Глава 19-20

Он потянулся за сигаретами, но в смятой пачке оказалось пусто, и Рейн откинулся головой к стене. Он сидел в окружении пепла и окурков, хрипя уставшими лёгкими. Горечь осела на корне языка привкусом смол, а в желудке жгло от голода и раздраженной неконтролируемым курением слизистой. Ладонь потянулась к лицу, растирая веки; ему захотелось никогда больше их не открывать, забыться долгим сном, утонуть в темноте, навсегда исчезнув из этого дома. Он не нашел здесь то, что искал, зато прошел через испытания, к которым не был готов, а их предстояло так много впереди, что от одной мысли усталость накатывала на воспалённое сознание. Что он делает здесь? Ради чего пришел? Что ему делать дальше?

В хриплом голосе паренька он слышал искреннее недоумение, будто Ноа не мог понять, как упустил очевидное, как мог принимать это за данность и верить в правильность происходящего. Рейн наблюдал за ним во время рассказа, и не заметил, как перестал видеть перед собой ненавистного ублюдка, которому хотел сломать каждый палец, которому хотел затолкать таблетки в глотку или заставить перерезать вены. Перед Рейном словно прояснился туман, навелась резкость на картинке, стирая лишний шум, и в какой-то момент похититель смотрел не на врага, а на жертву, но не собственную. Он смотрел на ещё одну жертву монстра, и эта жертва тоже не знала, что не виновата. Она даже не подозревала, что за зло с ней сотворили.

Рейн замечал меняющуюся мимику Визера, как дёргаются уголки губ, как хмурится лоб, как на несколько секунд закрываются глубоко посаженные глаза под темными бровями, когда парень переходил от одного воспоминания к другому. Рейн замечал, как в начале рассказа проясняется лицо Ноа, и как с упоминанием отца оно становится бесстрастным, натягивает маску, и все его худощавое тело напрягается, а голос становится тише. Он будто провинился и ждёт наказания, но имеет права выражать эмоций.

Ожидания похитителя оказались ложными. Мысли варились в голове, как в котле, смешивая накопленную ненависть с новыми чувствами, неуместными и выбивающимися из колеи. Этот поезд несётся, съехав с рельс, и его безбожно трясет в нем, не давая ухватиться и удержать равновесие. Он падает снова и снова, поднимается, но с каждым разом это дается всё сложнее, и приложенные усилия кажутся слишком большой ценой за неоправданный результат.

Что за человек сидит перед ним? Какую роль он играет в этой истории? На что он способен и чего стоит его жизнь? Рейн задавался вопросами, хоть знал, что их нужно опасаться, как огня, но разжигающее любопытство прошлое заложника не отпускало его внимание. Он слушал каждое слово и с последующей пройденной минутой все меньше сомневался в правдивости истории, совершая при этом роковую ошибку: Рейн начинал видеть в Ноа человека. Больного, запуганного, покалеченного и одинокого.

Рейну не требовалось задавать вопросы и вообще что-либо говорить, он был слушателем, возможно, первым, кого посвящали в болезненное прошлое, и рвение, с которым Ноа говорил, только подтверждало эту догадку. Насколько одиноким нужно быть, чтобы довериться собственному убийце, подумал Рейн, и споткнулся об эту мысль. Разве его сестра не была такой же одинокой, раз поверила незнакомцу, давшему ей каплю ложного тепла?

Это сравнение разожгло в нем прежнюю злость, заставляя прямо высказать Визеру горькую правду. Был ли это акт жестокости или милосердия, Рейн не знал, но он был единственным и последним человеком, который успел бы раскрыть Ноа глаза.

Несоответствие нового образа Визера с беспощадными действиями, которые похитителю пришлось делать с ним и придется в будущем, заставляло Рейна нервничать. Он терял контроль над идеями, что были его твердой основой для убийства, и теперь становилось гораздо сложнее придумывать себе оправдания. Его мало волновало собственное будущее, но вопросы морали, затронутые во время бесед с Ноа, толпились вокруг него, как жуткие призраки. Ведь он пришел сюда во имя справедливости, но где же справедливость в убийстве невиновного?

Если у него было тяжёлое детство, это не значит, что он хороший человек, внушал себе Рейн. Это всегда выбор, но выбора Ноа он не знал. Убил бы его Визер, будь у него такая возможность? Стал бы он покрывать отца? А может он всегда знал правду и сейчас мастерски играет подходящую роль?

Рейн отвел взгляд в сторону, чтобы не обмануться беззащитным видом заложника. Похититель слышал, как тот звенит наручниками, и хоть соблазн пронаблюдать за ним был велик, Рейн сдержался. Для начала он должен прийти к четкому убеждению, что план нужно выполнить без изменений и что ничего из услышанного не меняет его взгляды на дальнейшую судьбу заложника. Возможно, через пару лет Ноа станет таким же, как его отец, а может куда хуже, учитывая его ум. Возможно, воспитание отразится на нем самым худшим образом, а неприязнь к женскому полу перерастет в ненависть. Но даже если выбор будет сделан в лучшую сторону, разве у него, Рейна, он есть? Если не убить Ноа Визера, ему конец. Теперь либо жертва, либо преступник.

