Глава 21

Он забыл о боли в пальце: у него болело всё тело еще с того момента, как он услышал голос на другом конце провода. «Ты разочаровываешь меня,» — снова и снова повторялось в его голове, как диатоническая секвенция, создавая непрерывную мелодию, что раз за разом становилась всё громче.

Под обличающими лучами инфракрасного света Визер казался себе парализованным, ведь ослушаться отца казалось чем-то недопустимым, выходящим за рамки разумного — и вот он здесь, замерший, притихший, как испуганный зверек, в ожидании молниеносного наказания.

Ноа пытался определить форму поступков своего отца, но все попытки разбивались о бетонную стену морали, не давая холодным умом проанализировать ситуацию. Как он мог отбросить все чувства и критически подойти к ситуации, когда был разбит настолько, что окружающий мир казался погруженным во мрак, и он лежал среди темноты, обессиленный и одинокий, сломав себе ноги в попытке угнаться за последним люменом.

Одновременно ему хотелось поскорее покинуть это место, броситься сломя голову из комнаты, из подвала, из этого дома, но ещё ему хотелось широко раскрыть глаза, сделать шаг вперед и узнать всё до конца, руководствуясь тягой к знанию и последовательности. Разве сможет он смотреть отцу в глаза после того, как ослушается его? Разве ему не жизненно необходимо узнать правду целиком, иначе от незавершенности истории он попросту сойдет с ума?

Визер не думал о справедливости, не расставлял воображаемые фигуры на шахматной доске, ему было важно даже в этот момент оставаться самим собой, тем человеком, который находится в вечном поиске истины. Всё происходящее было неправильным, и парень испытывал противоречие чувств. В нем боролся прежний послушный мальчик, выполняющий все наказы отца, и тот новый Ноа, которым он становился.

Он поднял голову, впервые за долгое время отрывая взгляд от пола, и заострил внимание на своем похитителе, чтобы понять, каковы шансы на спасение. Заложник осознавал, что найденные здесь факты могут как пойти ему на пользу, как и подписать ему быстрый смертный приговор. Визер анализировал поведение Рейна, пытаясь считывать его эмоции по лицу и жестам, и боялся встретиться лицом к лицу с открытым гневом. Он знал, что проиграет в этой битве, если похититель решит выплеснуть агрессию: физический перевес, наручники, сломанный палец, мотивация, одержимость — все эти факторы не играли Ноа на руку. Если Рейн сорвется — это конец, подумал парень.

Снимки сменялись между пальцами похитителя, и хоть Ноа не мог рассмотреть, что на них изображено, догадки уменьшали веру в позитивный исход. То, что сделал его отец, сломало не одну и даже не две жизни. Заложник ещё не готов был считать собственную, хоть в душе что-то ныло, эхом напоминая слова Рейна. Что Ноа — жертва в этом доме, что он тоже жертва своего отца.

Стряхивая с себя наваждение, Ноа сделал шаг вперед и смог преодолеть страх перед родителем. Парень направил взгляд вверх, ища то, что могло бы спасти его жизнь. Но правда оказалась куда острее, чем он полагал, и он глубоко поранился, не подозревая, что эта рана из тех, что никогда не заживают.

Ноа никогда прежде не встречался со смертью. Он много читал о ней, он знал о её физических аспектах, о теориях посмертия, загробной жизни, перерождения, перехода в другой мир или состояние. Ещё он знал, что смерть — это всегда больно, это тяжелая психологическая травма для близких, это утрата, потеря, необратимость. Но едва взглянув на снимки, Визер осознал, что ошибался: он ничего не знает о смерти. Ужас обнял его, с силой стягивая ребра.

