, на что похититель отмахнулся.

— Тебе в этой жизни никто не подарит золотой билет, а если бы это случилось, по всей вероятности, ты бы его просрал. Не будет легких путей, не будет идеально реализованных планов, не будет только правильного и неправильного, да и баланса между этими понятиями тоже не будет, — ответил Рейн. — Легко не будет. Никогда. Если легко — значит, ты на ложном пути, либо твои стремления попросту пусты. Чтобы иметь что-то в жизни, чтобы добиться чего-то стоящего, тебе придется выгрызать это, парень. С натянутыми жилами, с полосами пота на спине, с сорванным дыханием ты должен строить свое счастье. Не будущее, не настоящее, не тем более планы и мечты, ты должен строить только счастье. Добывать его, выкапывать, вытачивать, отполировывать, каждый день, каждую минуту, каждый миг своего существования. Только расслабишься — и ты его упустишь, только воспримешь как должное — оно ускользнет от тебя. Ты должен понять, что никто не придет и не сделает тебя счастливым, как никто не придет и не спасет тебя сейчас, даже если в эту комнату ворвутся копы. Потому что свобода, как и счастье, это то, что у тебя в голове, то, что сидит здесь, в твоей черепной коробке. — Он ткнул пальцами в виски, прямо глядя Ноа в глаза. — То испытание, что ты прошел сегодня, должно научить тебя жить по-настоящему, ровно, как и заставить повзрослеть. Каким бы умным ты ни был, ты ничерта не стоишь, если не умеешь быть счастливым.

— А ты счастлив, Рейн? — Визер озвучил логически напрашивающийся вопрос.

Рейн опустил руки, его взгляд потерял фокус.

— Больше нет. И причина этому — твой отец.

Ноа сдался. Он вновь прижался спиной к стене, ловя её успокаивающий холод.

Рейн искоса наблюдал за своим заложником, замечая, как тот постепенно приходит в себя, оживившись после разговора. Похититель не беспокоился о том, что лезвия валяются в пыли на полу рядом с ними на расстоянии вытянутой руки, как и снимки, что оказались куда более острым орудием для пыток.

Визер мог убить его прямо сейчас. Взмахнуть лезвием и закончить трагедию, вот так легко, как бросить жребий, но они оба понимали, что этого не произойдет. Слова, покоящиеся годами в ветвях дыхательной системы, в сухожилиях в глотке, ждали своего часа, пока не нашли подходящее время, чтобы быть услышанными. Теперь ни один из них не мог остановиться, прежде чем не будет понятым. Поэтому, когда парень заговорил вновь после утомительных долгих минут молчания, Рейн слушал не перебивая, принимая на слух каждое слово.

— Ты должен знать одну легенду, может, тебе рассказывали её в детстве, а может, ты читал её сам. Про крепость на берегу реки Рейн, — Визер, не дождавшись ответа, продолжил: — Это легенда о Мышиной башне.

Ноа вытянул ногу, опираясь локтем на другую, согнутую в колене. Скованные руки свисали, казавшиеся местами черными из-за освещения. Он был наполовину поглощен темнотой, и видимая сторона была неестественно бледной, создавая разительный контраст.

— В X веке священнослужитель Хатто построил для себя на небольшом острове посреди Рейна башню. Это была сторожевая башня, она защищала подступы к его крепости. Ещё она служила сигнальным маяком для проходящих кораблей, потому что именно на том месте река меняет свое направление, — рассказывал Ноа. — Согласно легенде, Хатто был жадным и жестоким епископом. Он оставлял крестьян голодать, пока его собственные амбары ломились от зерна. Он наслаждался чужими страданиями, при том настолько, что однажды приказал запереть несколько десятков крестьян в сарае и поджечь. Ради утоления своей кровожадности, он заставил заживо сгореть невинных людей. И Рейн, обладающий мистической силой, разгневался. Он наслал на Хатто проклятие — он наслал на него полчище мышей. Говорят, это были души погибших крестьян, что жаждали справедливости и мести. Они преследовали епископа повсюду, кусая его и доводя до безумия, и тот вынужден был бежать из замка в башню. Слуги бросили его, в ужасе спасаясь от проклятия, и Хатто оказался в башне один. Он думал, что обрел спасение, но Рейн взбушевался. Разыгрался шторм и волны начали гнать епископа наверх башни, а следом за ним гнались целые полчища мышей. На самом верху башни они настигли его и загрызли насмерть, верша возмездие.