Рейн открыл глаза и поднялся с пола. Он словил на себе обеспокоенный взгляд заложника, но Ноа не сказал ни слова. Он продолжил сидеть с потухшим видом, словно только что в его мировосприятии что-то сдвинулось, нарушая прежние устои. Похититель стоял в ожидании, не нарушая нависшую тишину, и хоть его охватило странное, противоестественное ситуации желание протянуть врагу руку, Рейн сдержался и сцепил ладони за спиной, чтобы предупредить себя от опрометчивого поступка.

Ноа опустил взгляд в пол, не замечая ничего вокруг, и чтобы привлечь его рассеянное внимание, Рейну необходимо было что-то сделать. Больше всего ему хотелось, чтобы парень просто следовал за ним и выполнял, что требуется без лишних слов, но перед ним сидел разбитый человек, утративший за один день всё, что было ему ценно, и как Рейн мог требовать от него подобного. Желать от заложника помощи в совершении преступления стало казаться безумной идеей, и преступник опустил пальцы на ручку двери.

— Нам пора, — произнес он, откашливаясь, чтобы избавиться от осиплости в голосе. — Может твоя мать знает, где он.

— Не трогай её, — ответил Визер, упираясь в пол внутренней стороной ладоней, чтобы подняться. Он поморщился от боли, отдающей в теле, но быстро справился, становясь перед Рейном. — Она здесь ни при чем.

— Интересно, — ответил тот. — Ты защищаешь её, а ещё утром назвал глупой.

Мускулы дрогнули на лице паренька, выдавая задетые чувства. Его ноги пошатнулись, и Рейну пришлось подхватить заложника.

— Я и не планировал вмешивать её, — сказал Рейн, втаскивая Ноа в комнату и избегая его взгляда.

Они вошли, погружаясь в царство темноты, хаоса и дребезжащей в колонках музыки, и Рейн узнал знакомую мелодию, что-то из Placebo, навевающее меланхолию. Он убедился, что Ноа держится на ногах и отпустил его.

Рейн взял телефон в руки, дисплей вспыхнул ярким светом, а спустя несколько секунд осознание обожгло его, но не гневом, как ожидалось, а чувством предательства, ведь его бессовестно обманули, воспользовавшись доверием. Когда он поднял на Визера вопрошающий взгляд, Ноа уже был готов. Он стоял, сгорбив плечи и отвернув поврежденную сторону лица в бок, готовый принять удар на другую.

Рейн застыл, не зная, что должен делать, потому что он понимал мотивацию заложника, он восхищался его находчивостью, и попросту не мог поднять руку, хоть должен был. Похититель стоял, раздираемый противоречиями, и его грудная клетка беспокойно поднималась, пока пальцы сдавливали проклятый телефон.

Девять пропущенных. Это давало поводы для беспокойства, потому что отец Ноа мог быть уже в пути, либо мог вызвать полицию, а что хуже всего, мог приехать сюда не один. Рейн пытался отстранить от себя тревожные мысли и найти выход из ситуации, но единственное, на что его хватило, это протянуть телефон заложнику.

— Ты должен под любым предлогом заставить его приехать.

Ноа взял телефон здоровой рукой. От страха его тело потряхивало, и Рейна этот факт успокоил, ведь ему было необходимо оставаться для заложника угрозой.

— Что ты скажешь? — спросил он, не выдержав тяготящего молчания.

— Правду, — ответил Ноа, пронзая его взглядом проигравшего, но не сдавшегося человека. — Я скажу, что плохо себя чувствую и попрошу помочь.

Он нажал кнопку вызова. Послышались гудки, и Рейн протянул руку, касаясь экрана и включая громкую связь. Гудок звучал в голове, как набат, как щекот метронома — щелк, щелк, щелк, — отсчитывая время слишком громко. Выбор сделан, обратной дороги нет, потому что последний возможный поворот он уже пропустил.

На звонок ответили.

«Почему ты не брал трубку, когда я звонил?» — прозвучало на другом конце провода, и сердце похитителя бешено заколотилось. Его обдало волной отвращения и ненависти, доводящей до тошноты. Рейн сглотнул подступившую кислоту.

— Я плохо себя чувствую, ты можешь приехать? — сказал Ноа.

Рейн заметил, что его глаза закрыты.

«Тебя и на день одного оставить нельзя,» — сказал отец, его голос казался сонным.

— У меня снова приступ, — сказал Ноа.

«Что на этот раз?»

— Паническая атака.

В ответ послышался грозный голос:

«Ты разочаровываешь меня, Ноа, я очень тобой недоволен.»