Смерть не поэтична, не красива, не естественна. Она не изящна и не величественна. Она не волнует, не будоражит и не завораживает. Она разрушительна и беспощадна. Она внушает первобытный страх, отторжение и непринятие. Она пугает до морозного холода в легких, она удушает, как канат, стянутый на шее, она дезориентирует, заставляя забыть о важности, лишает смысла, отнимает ценность, она уничтожает, губит, раздрабливает, сравнивает с землей, растаптывает и стирает в пыль. Ноа смотрел на множество снимков, глядящих на него глазами мертвых, и вновь внутри его идеализированного мировоззрения что-то треснуло, сломало прежние взгляды и устои.

Он прикрыл веки, давая отдых пересушенным глазам, но почти сразу вернул себя в реальность, готовый идти дальше. Он должен найти ответ на главный вопрос, ведь они пришли сюда именно за этим.

Все эти девушки лежали на кроватях, и судя по кровоподтекам на шее, были задушены. Тогда кто задаст этот вопрос? Рейн или он?

Кто убил Джейн?

Взгляд заложника блуждал от снимка к снимку, и хоть краем глаза он уже нашел нужный, выделяющийся среди всех, что-то не дало Ноа обделить вниманием ни одну из жертв. Он насчитал двенадцать фотографий, двенадцать трупов, созданных его отцом. Чем дальше Ноа продвигался, тем больше чувствовал, как давит ноша на его плечах. Под этим грузом у него онемела шея. Он почти добрался до самой темной, почти черной фотографии, но уже тогда не имел сомнений, что она сделана его отцом.

Парень шел до конца, вооруженный всей смелостью, на которую был способен. Его тело подалось вперед, позволяя ему рассмотреть детали, и когда настал черед той самой фотографии, Ноа утвердился в своих догадках.

Та же постановка кадра, тот же ракурс, та же бумага и фотоаппарат, с которого сделан снимок. Не было никаких сомнений, что насильник был в той ванной, вот только убил ли он эту девушку? Если да, почему он отошел от ритуала и не убил её, как всех предыдущих и последующих жертв? Если нет, почему он повесил эту фотографию наряду со всеми? Несостыковка привела его в тупик. Что он должен сказать Рейну, когда тот спросит? Какой из вариантов будет правильным?

Заложник повернул голову, чувствуя на себе пронизывающий насквозь взгляд. Если бы Ноа успел, то сорвал бы этот снимок и уничтожил, лишь бы Рейн не увидел его. Визер читал в глазах похитителя новые, неизвестные ему чувства, он видел их впервые, и жадно запоминал. Что это? Сострадание? Сочувствие? Трагедия? Ноа не понимал, но впитывал, стараясь сохранить в памяти, как выглядит боль в глазах живого человека. Потому что в глазах мертвых увидел её достаточно.

Голос Рейна был тихим, приглушенным, словно комнату набили войлоком. Заложник сжал ногтями кожу на сгибе большого пальца, чтобы удерживаться в реальности. Это заставило его посмотреть на свои испещренные порезами пальцы и вспомнить, что он ещё может защитить себя. Отрезвляющая идея посетила его голову, а следом пришло отрицание, ведь это был не тот путь, которым он хотел следовать. Ноа не хотел прибегать к жестокости, не хотел допустить, чтобы хоть что-то сказало Рейну о схожести с отцом.

Всё было решено, как только похититель остановился перед ним, ставя себя в опасное положение. Ноа не смог назвать это опрометчивостью, потому что видел, что состояние Рейна близко к срыву. В нем не читалось ни капли гнева. Пальцы Ноа тут же отдали острой болью, но он не остановился, доставая из кармана лезвия. Рейн не замечал его, и хоть заложник надеялся, руководствуясь иррациональной частью разума, что его вот-вот остановят, у него все-таки получилось взять в руки орудие.

— Рейн.

Собственный голос показался ему чужим. Терпение сдавало позиции вслед за уверенностью. Сколько нужно звать человека по имени, чтобы привлечь его чертово внимание?