— Ты пытаешься мне этим что-то сказать? — с легкой усмешкой спросил Рейн.

— С тех пор эту башню назвали мышиной — Mäuseturm, — закончил историю Ноа, игнорируя вопрос.

Визер замолчал и принялся разглядывать темные квадраты, отбрасываемые на стены снимками жертв, и о чем-то думал, вызывая в похитителе нетерпеливость.

— Ты сдал бы полиции своего отца? — наконец спросил тот.

Ноа повернул голову и долгое время смотрел на Рейна, прежде чем ответить.

— Я сделал бы все возможное, чтобы никогда больше его не видеть.

На лбу похитителя пролегли складки. Он собрал фотографии с пола и держал их в пальцах, пролистывая, чтобы закрепить в памяти жуткие картинки, ведь обычно такого рода напоминания возвращали ему уверенность в том, что он делает. Но на этот раз прием не сработал.

— Кажется, ты научил меня ненависти, Рейн Доу, — сказал Ноа.

— Тебе нужно меня ненавидеть, — усмехнулся Рейн, но его собеседник покачал головой.

— Если бы это было так легко.

Это косвенное признание отозвалось в Рейне странным теплом, которого он давно не испытывал. Он не сомневался в этом утверждении, потому что прекрасно знал, что возможностей было у заложника более, чем достаточно, чтобы убить его или причинить существенный урон. Но вот он сидит напротив и ведет беседу. Словно не было избиений и принуждения к суициду, словно не было оглушительных обвинений и уничижительных слов, брошенных друг другу. Рейна мучил теперь лишь одним вопрос:

— Почему?

И Ноа ответил мгновенно, предугадав его:

— Потому что ты — тоже жертва.

— Ещё вечером ты так не думал, — сказал Рейн, но его тон смягчился.

— Я не верил тебе. А теперь верю, — ответил Ноа.

— Как и я не верил тебе.

Рейну стало легче от этого признания. И от признания самому себе.

Он понял, что не хочет убивать Ноа Визера.

— Я всегда с восхищением смотрел на издательскую работу. Печать, запахи краски и бумаги, идеальные линии, симметрия и порядок, — признался парень, опуская взгляд в пол. — Возможно, из меня получился бы даже неплохой редактор.

— А я думал, ты выберешь что-то из юриспруденции или финансов, на крайний случай, — ответил Рейн.

— Я всю жизнь был загнан в рамки, стал бы я выбирать ещё одни, — возразил Ноа.

— Как показывает практика, зачастую именно так и бывает. Мы просто выбираем то, к чему привыкли.

— Я никогда бы не выбрал ещё одну башню.

— У тебя там нет по расписанию панической атаки? А то что-то ты меня достал своим нытьем, — пошутил Рейн, чтобы снизить градус серьезности.

— Да пошел ты, — не сдержав усмешку, ответил Ноа.

Рейн отбросил снимки в угол комнаты. Никакой больше злости, жажды крови и применения насилия, всё, чего он теперь хотел — это отмотать время назад. Он зашел бы в этот дом, будучи другим человеком, он зашел бы сюда и обрел понимание вместо ненависти. Он разделил бы здесь одиночество с человеком, способным его выслушать. Глядя на разбитую скулу и губы собеседника, на опухшую кисть, на сине-лиловые запястья, на измученный вид и глубокие синяки под глазами, Рейн осознавал, что совершил ошибку. Руководствуясь гневом, он лишил себя последнего шанса на спасение, и теперь он здесь, среди десятка трупов, запертый в вечный холод этого склепа, хоронит собственную жизнь и утягивает за собой невинную.

— Этот дом — тоже Mäuseturm, — вдруг произнес Ноа, направляя взгляд в глаза собеседника. — Но не наш с тобой.

Повисла долгая тишина. Рейн опустил взгляд первым, не понимая, почему так ощутимо забилось сердце в груди.