В очередной раз Рейн испытал сочувствие по отношению к заложнику, потому что ему тоже было тяжело слышать голос из динамика, принадлежащий человеку, которого он ненавидел всем сердцем. Эмоции захлестывали их обоих, хоть с разных сторон, но этого было достаточно, чтобы Рейн сделал шаг навстречу. Ладонь похитителя опустилась на плечо Ноа, большим пальцем касаясь ключицы, но это не был жест запугивания — это был жест ободрения. Визер распахнул глаза, уставившись на человека, стоящего перед ним.

Рейн посмотрел на заложника без осуждения, без злости, без угрозы, и одними губами произнес: «Всё в порядке». Ладонь сжалась, даря мнимое успокоение и поддержку, которой Ноа прежде не знал, но в которой так нуждался. Рейн не отнимал руку, до конца играя роль демона на плече заложника, что толкает его на необратимость, на жестокость, на пособничество преступлению.

— Мне очень нужна твоя помощь, — сказал Ноа, продолжая смотреть похитителю в глаза.

«Может попросить психотерапевта приехать к тебе?»

— Нет, только не его, — выпалил парень, когда ладонь Рейна сильнее сдавила его плечо. — Мне уже лучше, но мне ты мне очень нужен здесь.

«Ехать минимум три часа.» — Послышалось шуршание одеяла.

— Пожалуйста.

«Ты выполняешь предписания врача? Я проверю запасы лекарств и, если ты меня обманывал, жди серьезный разговор,» — сказал отец, и Ноа попытался сглотнуть ком в горле. — «Я выезжаю.»

Звонок оборвался. Экран погас.

Их лица освещал лишь слабый свет, тянущийся под углом из коридора. Визер с побледневшим лицом смотрел на Рейна, готовый умолять не делать того, о чем тот думает, но они оба понимали, что очередные уговоры напрасны.

Это был долгий многозначительный взгляд, как безмолвный диалог, в котором они продолжали вести борьбу, и проигравшим на этот раз был Ноа.

— Теперь ты меня убьешь?

— Да.

***

Рейн собрал с пола упаковки с лекарствами и, подтянув валяющийся на полу стакан, принялся ссыпать туда таблетки. Ноа перестал чувствовать собственные руки. Телефон упал на пол, выскальзывая из онемевших пальцев. Он смотрел на происходящее, но его взгляд потерял фокус. Заложник не верил, что это реально. Он не верил, что все это настоящее, что Рейн настоящий, что сам он, Ноа, скоро тоже перестанет существовать.

Похититель поднял телефон и убрал в карман джинсов. Он толкнул Визера к выходу, заставляя отяжелевшими ногами ступать через свою разрушенную жизнь, и это было похоже на сопровождение конвоя, когда подталкиваемый в спину осужденный едва находит силы сделать шаг, а его надзиратель не терпит любого уклонения в сторону.

— Куда мы идем?

— Рюкзак остался в подвале.

Долгий спуск по лестнице, после ещё один. Ноа опустил ладонь поверх кармана, нащупывая под тканью лезвия. Его последний шанс, его единственный способ выжить. Он не хотел убивать, но и не должен был умирать. Выбор не имел хорошего конца. Как он будет жить дальше, после того, как убьет человека? Как ему найти решимость сделать это таким чудовищным способом?

Приказав Ноа стать у стены, чтобы видеть его перед собой, Рейн принялся рыться в рюкзаке. Его голова опустилась, и в тот самый момент что-то тяжелое ударило его по плечу, сваливая на пол. Рейн увидел над собой стеллаж, а за ним заложника, который рванул к выходу. Похититель, игнорируя боль, подорвался с места и схватил его за щиколотку. Ноа распластался на полу и вскрикнул от неожиданности.

— Сука! — выругался Рейн и оттолкнул от себя стеллаж. Тот с грохотом упал рядом.

Ноа не успел предпринять попытку побега, потому что преступник уже сидел на нем, вдавливая лицом в пол. Ноа снова вскрикнул, на этот раз от боли.

— Клянусь, я бы сломал тебе ногу, как обещал, если бы ты не был так близок к смерти! — крикнул Рейн, но не нашел в себе мотивации ударить заложника.

Рейну все осточертело. Этот мальчишка, этот дом, его отец. Мысли о них вызывали только тошноту и усталость, и Рейн хотел покончить со всем как можно скорее. Он отдышался, все еще удерживая Ноа на полу. Взгляд похитителя блуждал по мрачному помещению без цели, пока не наткнулся на что-то, что завладело его вниманием. Рейн нахмурился, озадаченный находкой.

Он увидел дверь, прикрытую занавеской.

Когда Ноа сдвинул стеллаж, ткань обнажила тайный вход, который никто из них раньше не замечал. Рейн поднялся, потянув за собой заложника, и они оба стали напротив двери. Он сорвал бордовую ткань с петель, отчего в воздух взмыло облако пыли.