Ноа пожалел обо всем, что затеял, в ту же секунду, когда Рейн повернулся. Вдох оборвался на полпути. Визер смотрел на осунувшееся лицо, и видел, как отблескивают красным слезы на темных ресницах. От впечатления вытянутые руки начали дрожать. Перед Ноа словно сменили пленку, и теперь человек, стоящий напротив, был не обесцвеченным, а сотканным из красок, настоящим, живым, дышащим, мыслящим, обладающим сознанием и правом на существование. Какое бы зло он ни причинил заложнику в этот день, разве это дает право причинить зло в ответ?

Заложник смотрел на своего похитителя, пораженный и застигнутый врасплох, и не понимал, почему тот, в отличие от него, ни капли не удивился. Разве Рейн не должен быть напуган? Разве он не испытывает злость?

В глазах Рейна промелькнула насмешка. Он поднял подбородок выше, подставляя обнаженную шею, и Ноа вспомнил, как сам протягивал ему свои запястья, отдавая жизнь во власть своего врага. Эти итерации между ними позволили Ноа проследить связь.

— Сделай это, — прошептал Рейн. — Докажи, что я в тебе не ошибался.

Это обожгло Ноа, как огнем, вынуждая стиснуть зубы от обиды. А в чем Рейн не прав? Разве не тоже самое он сам думал пару минут назад?

Набравшись смелости, Визер назвал условия:

— Отдай мне ключи от наручников.

— Я не стану помогать своему убийце, — ответил похититель.

— В этом наше отличие. Я помог тебе. Я хочу помочь тебе даже сейчас, — сказал Ноа, и его голос окреп. — Я не хочу убивать тебя. Я не буду убивать тебя.

— Я не позволю тебе уйти, Визер, — произнес Рейн.

— Я сделаю надрез, — словно не слыша его, продолжил парень. — Ты крепко зажмешь его полотенцем. Я поднимусь наверх и вызову скорую. Вызову полицию. И после я уйду.

Рейн перевел взгляд с лица заложника на его руки.

— Если постараешься, скорая успеет помочь тебе. Зажимай достаточно сильно, — добавил Ноа, ему план казался единственным выходом из ситуации. — После тебя арестуют, как и моего отца. Вас будут судить в соответствии с законом.

Повисло молчание, и только тогда Визер услышал, как тихо в этом месте. Могильная тишина, как в склепе, да и разве они не находятся на своеобразном кладбище?

Рейн не выражал ни намека на озадаченность или страх. Это заставило Ноа нервничать, и не напрасно.

— Нет, — прозвучал короткий ответ.

— Что нет? — поразился Ноа.

— Я говорю нет, Визер.

— Я не понимаю.

— Если ты порежешь мне глотку, я не стану себя спасать, — сказал Рейн.

Надежды рухнули в очередной раз, но для Ноа это ощущалось, как в первый. Он смотрел на похитителя и недоумевал, не находя объяснений, растерянный, словно его забросили на перекресток, где нет указателей, нет ориентиров, нет протоптанных дорожек. Парень смотрел на Рейна и принимал факт, что тот говорит правду, но эта правда никак не вписывалась в его логическую цепочку.

Ноа не знал, что делать дальше, потому что в любом из возможных исходов кто-то из них умрет. Страх вернулся, сворачивая внутренности в узел; взгляд качнулся наверх, бегло касаясь фотографий, с которых на него смотрели невидящим взглядом десятков стеклянных глаз. Он не понимал, как можно было идти на такое, как можно было желать стать частью этого, как можно было встретить смерть так легко, как старого друга?

— Почему? — обронил Ноа на выдохе.

Он остановился взглядом на фотографии сверху, и тогда все понял. Как волна, осознание обрушилось на него, заставая врасплох. Рейн заново переживал утрату. Все его чувства и эмоции отражались в мерцающих в полумраке глазах, заставляя Ноа погрузиться в чью-то жизнь по-настоящему, а не только тропой напечатанных букв. Это была экранизация чужой драмы, которой он проникся вопреки ожиданиям и своим желаниям. Ноа отбросило туда ударной волной, и теперь он барахтался в пучине страданий другого.