— Это место, в котором река должна изменить свое направление, — твердо добавил Визер.

«Я уже его изменил».

— Позволь призракам самим вершить возмездие. Проклятие уже не остановить.

«Но я и есть проклятие».

Ноа встрепенулся, ожив из-за собственной смелости. Не увидев сопротивления, он решил действовать дальше, а Рейн позволил ему это делать: похититель склонил голову, опершись виском о ладонь, и слушал. Он не мог перестать слушать, потому что давно хотел, чтобы хоть кто-то высказал ему прямо собственные мысли, чтобы кто-то наконец сказал ему правду, без жалости, без сомнений, без сожаления.

— Что ты будешь делать со своей жизнью? После всего, — спросил Ноа. — Ты вообще думал об этом? Ты убьешь меня, убьешь моего отца, разыграешь спектакль перед полицией либо уничтожишь улики и сбежишь. Допустим, эта часть закончится успешно. Ты поедешь в другой город или даже страну, встретишься с Маркусом, сменишь там имя, ты не будешь нуждаться в деньгах и сможешь начать новую жизнь. Но что дальше?

Визер попытался развести руками, но поморщился от боли из-за наручников. Он был слишком увлечен своими рассуждениями, чтобы обращать на это внимание, поэтому его речь продолжалась без малейшей заминки, лишь руки пригвоздились к коленям на несколько секунд, но потом снова взмыли в воздух.

— Ты думаешь, что восстановишь равновесие и тебе станет легче, что так ты сможешь пережить свою утрату, что так ты вылечишься от всех болезней прошлого и откроешь в себе нового человека. В каком-то смысле это так: ты никогда не будешь прежним, но разве тот человек, которого ты прямо сейчас создаешь, — это тот, кем ты хотел стать? Неужели ты наивно считаешь, что содеянное не наложит отпечаток?

Рейн слушал. Он был застигнут врасплох, этот эффект людям нечасто удавалось произвести на него, и от непривычной собственной реакции ему стало сложнее найтись с ответом. Он смотрел на собеседника, отмечая, как оживился его взгляд, как быстро начали двигаться губы, как к словам примешивалась жестикуляция, которая давалась с трудом из-за травм, но Ноа это не останавливало. Он продолжал говорить, пытаясь добиться правды, ища ответы на свои вопросы, и Рейн уважал его за это.

— Ты разъебываешь себя. Ты уничтожаешь того, кем был, и неизвестно во что превратишься. Посмотри на себя, ты, борец за справедливость, гребанный творец баланса, переламываешь себя час за часом, чтобы убить человека. Ради чего? Ты делаешь то, чего не хочешь. Ты заставляешь себя идти на поступки, что тебе чужды, ответь мне: нахрена? Хочется думать, что ты просто тупой, потому что в ином случае я никогда этого не пойму. — Ноа замолчал, переводя дыхание, но было видно по складке между густыми бровями и горящему взгляду, что он не закончил.

Рейн терпел. Он непослушными руками потянулся к карманам, но нашел в них только зажигалку.

— Я расскажу тебе, чем все закончится. Раз у меня осталось не так много времени, я буду говорить и говорить много. Я слишком часто в своей жизни молчал, когда этого не следовало делать, — с нарастающим раздражением в голосе говорил Ноа. — Ты либо сгниешь в тюрьме, либо сгниешь на свободе. С тобой будет все кончено, Рейн, потому что душу свою ты оставишь здесь, в этом доме, прямо в этой комнате, она уйдет из этого мира вместе со мной. Ты будешь идти с чувством вины и сожалением всю оставшуюся жизнь, потому что ты утратишь здесь гораздо больше, чем человечность и принципы. — Он на секунду остановился, решаясь сделать следующий шаг, и продолжил говорить без злости, но с нажимом, с желанием донести свой посыл каждым словом.

Рейн смотрел из-подо лба, ощущая свинцовые тучи над своей головой и ожидая грозы. Он пошевелился и впился пальцами в зажигалку, пытаясь удержаться хотя бы за иллюзию устойчивости, ведь каждая фраза, брошенная Визером, расшатывала его.