Рейн схватился за железную ручку, и дёрнул её, будто надеясь, что замок откроется волшебным образом. Тот оказался заперт.

— Где ключ? — спросил он, обернувшись к Ноа.

— Не знаю.

Рейн сверлил его взглядом, но Визер казался не менее озадаченным.

— Я правда без понятия. Я даже не знал, что здесь есть дверь.

Рейн подошел к столу и вытянул ящик с инструментами. Комнату пронзил скрип металла.

Рейна объяло одержимое желание как можно скорее узнать, что скрывается за дверью. Руки шарили в ящике, пока не вытащили лом, слишком знакомую ему вещь. Рейн посмотрел на тяжёлый металлический предмет, лежащий в руке, и сомкнул пальцы.

Заложник отшатнулся, стоило похитителю приблизиться, и в ярких голубых глазах промелькнул страх. Рейн ухмыльнулся, но прошел мимо Ноа и остановился у двери, чтобы вставить лом в щель между дверью и косяком. Ему пришлось несколько раз проделывать эту манипуляцию, прилагая все свои физические возможности, пока замок не поддался.

Рейн старался сосредоточиться на действиях, но мыслями возвращался к догадкам насчет того, что же скрывается за этой дверью. Какую тайну ему предстоит открыть. Какие испытания ему ещё придется вынести.

Раздался хруст, звенящий звук металлического замка, падающего на пол, а после пространство объяла грузная, тяжелая тишина. Рейн слышал собственное дыхание, показавшееся ему неестественно громким, словно принадлежащим кому-то постороннему. Если бы не полная убежденность в том, что они здесь только вдвоем, он, вероятно, начал бы озираться по сторонам.

Он стоял перед заветным входом, неожиданно для самого себя, не находя смелости воспользоваться им, предчувствуя, что там находится нечто, способное разбить ему сердце вновь. Воображение рисовало страшные картины. Он по-прежнему сжимал лом в ладони, ощущая, как нагрелся металл под его кожей, и цеплялся за это чувство, как за что-то материальное и реальное, способное заземлить его, дать хотя бы ложное представление стабильности.

Посмотреть на заложника казалось чем-то непосильным. Рейну было бы гораздо проще, если бы тот попытался сбежать и переключить его внимание хотя бы на пару спасительных минут, но Ноа больше не предпринимал никаких попыток спасти себя. Парень стоял рядом, поглаживая тонкими пальцами посиневшую опухшую кожу под наручниками, и Рейну стало не по себе от этого жеста. Похититель поджал губы, а лом в его руке качнулся.

— Ничего. Я пойду первым, — неожиданно произнес Ноа.

В подтверждение своих слов он двинулся вперед. Рейн не произнес ни слова в ответ, и Ноа толкнул дверь.

Теплая влажность обдала лицо, оставаясь на коже невидимым осадком чего-то мерзкого, липкого, несмываемого, и Рейну захотелось тут же закрыть эту комнату и навсегда забыть о её существовании, но вместо того, чтобы сдать назад, он переступил порог следом за заложником. Щелкнул выключатель, и под звуки трепыхающегося в лампах электричества пространство окрасилось в алый. Свет зажегся в несколько этапов, обливая их красным цветом и обрисовывая темные силуэты на входе.

Рейн вошел и потянул за собой дверь. Он заметил засов и тут же задвинул его, решив, что с поломанным пальцем Визеру будет сложно открыть его. Преступник обернулся, собираясь с духом, чтобы поднять взгляд. Это настоящее логово монстра? Что такого страшного может быть в этом месте, что нужно прятать так тщательно? Ему вспомнилась детская сказка про Синюю Бороду.

Рейн посмотрел прямо перед собой.

Это была проявочная.

Он сделал шаг вперед, улавливая спиртовой запах растворителей в воздухе, и обошел заложника, ступая по узкому проходу между шкафом и рабочим столом, расположившемся посередине. Он делал осторожные плавные шаги, ровно до момента, пока его локоть не зацепился за что-то. Это, как знак, вынудило его остановиться, похититель повернул голову, хоть до последнего оттягивал этот момент, потому что догадывался, что может увидеть что-то способное ужаснуть его. Он ступил к столу, уронив взгляд на несколько пластиковых контейнеров, наполненных водой.

В них лежали снимки, на которых он смог рассмотреть лишь расплывчатые силуэты, и Рейн заставил себя повернуться к ним и погрузить ладонь в воду. Он достал несколько фотографий и поднял вытянутую руку, поднося ее ближе к лампе. Капли стекли по запястью до изгиба локтя, вызывая дрожь от холодного прикосновения.