Эти чувства, а их было так много, все были новы для Ноа. Он как неопытный ребенок готов был закричать и расплакаться, лишь бы это прекратилось, но сдерживался, как и всегда, потому что так его научили, потому что так было правильно. Всё, чего Визер хотел теперь, это прекратить бессмысленное насилие, когда в этом месте и так слишком много пострадавших. Ему хотелось сложить оружие и найти утешение, как и дать утешение человеку, находящемуся перед ним. Разве нет иного пути, чтобы зашить его раны? Разве его кровь или кровь Рейна перекроет следы чужой смерти? Разве новый труп исправит исход?

Ноа остановил взгляд на глазах похитителя, в которых читалась скорбь, ведь заложник уже мог назвать по имени это чувство. Он уже узнал ответ на свой вопрос.

— Потому что я устал, Визер. Я очень устал, — ответил Рейн, опуская ладонь на запястья парня.

Ноа не знал, что произойдет в следующую секунду: отведет ли Рейн лезвия в сторону или вонзит себе в шею, и поэтому отдернул руки назад. Визер отступил и ударился спиной в стеллаж.

— Не подходи! — сказал он. — Иначе я тебя порежу. Не убью, но ослепить могу, — добавил он, не слишком веря в собственные угрозы. Хватило бы у него смелости навредить Рейну? На этот вопрос Ноа тоже знал ответ.

Похититель прошел мимо, не обращая на него внимания, и направился к полкам по другую сторону от стола. Рейн остановился, опустив ладонь на ручку металлического ящика.

— Как думаешь, она покончила с собой или это он убил её? — спросил он, но Ноа не обманулся его спокойным тоном.

Визер посмотрел на похитителя, замершего в ожидании ответа. Рука Рейна так и лежала на ручке ящика, не двигаясь с места.

— Это сделал он, — сказал Ноа.

Он смотрел, не отрывая взгляда, но куда больше о происходящем говорили звуки, которые как жуткая мелодия наполняли комнату, превращая каждое действие в кадр киноленты. Скрипящий звук, шорох выдвигаемых ящиков, шелест рассыпающихся по столу листов. Рейн был героем кровавой жестокой истории, как и был её читателем, но у него не было возможности перевернуть на последнюю страницу, чтобы узнать концовку, да он и не стал был. Не стал бы, потому что важна последовательность, важна линейность и наращенный смысл. Каждый кадр прояснял суть, каждая деталь была важна.

Ноа слышал, как стучат ящики об пол, как гудит сверху вытяжка, перебивая гудение ламп. Он смотрел, как рядами выстраиваются пачки фотографий на ровной поверхности, отмечая, что они располагаются в идеальной симметрии, упорядочивая его внутренний хаос. Он слышал звук отрывающихся друг от друга снимков в пальцах Рейна, который действовал с почти маниакальной методичностью.

— Почему ты так думаешь? — спросил похититель, заметив движение рядом, но по-прежнему сохраняя будничность интонации. Он достал телефон из кармана, включил фонарик и поставил на стол, оперев на край стеллажа, чтобы рассмотреть детали на снимках под нормальным светом.

Ноа продолжал наблюдать с опущенной головой, и ряды длинных темных ресниц коснулись бровей.

— Потому что он был там.

— Это ничего не доказывает, — возразил Рейн.