— Ты убьешь человека, кто понял тебя и пощадил, зная о тебе всю правду. Ты убьешь человека, который посчитал, что ты ещё чего-то стоишь, что ты не безнадежен, что ты — больше, чем кусок дерьма. Ты лишишься возможности знать, что где-то на этом свете есть живая душа, простившая твой гнев и причиненные обиды, потому что я прощаю тебя, Рейн, за все, что ты причинил мне. Я прощаю тебя за все твои прошлые поступки, но знай, я не прощаю за то, что ты сделаешь после. Сейчас я сижу перед человеком, принесшим мою смерть, но у меня нет ненависти. Я зол, я не готов покориться, я возмущен до невозможности, но дай мне вновь лезвия в руки, я не стану тебя убивать. Сейчас я смотрю на человека, у которого есть душа, живая, болеющая, травмированная, и всё, что я хотел бы сделать этому человеку — это помочь ему. Я разделяю с тобой утрату и скорбь, я разделяю с тобой всю несправедливость, что настигла нас. Я разделяю её и облегчаю твою ношу, согласен ты с этим или нет. Надеюсь, ты внимательно меня слушаешь, потому что я хочу, чтобы ты все запомнил, чтобы ты зафиксировал в памяти каждое мое слово, потому что из-за них ты либо сделаешь правильный выбор, либо они тебя настигнут в самый темный час и приведут на тот свет следом за мной. Давай, Рейн, кури свои чертовы сигареты, пока ещё можешь сделать вдох. — Ноа умолк.

Он только что бежал по лезвию ножа, рискуя всем, поставив на кон собственную жизнь, чтобы использовать последний шанс к спасению. Не зная, что решение уже принято. Что его судьбу предопределила вовсе не длинная речь, а каждое его слово на протяжении долгих часов, случайно брошенное или тщательно подобранное. Это не было важным, потому что в глазах похитителя его жизнь обрела ценность благодаря тому, кем он являлся каждую секунду этого времени, а сейчас его пламенная речь была только подведением черты под всем, что Рейн уже предопределил в его отношении.

— Ты имеешь право злиться, — обронил Рейн после нескольких минут молчания, но мысли его теперь были далеко от слов Визера.

Он смотрел на Ноа со странным чувством гордости, как когда-то был рад за успехи Джейн, будь то решенная школьная задача или её первые шаги. Он смотрел на парня, полного силы и стремления, готового к любым испытаниям в жизни, и вспоминал, какой упрямой и уверенной бывала Джейн. Он видел перед собой человека, способного справиться с жестокостью мира, а вот Джейн, она не смогла. Быть может, она была слишком юна, а может слишком юным был он сам для роли родителя.

Ноа действительно злился, но на его лице отражалось слишком много разнообразных эмоций. Он казался убежденным в своей правоте, но тревога пролегала на его переносице двумя полосами. «К тридцати они будут глубокими, — подумал Рейн, — он слишком много думает».

— Я имею право жить, — отрезал Ноа.

И Рейн кивнул.

Он просто кивнул, соглашаясь с этим, не обременяя себя задачей признавать вслух поражение. Быть может, он попросту не был в силах сделать это, потому что не умел признавать свою неправоту.

Ноа несколько долгих минут смотрел на своего похитителя. Его глаза сверкали лихорадочным блеском, освещенные торжеством победы и освобождением от смертельной угрозы. Неужели, это всё? Неужели, всё действительно кончилось?

— Послушай меня ещё немного, — вновь заговорил Визер, и голос его дрожал. — Я помогу тебе. Я помогу тебе уйти. Я помогу тебе избежать тюрьмы и спасти себя. Я сделаю всё, что необходимо, я расскажу всё, что знаю. — Его голубые глаза заблестели от влаги, и он с трудом сдерживался от одолевающих эмоций. Рейн едва не улыбнулся от того, как вздрагивают крылья его носа при каждом рваном вдохе. — Пожалуйста, поверь мне.

Рейн молчал. Он водил большим пальцем по шершавой поверхности зажигалки и витал далеко в планах предстоящего убийства. Он визуализировал, как закроет Ноа в ванной, чем подопрет дверь, как будет ждать его отца внизу, что скажет убийце своей сестры и как убьет его несколькими выстрелами — в грудь и контрольный в голову. Он почти не слушал Визера, и тот это заметил.