Первый снимок — молодая девушка с темными волосами сидит в кафе с блокнотом и ручкой между пальцами . Второй — она в парке с наушниками на голове читает книгу. Третий — она лежит на кровати в комнате и улыбается, глядя на экран телефона. Четвертый — она в нижнем белье перед зеркалом красит глаза. Пятый — она с кровью на губах сидит в углу комнаты, глядя прямо на фотографа. Дальше Рейн не стал смотреть, он раскрыл ладонь, и фотографии упали к его ногам с мокрым хлопком. Только на одной из них девушка знает, что её снимают. Сколько ей было лет? Что он сделал с ней? Жива ли она? Разве он не знал ответы на эти вопросы? Разве он не догадывался, что Джейн — одна составляющая огромной истории?

Рейн думал, что будет в ужасе, в шоке, либо наполнится яростью, но вопреки любым предположениям его пронзило нечто большее — острое чувство утраты, тоски по чему-то незнакомому, но очень важному. Он думал о раненом, искалеченном человеке на снимках — а сколько их ещё в этой комнате — и со скорбью осознавал, что у каждой из этих девушек отняли что-то ценное, необходимое, основополагающее: у кого-то юность, у кого-то детство, но у всех одинаково, беспощадно и необратимо отобрали шанс на нормальное будущее, где прошлое не будет разлагать и заражать отравой до конца их дней. Горечь заполнила его рот, задушила горло, возвращая его в то время, когда каждая потеря ощущалась, как собственная гибель. Рейн признал себя опустошенным, не имея никаких моральных и физических сил бороться с этими чувствами. Он одинок, он один, он тоже лишился возможности на нормальную жизнь, так, стало быть, он тоже жертва?

Комната оказалась небольшой, в десять квадратов от силы, и Рейн ощутил себя незащищенным в таком темном узком периметре. Знакомое ощущение всколыхнуло воспоминания.

Он потянул на себя самодельную ручку, вделанную в дверцу шкафа изнутри, тихо закрывая его, чтобы не выдать свое убежище. Пространство внутри было уже маленьким для него, и ему пришлось подобрать колени к груди, кое-как умещаясь на груде сваленной одежды.

— Я боюсь, — прошептала Джейн, забившаяся в угол напротив него и укутавшаяся в махровый старый плед.

— Ничего, мелкая, они быстро отрубятся, и мы сможем выйти, — заверил её Рейн, стараясь выглядеть позитивным.

— Я боюсь темноты, — сказала девочка, и он вытащил из кармана телефон, включая фонарик. Свет яркими полосами поднялся вверх, и Рейн разместил его между их чередующимися ногами, но источником света вниз, чтобы не выдать их местоположение. Лишь бы хватило батареи позвонить в полицию в случае чего, встревожился Рейн.

— Видишь, уже не страшно, — подмигнул он, слыша из соседней комнаты очередной всплеск ругани и падения чего-то тяжелого.

— Почему они злятся? — снова раздался детский голос спустя несколько минут.

Это вырвало его из размышлений, из воображения другой реальности, другой жизни, их возможного будущего, где родители их любят и не пьют уже вторую неделю. Он встряхнул плечами, сбрасывая наваждение, и вернул бодрый вид, чтобы сгладить для сестры впечатления этой ночи.

— Потому что пьяны. Такое случается, но ни ты, ни я в этом не виноваты, — ответил ей Рейн, но не успел добавить что-то более утешительное, как в комнате послышались шаги. Кто-то шаткой походкой проследовал до кровати, дернул одеяло, задел тумбочку, сбрасывая с неё содержимое. Раздалось шумное тяжелое сопение, отец закашлялся, борясь с приступом тошноты.

Мышцы на лице Рейна напряглись, как и руки. Он машинально готовился дать отпор, хоть изо всех сил надеялся, что до этого не дойдет. Он смотрел на запертую дверцу, вслушиваясь в тихие, едва уловимые звуки за ней, и когда возле его ног пошевелился плед, повернулся к сестре. Она съежилась, видя его настороженное поведение, и Рейну пришлось смягчиться. Он приложил палец к губам, призывая девочку к молчанию, а после улыбнулся, не отнимая палец, чтобы скорчить рожицу, напоминающую Гринча. Джейн чуть улыбнулась, пока шаги в комнате стихали, и в коридоре послышалось, как кого-то рвет.

Он переводил взгляд от одного контейнера к другому, осознавая, что перед его глазами разворачивается трагедия чьей-то загубленной жизни, а он даже не знал имени этой девочки, как и не знал, чем мог бы ей помочь. На стеллажах у стены в идеальном порядке покоились коробки, и Рейн предположил, что там кроются ответы на его вопросы, вот только он не знал, готов ли он к этой правде. Он собирался двинуться к ним, но неожиданный шум остановил его.

Рейн повернул голову, заметив, что заложник двинулся с места. Но вместо того, чтобы обратиться в бегство, Ноа приблизился к столу и смотрел наверх, туда, где длинной гирляндой висел провод с прищепками, а на них — многочисленные снимки, один за одним ровным рядом, и лицо Визера выразило то, чего Рейн ожидал и чего боялся. Он помнил этот взгляд: ужас, застывший в глазах, когда среди чего-то страшного находишь лицо мертвого человека, которого когда-то знал. 