Лицо похитителя периодически попадало в поле зрения Визера, оттененное ядовитым свечением ламп и подсвеченное снизу ярким светом от телефона. Это лицо было покрыто маской серьезности, сам же Рейн был сосредоточен, и парень убедился, что момент открытости упущен. Ещё пару минут назад Ноа мог бы достучаться до него, не будь он таким трусливым. В тот момент, когда сердце Рейна кровоточило, надо было помочь ему зажать раны, а не грозить смертью. Ошибка Ноа была в том, что он вовремя не уловил ту грань, где чистые эмоции превалируют над жаждой мести, где человеческие чувства способны исправить даже самую жуткую ошибку. Если бы Ноа заговорил с ним тогда, если бы попытался оказать помощь, всё могло сложиться иначе. Но шанс упущен, и теперь ему придется вместе с Рейном проходить через долину смерти, через чужое кладбище, трофейный зал. В этом месте обитали бы призраки, существуй они в этом мире.

Парень сделал осторожный шаг к столу. Его взгляд приковался к жутким картинам, а руки опустились, все ещё сжимая лезвие. Мышцы отозвались ноющей болью от наручников, затекшие запястья раскраснелись от натертости.

— Ладно, — согласился Ноа, мысленно приказывая себе быть собранным. Его внимание рассеивалось, то обращаясь к разложенным на столе фотографиям, то к зажатым между пальцами лезвиям, казавшимся теперь бесполезной опасной игрушкой.

— Ты прав, — сказал заложник. — Но он склонял её к этому. Призывы, что он написал, напрямую доказывают вину.

Руки Рейна замерли с зажатыми в них снимками, он поднял на Визера долгий, изучающий взгляд. Желание сказать что-то важное читалось на лице похитителя, напряжение сковывало ему челюсть. Его раздирал внутренний конфликт, и, хоть решение уже было принято, озвучить его оказалось непросто.

Рейн опустил ладони на стол, упираясь кончиками пальцев в разложенные фотографии.

— Она не читала эти сообщения.

— Но...

— Она не видела его призывов к самоубийству. Ни одного из тех слов, что он написал в конце, — признался Рейн.

Ноа ждал пояснений. Тревога забилась в груди, сея страх перед очередной неизвестностью.

— Ее телефон так и не нашли. И в то утро я оставил ноутбук на работе. Полиция не знала, что искать и где искать. А я был настолько разбит, что не мог думать ни о чем, кроме того, что увидел в ванной, — сказал похититель. Мышцы на его руках обрели очертания, стол скрипнул от оказываемого давления.

— Когда я пришел на работу за вещами, я вспомнил, как часто Джейн переписывалась с кем-то. Я искал ответы, искал объяснений, я думал, что в её сообщениях найду правду, и не ошибся. После кропотливого восстановления данных первое, что я увидел, были непрочитанные сообщения твоего отца, — сказал Рейн. — Джейн вошла в аккаунт с ноутбука, когда разбила телефон, хоть твой отец приказывал пользоваться для переписки только мобильным.

Он остановился. Под молчание Ноа и тихий шум вентилятора, Рейн предпринял попытку взять эмоции под контроль, но маска безразличия треснула, стоило ему продолжить.

— Я читал их переписку всю ночь, после целый день, после ещё ночь. Я перечитывал каждое сообщение десятки раз, пока не начал валиться от усталости, пока не потерял силы просто подняться с кровати, — говорил он. — Я мучился вопросами, как мог это упустить, почему она не пришла ко мне, как мне жить с этим дальше, что мне делать, должен ли я пойти в полицию, кому я могу об этом рассказать. Я думал день за днем, пока во мне не разожглась жажда мести достаточно, чтобы хватило сил выйти из дома, достаточно, чтобы составить план действий, достаточно, чтобы решиться на убийство.

— Ты был уверен, что виноват, — подытожил Визер, — что она сделала этот выбор, а ты был плохим братом. А теперь ты снова теряешь почву под ногами, потому что появилась вероятность, что это не было самоубийство. Что твоя сестра была убита чужими руками, — произнес Ноа, ослепленный неожиданным осознанием.

Рейн тут же опустил взгляд в попытке скрыть реакцию, но заложник успел понять, что попал в цель.

— Появилась вероятность, что ты непричастен, что ты — не плохой брат, — настаивал Ноа.

— Прекрати это.