Подавшись вперед, Ноа вцепился правой рукой в плечо Рейна и встряхнул с такой силой, что удивился сам. Рейн опешил, но тут же сосредоточил все свое внимание на том, что ему говорят, позволяя парню до синяков сдавливать его кожу.

— Сейчас мы поднимемся наверх и уничтожим все следы твоего пребывания здесь. Мы соберем твои вещи, до блеска вычистим ванну, где могут быть капли твоей крови, сожжем ковер из родительской спальни, где я оставил твое ДНК. Мы расставим мебель и предметы так, чтобы создалось впечатление, что это всё сделал я сам. И потом ты уйдешь, Рейн. Ты заберешь все свои вещи и уйдешь, натянув капюшон и укрыв свое лицо.

— Твой отец... — попытался возразить похититель, начиная осознавать реальность услышанного. Вот так просто уйти. Уйти и всё?

— Я скажу, что он сделал всё это со мной. Я сдам его со всеми уликами, — перебил его Ноа, уверенный в своем выборе. — Я вызову полицию, как только ты покинешь дом. Через год сможешь прислать мне открытку из Мексики.

Визер ждал ответа, но его не последовало и несколько минут после. Он ждал. Его эмоции сменялись быстрее направлений ветра при шторме, ведь он совершенно забыл о своей необходимости в лекарствах. А может, они ему и не нужны? Может, проблемы в его жизни были вовсе не из-за него самого?

— Позволь призракам догнать его на вершине башни, — добавил он, но Рейн продолжал молчать.

Ноа поднялся, толкаемый невидимой силой, и даже не пошатнулся, несмотря на слабость. Ищущий взгляд переметнулся по комнате и остановился на столе, парень сделал несколько шагов к нему, чтобы забрать одну из стопок и показать их Рейну.

Преступник посмотрел на нее. Это были снимки его сестры.

— Ради нее, — попросил Визер.

И Рейн кивнул второй раз.

Он поднялся и отпер дверь, не заметив, что его руки дрожат. Рейн пропустил Ноа первым, и парень несмело шагнул через порог, но ни разу не обернулся, покидая это место.

Рука похитителя потянулась в карман джинсов. Он достал лист бумаги и двинулся по подвалу, а Визер последовал за ним. Они остановились возле успевших остыть углей с клочками сожженных денег. Рейн щелкнул зажигалкой.

Ноа повернул голову к стоящему рядом человеку и пристально посмотрел на его профиль, и не успел отыскать ответ, прежде чем рука похитителя поднесла пламя зажигалки к краю листа. Огонь занялся быстро, съедая бумагу, и Рейн выпустил её из пальцев на кучу пепла. Визер понял, что это, когда пламя подсветило написанные буквы. Написанные им буквы. Ноа смотрел, как догорает его предсмертная записка.

Теперь, когда в доме убийцы достаточно улик, чтобы засадить его за решетку, Рейну не нужно было привязывать к этому свою жизнь. Теперь не нужно было предъявлять кучу доказательств и строить планы мести, не нужно было рисковать всем ради правосудия, не нужно было отдавать собственную жизнь за то, чтобы правда восторжествовала. Теперь он был здесь лишним героем истории, он был лишь второстепенным персонажем, пострадавшим от действий монстра, но ему не обязательно было самому становиться чудовищем, чтобы добиться возмездия.

Рейн услышал, как затихли шаги внутри самого себя, совершенно не зная, куда делать шаг: назад или вперед. Он остановился на перекрестке, вот только дороги у него было всего две. Перед ним зиял проем, ведущий в гробницу, а позади лестница, ведущая к свету. Он посмотрел на Визера, стоявшего рядом с ним.

— Ты свободен, — произнес Рейн.

Ноа прикрыл глаза, чтобы не выдать своих эмоций, но похититель прочитал всё на его лице. Этот парнишка думал, что победил.

Вопрос в том, достаточно ли Рейн верит собственному выбору, потому что история ещё не была закончена. Могли ли они доверять друг другу? Может ли он доверять самому себе? Рейн знал ответ только на последний вопрос.

И это был ответ: «Нет».