— А мы когда-нибудь поедем в Диснейлэнд? — с надеждой в сияющих глазах спросила Джейн, запрыгивая на диван и рассыпая из открытой пачки попкорн. Рейн попытался пристыдить её осуждающим взглядом, но девочка сделала вид, что ничего не замечает. Она забралась на свое привычное место и бухнулась о мягкую спинку.

— Конечно, поедем, — заверил её Рейн, забывая о том, что должен сердиться. — Как только я соберу нужную сумму и мы свалим из этой помойки.

За стеной послышался протяжный приступ кашля. Рейн потянулся за попкорном, щелкая кнопку повышения громкости на пульте, пока Джейн над чем-то размышляла.

— Я придумала. Когда мне будет четырнадцать, я пойду работать, и мы сможем накопить намного быстрее, — важным тоном заявила она, на что Рейн попытался сдержать смех. Широкая улыбка растянула губы, и он бросил в сестру попкорном, щелкнув средним пальцем по подушечке большого.

— Ну уж нет, моя дорогая, работать ты пойдешь только после школы.

Джейн насупилась.

— Почему это? Тебе можно, а мне нельзя что ли?

— Неужели тебе нечем заняться дома или со своими подругами? — спросил Рейн, прищуривая глаза.

— Мне будет чем заняться в Диснейлэнде, — ответила Джейн.

— И в кого ты такая умная? — со смешком спросил Рейн, протягивая руку и ероша светлые волосы на маленькой голове. — Явно не в меня. Потому что умные не работают в четырнадцать, понятно? И ты не должна.

Он замолчал, останавливая ладонь, и посмотрел на сестру серьезным взглядом.

— Я заработаю и на жизнь, и на поездки, и на попкорн, что ты вечно разбрасываешь по всему дивану. Я нас обеспечу. Ни о чем не волнуйся, хорошо? Просто нужно немного времени. Я смогу позаботиться и о тебе, и о нашей семьей, — произнес он, взвешивая каждое произнесенное слово и глядя в удивленные серые глаза маленькой Джейн. — А теперь давай смотреть фильм, ты сегодня такая болтливая.

Где-то за стенкой периодически раздавался хриплый долгий кашель бабушки, который они научились не замечать, потому что болезнь дошла до этапа безнадежности, и врач четко дал понять, что её смерть — дело пары недель. Рейн знал это, принимая мысль, что совсем скоро им придется справляться только вдвоем, вот только каким бы самоуверенным он ни был, когда следующим утром он нашел холодный отталкивающе липкий труп, что-то внутри него пошло не так. Как очередной загнутый зубец в системе шестеренок, что время от времени будет задевать острыми выступами и ранить, напоминая об очередной утрате.

Они так и не успели попасть в Диснейлэнд.

Когда их взгляды встретились, Ноа выглядел так, будто недавно встретился с призраком. Он поджал губы, качая головой в отрицании, давая Рейну понять, что он не должен этого видеть, хоть понимал, что следующий шаг неизбежен.

— Ничего, — повторил его слова похититель. — Я уже видел это. Первым.

Он сократил расстояние, останавливаясь рядом Визером, и направил взгляд наверх, высоко поднимая подбородок.

Рейн думал, что его сердце будет разбито вновь, но вместо звона он услышал внутри себя тихую, леденящую душу пустоту. От этого холода там все жгло и шипело. Он сжал пальцами грудную клетку, и рана вскрылась, пропитывая ткань алой полосой, что в инфракрасном свете стала казаться черной, но Рейн даже не заметил этого.

Там, на снимках, смотрящих на него с высоты, были фотографии мертвых девушек. Жертв не только насильника, но и убийцы. Они были одного возраста, схожей внешности, лежащие на белоснежных простынях с остекленевшими глазами, глядящими в потолок. Рейн вглядывался в каждую из них, и при переходе к следующей он убеждался, что найдет её здесь. Он искал её здесь, потому что это было неизбежно. Это бы всё объяснило. У каждой из них не просто отняли шанс на нормальную жизнь, у них отняли саму жизнь, и, хоть он предполагал такую возможность, правда подействовала на него с не меньшей силой, чем он ожидал.

Рейн улавливал необъяснимую с первого взгляда связь с этими людьми, и никак не мог понять, почему чувствует перед ними вину. Он смотрел на онемевшие навсегда лица на фотографиях, и всё, чего ему хотелось — молить у них прощения. Говорить о сожалении, что не смог прийти раньше, не смог им помочь, не смог уберечь. Вот он стоит в этой комнате, добравшийся до истины, способный уничтожить того, кто сотворил это с ними, сможет прервать череду трагических событий, устранит источник зла на корню.