— Ты не такой ответ хотел от меня услышать, — заметил Визер. — Ты искал оправданий злу, которое вершишь. Тебе нужно было, чтобы я, твой враг, обвинил тебя, назвав плохим человеком. Но я опять не даю тебе поблажки, как ты не даешь её мне.

— Прекрати.

Ноа его не слушал, он сделал очередной шаг вперед. Ему не хватало воздуха от волнения, но он продолжать бросать слово за словом, схватившись за спасительную нить.

— Я был не прав. Я обвинил тебя сгоряча, за что прошу прощения. Ты был хорошим братом, Рейн. Ты сделал всё, что мог. Ты не виновен в смерти своей сестры.

— Прекрати! — крикнул Рейн, вскинув подбородок и пронзая заложника испепеляющим взглядом.

— Ты — не зло в этом доме. Ты не должен меня убивать, — продолжил Ноа. — Ты бы уже сделал это, если бы был плохим человеком. Ты не хочешь меня убивать.

— Уже слишком поздно, — ответил Рейн. В его глазах появилась потерянность.

— Ещё нет, Рейн. Ты можешь уйти. Ты можешь просто уйти. Прямо сейчас. И всё закончится, — пообещал парень, делая ещё один шаг вперед, чтобы сократить между ними расстояние.

Теперь их разделял только узкий длинный металлический стол, на который Ноа боялся смотреть, чтобы не встретиться лицом к лицу со взглядом мертвых.

Рейн покачал головой.

— Я не сяду в тюрьму.

— Я не скажу полиции о тебе, — обещал Ноа.

Рейн отошел к стеллажам и прижался к ним спиной, зарывая пальцы в волосы. Его голова оказалась опущенной, скрывая от заложника эмоции, отразившиеся на его лице.

— Ну конечно, — бросил он.

— Я не сделаю этого. Клянусь тебе. Я сохраню твою жизнь.

Они оба замолчали, и грузная, вязкая тишина наполнила комнату, обволакивая их. Здесь катастрофически не хватало воздуха, здесь нельзя было находиться, потому что это место не предназначалось для живых.

— Наверное, на твоем месте я говорил бы тоже самое, — прервал молчание Рейн, оставаясь неподвижным силуэтом, облаченным в красный свет.

Ноа стиснул зубы от негодования. Впервые за весь этот день он был искренен в своих обещаниях и намеревался поступить так, как клялся, но именно сейчас ему не верят. Какая злая ирония.

— А что бы ты сделал на моем месте, Визер? — спросил похититель, и их зрительный контакт восстановился.

Ноа облизал пересохшие губы, подбирая правильный ответ, ведь в этот час, что они находились здесь, от каждого слова зависела его жизнь. Ему буквально слышался звук отсчета, как щелкает стрелка на часах с каждой потерянной секундой, торопя дать ответ, торопя выжать из момента всё возможное, что сможет ему помочь. Он одернул себя, заметив, что сутулится, и распрямил плечи. Холод коснулся поясницы, проникнув под край футболки.

— Я бы не пришел в этот дом, — сказал Визер, на что Рейн кивнул.

— А что тогда? — спросил он. — Продолжил бы жить дальше? Запасся горстями таблеток на случай, если будет необходимость уйти от реальности на вечер-другой? Заперся бы у себя в комнате на месяцы, лишь бы ни одно живое существо к тебе не приблизилось и не причиняло страданий? — Рейн обхватил широкими ладонями предплечья, и хоть всеми силами пытался изобразить насмешку, его голос трещал.

Ноа даже не подумал, что должен чувствовать себя задетым. Он не знал, как правильно выражать сочувствие, как и не догадывался, что способен делать это молча, одними глазами. Поэтому, когда Рейн отвернулся, чтобы продолжить вытаскивать снимки, парень удивился, уставившись в напряженную спину похитителя. И на этом все? Рейн не продолжит свои вечные попытки унизить его?

— Я бы хотя бы попытался, — произнес Визер, и руки Рейна прекратили движение.

— И многого ты добился за сегодня своими попытками? — Он посмотрел время на телефоне. — У нас всего пара часов, поэтому будь добр, не отвлекай меня.

— Рейн, про полицию я серьезно.

— Мне заклеить тебе рот, чтобы научить молчать? — огрызнулся Рейн.

Ноа сделал шаг назад и рухнул на стул, смирившись со своим поражением. Усталость накатила на него разом, в миг отняв силы держаться на ногах. Он привалился к спинке стула, позволяя голове упасть на плечо.

Заложник гадал, когда похититель захочет остановиться, ведь ящиков было больше, чем фотографий на петле, и его единственной надеждой стало, что Рейн ищет только свою сестру. Но Ноа постигло разочарование, потому что тот принялся рассматривать каждую стопку подряд, может, чтобы нанести себе больший урон или чтобы подпитаться жаждой отмщения. Словно чувствуя вину перед этими жертвами, Рейн всматривался в снимки, поднимая к свету и возвращая на место.

— Зачем ты смотришь это? — не выдержал Ноа. — Это своего рода эпимитья?

Рейн продолжил перебирать снимки, уже как несколько минут назад отставив отдельно целую стопку, которую даже не раскрывал. Ноа догадался, что на них Джейн.

— Я кое-что ищу, — наконец ответил Рейн.

— Что?

— То, что изменит твой ответ.

Вновь молчание под шорох снимков. Ноа не смотрел под ноги, боясь зацепиться взглядом за страшную картину, но и не мог смотреть наверх, где висело больше десятка изображений трупов. Он закрыл глаза, пытаясь дать определение красному цвету, проникающими сквозь веки. Ему не нравится это свечение, ему не нравится холод, идущий от него, ему не нравится мрак, что он создает вокруг себя. Красный цвет красив и поэтичен, но он жесток и холоден.

Парень вздрогнул от прикосновения, когда что-то упало на его колени. Он распахнул глаза, подбирая здоровыми пальцами фотографии, которые швырнул ему Рейн, и уставился на него вопрошающим взглядом.

— Так что бы ты сделал на моем месте, Визер? — повторил свой вопрос похититель, кивая на снимки и складывая руки на груди.

Он сел на край стола напротив, готовый ждать. Ноа заметил, что фотографии Джейн так и остались нетронутыми.

Визер опустил голову, фокусируя внимание на очертаниях обстановки, силуэтах и лицах, которые ему было приказано изучить. Он не мог понять, в чем дело, пока грубая сила осознание не сдвинула в нём что-то неприкосновенное. Его сердце разбилось, так, как об этом писали в книгах, как пелось у любимых исполнителей, как изображали в фильмах, только это оказалось в сотню раз больнее.

Он смотрел на девочку, что улыбалась ему с фотографии, и дрогнуло там, внутри, в механизме его разума что-то сломалось, и слезы застлали глаза. При красном освещении ее волосы не имели цвета, но он и без этого помнил те самые фиолетовые пряди.

Ноа понял, что количество снимков будет таким же, как у каждой из жертв. Он осознал, что должен преодолеть весь этот путь, перешагнуть через каждую ступень, и вот Ноа посмотрел на первую фотографию, спустя года узнавая ту самую улыбку, что в самой худшей ситуации могла заставить его улыбаться в ответ. Здесь девочка была веселой, какой он её запомнил, с выразительными и ассиметричными ямочками на щеках, с поднятыми ветром волосами над обнаженным плечом. Он обратил внимание на окружение и узнал место, ведь это было их место. Возможно, отец снял её, когда Ноа был там с ней, и от осознания внутренности стянулись в узел.

Он перелистнул снимок, надеясь унять это чувство, но оно усилилось, ведь на следующем она сидела за столом в кафетерии и держала в руках книгу, вглядываясь в страницы, и он знал, что это за книга, он знал, что на этих страницах, потому что сам подарил её ей. Отец знал это? Знал ли он это, когда снимал её, когда выбирал её?