Так за что же ему приходится отвечать перед ними? Перед Джейн? Может быть за то, что он ещё жив. Может быть за то, что он должен быть в земле вместо неё. Он смотрел наверх сквозь пелену слёз, туда, где ряды фотографии немо кричали на него в ответ, и падал, падал, всё глубже падал в пропасть воспоминаний.

Джейн кричала. Он понимал, у кого она переняла привычку выражать эмоции таким путем, но отрицал любое сходство с родителями, не желая иметь с ними ничего общего. Он выслушивал обвинения, стараясь быть рассудительным, хоть это давалось с трудом.

— Тебя вечно нет дома! Я тут скоро сдохну от скуки, пока ты развлекаешься, но мне при этом запрещаешь гулять с друзьями. Ты козел, Рейн, ты меня просто достал!

— Я запрещаю гулять по ночам. Тебе даже нет четырнадцати. Плюс твои новые друзья — сомнительная компания, — ровным голосом объяснил он, что вызвало более гневную реакцию. Джейн выругалась, швыряя телефон на пол, и Рейн заметил на экране трещины, напоминающие паутину.

— Ты ничего о них не знаешь! Они меня ценят и любят, в отличие от тебя. Или ты хочешь, чтобы я до конца своих дней гнила дома?

— Ты только что разбила телефон, на который у меня на данный момент нет лишних денег. Придется походить так.

Джейн взвыла от переполняющих эмоций, запуская пальцы в растрепанные волосы.

— Ненавижу тебя! Ненавижу!

Рейн опустил взгляд в пол, отгораживаясь от неприятного удушающего ощущения несправедливости, стянувшего узлом его глотку.

— Джейн, я стараюсь ради нас. И не могу проследить, чтобы ты была в безопасности, поэтому лучше соблюдать прежние правила и по ночам оставаться дома, — сказал он.

— Ты шляешься со своими друзьями ночи напролет! — возразила Джейн, вытирая слезы, которые не могла сдерживать от нарастающей обиды. — А меня все бросают, потому что я не могу проводить с ними время.

— Тебе нужны нормальные друзья, а не такие, что бросают тебя при первой возможности.

— Ты пытаешься быть мне родителем, но я уже не ребенок, Рейн. Ты мне не отец, а всего лишь брат. А они мне нужны, понимаешь? — уже рыдала она, садясь на край кровати и закрывая лицо руками.

— Мне жаль.

— Тебе плевать. Тебе всегда было плевать. А то, что меня травят в школе из-за того, что я толстая, или что издеваются из-за родителей, тебе тоже жаль? — сорванным голосом ответила она, глядя на него сквозь расставленные пальцы. — Без друзей я там просто сдохну.

— Джейн... — начал Рейн, но она его остановила, вскакивая с места и отталкивая его к выходу.

— Я не хочу жить, я просто сдохну когда-нибудь, и ты обо всем этом пожалеешь! Уходи, убирайся из моей комнаты! Убирайся!

Она захлопнула дверь перед его носом, и Рейн услышал тихие рыдания в запертой комнате. Он проглотил собственные слезы, не позволяя слабости взять верх. Запрокинув голову, он смотрел на угол, соединяющий стену и потолок, разглядывая узоры на пожелтевших обоях, и не понимал, что должен делать дальше. Он находился на развилке, где перед ним стоял выбор согласиться с Джейн и дать ей полную волю или придерживаться своей позиции. Кое-где края обоев отклеились, и он подумал, что неплохо было бы это исправить. Когда-нибудь.

Он бросил её ключи перед дверью, и они упали с характерным звоном, разбивая его былую стойкость. Ведь он не знал, как правильно, он не знал иного выхода. Он просто хотел, чтобы она была счастлива.

Рейн выпустил из рук лом, перестав ощущать его вес от эмоций, охвативших тело и разум, и тот с лязгом ударился о плитку. Рядом с ним послышалось шевеление, но он не обращал на это внимания. Он попросту окаменел и не мог сделать вдох. Грубость открывшейся правды шокировала, и Рейн оказался застигнутым врасплох, застыв взглядом на одной из фотографий. Он ожидал увидеть на этом снимке что угодно, но не это, и неожиданная жестокость открывшихся деталей лишила его остатков самообладания. Ему пришлось вцепиться обеими руками в столешницу, чтобы не упасть. Пальцы, обтянутые перчатками, со скрипом прошлись по железной поверхности, прежде чем он осознал, откуда раздается этот режущий слух звук.

— Рейн, — позвал его заложник, но тот его не слышал.

Рейн впивался взглядом в запечатленную картину самоубийства, видя с тем же разрывающим изнутри ощущением потери, что и в первый раз, когда увидел мертвое тело сестры. Белая ванна, полная черного цвета крови в инфракрасном свете, и бледное обескровленное лицо Джейн, застывшее над водой.

— Где он взял эту фотографию? — спрашивал Рейн у самого себя.