Ноа взял следующий снимок. Она сидела в своей комнате, в нижнем белье, надетом на детское, только начавшее формироваться тело, и даже не подозревала, что через распахнутое окно второго этажа за ней наблюдает педофил. Ноа прикрыл веки, охваченный стыдом и страхом, и перевернул следующую фотографию, так и не раскрывая глаз. Он хотел отбросить эти снимки прочь, прекратить пытку, услышать от похитителя спасительное «хватит», но Рейн молчал, и Ноа молчал, потому что они оба проходили через те же испытания с разницей лишь во времени.

Визер открыл глаза, думая, что справился со слезами, но они спустя пару секунд спустились по бледным щекам, заползая под ворот футболки и холодя кожу на ключицах. Здесь девочка смотрела не в камеру, а на своего мучителя, что находился за кадром. Ее одежда была порвана, а сама жертва в жесте защиты протягивала раскрытую ладонь, забившись в угол комнаты.

Ноа перелистнул, и его ждало ещё четыре снимка, казалось бы, так мало, но он к каждому из их приступал с огромным усилием. Он смотрел на девочку, раздетую на белых простынях, окровавленную, избитую, испуганную, ещё живую, и его слезы падали на её бледное лицо, обращенное к нему со снимков. Крови и побоев становилось больше через все три следующих этапа, и простыни становились все грязнее и более смятыми, пока на последней фотографии не оказались идеально разглаженными. Движения на снимке застыли, ведь всё живое оттуда ушло. Он смотрел на девочку, у которой толстой полосой смерть пролегла на шее, на девочку, у которой отняли жизнь, и глаза её оставались открыты, и сам он не мог закрыть глаза, глядя на ужасающие кадры.

Пальцы не слушались, руки начали дрожать, и его попытка вытереть ими лицо не имела успеха. Ноа прикрыл ладонями глаза, будто пытаясь вдавить их в голову, и закусил губы, чтобы не издать ни звука, хоть это удалось ему ненадолго. Рейн молчал, но парень чувствовал, как он наблюдает за ним, как отмечает каждое его движение, запоминает слово, вздох, интонацию, но Визеру было уже плевать. Он словно стал мягким, как глина, в руках другого человека. Вот только этот человек не пытался слепить из него что-нибудь.

— Абсолютное зло, оно существует, — сквозь слезы выдавил Ноа.

Все его тело словно придавило чем-то тяжелым, и Визер не смог сделать вдох. Попытка за попыткой, но он продолжал задыхаться. Перед глазами замелькали вспышки света, похожие на искры, но Ноа удержался в сознании. Он разрыдался, не осознавая, что плачет вслух, горько и громко, как ребенок. Фотографии упали и рассеялись у его ног. Фотографии мертвой девочки. Фотографии жертвы маньяка. Фотографии жертвы отца.

Его отец — убийца. Человек, которого Ноа любил, оказался злом. Человек, которого он любил, предал его. Визер опустился со стула на колени, не зная, куда деть свое тело. Он хотел забиться в угол, в темноту, и остаться в нем, как в наказание. Он хотел перестать чувствовать это тело, он хотел, чтобы на нем не осталось живого места. В собственной коже он казался чужим. Он обхватил лицо ладонями, впиваясь ногтями в кожу, и разодрал бы ее, если бы не чужое прикосновение.

Рейн присел справа от него, прижавшись плечом к его плечу. Он оттянул руки Ноа от головы, и неповрежденные пальцы этих рук вцепились в предплечье похитителя. Визер прижался лбом к подставленному плечу и схватился за Рейна, как за единственную опору. Ноа трясло, он не мог перестать рыдать. Рейн опустил ладонь на его голову, пытаясь утешить. Как когда-то утешал Джейн.