Его голос дрогнул, и все слова пришлось проглотить. Рейн глубоко вдохнул, барахтаясь в новых фактах, как в волнах шторма, что захлестывал его с невероятной силой. Что, если она не делала это с собой? Что, если он убил её? Что, если Джейн не хотела умирать?

— Рейн, — повторил Ноа, но тот его даже не замечал.

— Это ведь сделано с его фотоаппарата, верно? — продолжал похититель, глядя на белый силуэт детского тела ванне. — Он был там. Этот чертов урод там был.

Это он, Рейн, должен был быть там. Он должен был остаться в ту ночь и защитить её. Он должен был поговорить с ней и узнать правду. Он должен был быть рядом и спасти её. Он должен был предотвратить это, он должен был сделать всё возможное, чтобы остановить зло. Он должен был умереть в ту ночь, а не она. Он не заслуживает жить, потому что не сдержал обещаний, потому что не смог уберечь собственную сестру. Ведь всё, чего он хотел, это спасти её.

Его руки как плети повисли по обе стороны согнутых колен. Он уронил голову, прижимаясь к ним лбом, и держал глаза закрытыми, чтобы поверить в выдуманную сказку, где, когда он поднимет веки, всё станет как прежде, а случившееся окажется сном. Это был его ночной кошмар, проживаемый наяву, и, если бы была возможность уснуть навечно прямо сейчас, он бы согласился, потому что ничто ещё не пугало его так сильно, как необходимость вернуться в мир, в котором больше нет Джейн.

Рейн сидел, пряча лицо, на котором засохли кровавые разводы; трупный запах стоял повсюду, и как бы глубоко он ни пытался дышать, прижимаясь носом к одежде, он преследовал его, будто став неискоренимой частью. Он боялся увидеть собственные руки, которыми вытаскивал Джейн из воды, но чувствовал засохшую под ногтями и на коже кровь, ведь она создавала натяжение, сводя с ума невозможностью смыть с себя это ощущение.

— Эй, — обратился к нему полицейский, и после настойчивого прикосновения к плечу Рейну пришлось приподнять голову.

Не поднимая плеч, он вздрогнул всем телом и открыл глаза. Боль больше не была шокирующей, она была острой, как наточенный мясницкий нож, что режет по частям, не давая преимущества молниеносной смерти.

Он уже никогда не сможет забыть глухой стук, с каким завернутый в черный полиэтилен труп его сестры переместили на каталку. Он обещал себе держаться, поэтому не поверил бы, даже если бы увидел, что полосы слез спускаются по его щекам, соединяются на подбородке, ныряют во впадину между ключиц и пропитывают без того мокрую окровавленную футболку. Он видел сквозь спутанные волосы, упавшие на переносицу, кружащую толпу криминалистов и судмедэкспертов, торопящихся закончить с не вовремя всплывшим делом, покачивающихся на каблуках и зевающих полицейских на тротуаре, что всем своим видом показывали, как им хочется домой. Это было раннее утро выходного, кого-то вызвали из теплой постели, оторвали от семьи, разбудили после праздной пятницы. Рейн смотрел на них и сдерживал клокот, нарастающий в груди. Он ведь тоже хочет домой. Больше всего на свете он хочет вернуться к себе домой. Но ему больше не к кому возвращаться.

— Парень, тебе придется поехать с нами, — сказал полицейский, привлекая внимание Рейна щелчком пальцев перед глазами.

Он переместился на него невидящим взглядом, пытаясь сосредоточиться, но не смог даже различить черты лица. Все вокруг казалось каким-то смазанным, размытым дождем, как на картинах Йенса Гессе, словно кто-то пытался стереть реальный мир в его голове поспешными размашистыми мазками.

— Что? — переспросил он, удивляясь хрипоте собственного голоса.

— Нужно проехать в участок.

— Зачем? — Он не понимал. Пока не понимал, что на этом испытания не закончились. Он не мог знать, что у него отнимут последнее, что ему не оставят абсолютно ничего.

— Для дачи показаний, — пояснил мужчина, кладя руку ему на плечо и помогая подняться.

— Рейн! — крикнул Ноа, и тот наконец повернулся.

Он не сразу понял, что происходит. Он смотрел на лицо паренька рассеянным взглядом, не в силах расшифровать его эмоции. Неужели это ничего для него не значит, думал Рейн. Неужели он не способен испытывать эмпатию к бедным девочкам, ко всем уничтоженным судьбам, которых тут не меньше десятка? Что за человек перед ним, и чего он хочет? Рейн с разочарованием подумал, что был прав на его счет, когда решил войти в этот дом. После всех разговоров о жестокостях его отца, Ноа не выражал ни сочувствия, ни сожаления.

Рейн заметил, как часто вздымается хрупкая грудная клетка, и опустил взгляд на протянутые к нему руки заложника.

— Дай мне ключи от наручников, — дрогнувшим голосом сказал Визер.

Тонкие пальцы Ноа сжимали лезвия, которые были приставлены к горлу.

К горлу Рейна.