Глава 18

Дверь захлопнулась, погружая комнату во мрак, и Ноа открыл глаза, понимая, что остался один. Он был рад этому, потому что готов был вот-вот уступить под тяжестью чужой ноши, частично перешедшей на его плечи. Он держался до последнего, обороняясь и наступая, ведя словесную битву холодным умом и со всей храбростью, на которую был способен, но под конец оппонент нанес удар, который заставил его выпустить оружие из рук. Визер был готов к любому выпаду, готовый уклониться и выступить в ответ, но его противник использовал ход, который не был известен Ноа до этого момента. Он не знал, насколько громким может быть голос потери.

Заложник осмотрелся, ища пути к спасению, хоть заведомо знал, что в этой комнате он как в закрытой колбе. Он отвлекал себя, рассматривая следы разрушений, лишь бы не позволить разуму сфокусироваться на чувствах, а их было так много — принадлежащих ему и Рейну, — что тело реагировало дрожью, как от озноба, хоть в комнате не было ни намека на холод.

Он трясся, и боль отдавалась в сломанном пальце, в ушибах на ребрах и животе, ему приходилось уговаривать себя успокоиться, потому что симптомы переходили в цикл: реакция мозга-сердца-тела и так по новой. Он окидывал взглядом разломанные, порванные и разбитые вещи, и теперь они перестали нести для него прежний сакральный смысл — теперь они казались лишь предметами, безжизненными и пустыми, а может таким Ноа теперь видел себя.

У него было всё, чтобы стать успешным, приспособленным, жизнерадостным, всё, чтобы быть счастливым и полноценным, но что-то в его жизни оказалось препятствием, которое он так и не смог преодолеть. Что-то, чего он не мог разглядеть, не мог отыскать, таилось в его истории, мешая двигаться дальше, и он то и дело натыкался на одну и ту же стену, вынужденный отступать и делать очередной круг. Он топтался на месте последние годы, те, что должны были стать его самыми яркими и полными впечатлений. Вместо этого он абстрагировался от внешнего мира и ушел в себя, в свои учебники, вымышленные истории, заперся в комнате и тем самым закрылся на ключ внутри самого себя. Он изолировался от мира таким же путем, как в детстве изолировал его отец, и осознание этого глубоко задело Ноа, в то время как раньше казалось поводом для гордости. Что, если отец мог быть не только насильником, что, если он был плохим родителем?

Парень оттолкнул мыском ботинка сборник Эдгара По, и от иронии рассмеялся.

«Это гость лишь запоздалый у порога моего,

Гость какой-то запоздалый у порога моего,

Гость — и больше ничего.»

Он запрокинул голову, позволяя эмоциям выплескиваться вместе с неуместным смехом, и представлял, как было бы здорово слиться с окружающей тьмой, раствориться в ней и исчезнуть, или обернуться черным вороном и вылететь в распахнутое окно, чтобы навсегда покинуть это место, клетку, созданную для него и запертую им самим.

Визер погрузился мыслями в недавний разговор, и противоречия сцепились в нем. С одной стороны, у него не укладывалось в голове, как возможно пройти через такие испытания, добиться нормальной жизни, обрести больше, чем полагалось, а после разрушить всё одним махом, одним бездумным решением, обесценивая все свои предыдущие старания. С другой стороны, он ясно видел предел, которого достиг Рейн, как тот встретился с собственным непреодолимым препятствием и сломался в попытке пробиться сквозь него. От этой картины сдавливало горло, и Ноа вопреки здравому смыслу признал факт сочувствия, вызванного в нем. Он, стиснув зубы, боролся с этим ощущением, но не мог победить, потому что всякий раз перед глазами представало лицо похитителя и его отчаянный крик звучал в ушах, как мольба о помощи, крик о спасении, который он, Ноа, не мог игнорировать. Он хотел бы ему помочь, при других обстоятельствах, в ситуации, когда ему не нужно было бы пытаться сохранить собственную жизнь.

Парня вырвал из размышлений яркий свет, вспыхнувший впереди. Визер опустил голову, и его взгляд остановился на светящемся экране телефона. Холод пробежался по коже колкими прикосновениями, заставляя Ноа сглотнуть, и, прежде чем он перешел к решительным действиям, дал себе ровно десять секунд на панику. Ни больше, ни меньше, а после он начал двигать стул в нужном направлении.

Ни мелодии, ни вибрации, лишь яркий экран телефона оповещал о звонке отца, потому что кроме него никто не мог позвонить в такое время. Капли пота от физических усилий пропитывали майку. Ноа изо всех сил пытался преодолеть расстояние, но в момент, когда осознал, что не сможет дотянуться до полки, прекратил движение. Он обвалился на спинку стула, принимая свое поражение, как что-то неизбежное. Как прикованный к горе Прометей, он вынужден терпеть растянувшуюся до вечности пытку, мирясь с собственным бессилием.

Когда экран погас во второй раз, погружая заложника в темноту, он услышал шаги за дверью, и начал молить, сам не зная кого, чтобы очередного звонка не произошло. Ноа натянулся, как струна, вертя головой к телефону и оборачиваясь к двери раз за разом, прежде чем убедился, что телефон не подает признаков жизни. Когда дверь открылась, парень опустил голову.

Рейн прошел мимо, и Визеру в голову пришла спасительная идея. Он протянул руки вперед, насколько позволяли путы, и здоровой рукой схватил похитителя за запястье. Ноа направил на него взгляд, так и не подняв головы. Только Рейн собирался отдернуть руку, заложник произнес:

— Я признаю поражение.

Рейн опустил взгляд, и в его глазах читалось недоумение. Он ничего не ответил, принимая этот жест за шаг к временному перемирию, за объявление Waffenruhe. Он попытался отодвинуться, но пальцы Ноа сжались сильнее.

— Мне нужно в уборную. Обезболивающее и обездвижить руку, иначе я не выдержу так до утра, — попросил Визер, умоляющим взглядом приковывая к себе внимание похитителя.

— С чего ты взял, что доживешь до утра? — спросил Рейн, давая ему понять, что с поблажками покончено, но парень проигнорировал очевидную попытку задеть его.

— Пожалуйста, я ведь не прошу о многом.

Рейн с минуту взвешивал за и против, и все-таки склонился к нему, чтобы развязать узел. Ноа отчетливо услышал аромат зубной пасты и дезодоранта, смешанный с запахом пота и кондиционера для белья, и удивился, как в таких условиях он сам совершенно забыл о чистоплотности. Его обсессивные симптомы вместо того, чтобы усилиться, отошли на дальний план, делая его более нормальным, чем в обыденной жизни, и этот факт для Ноа стал открытием.

Он поднялся при помощи похитителя, замечая, что пол уходит из-под ног, но приложил все усилия, чтобы самостоятельно дойти до ванной. Ноа придумывал, что сказать, чтобы отвлекать внимание Рейна от телефона, и пришел к единственному, что, по его мнению, казалось достаточно интересным. Визер остановился в дверном проеме, разворачиваясь спиной к свету и лицом к похитителю, и задал вопрос:

— Ты хочешь услышать мою историю?

В глазах Рейна промелькнуло что-то оживленное, возвращая им привычный блеск, и на несколько секунд он замялся, ища подходящий ответ. Ноа ответил за него.

— Я расскажу тебе всё, что знаю о своем отце.

Он зашел в ванную, и попытался закрыть за собой дверь, но кроссовок Рейна стал препятствием, упираясь между ней и косяком.

— Отсюда нет другого выхода, замков тоже, — заверил заложник. — Я буду говорить всё время, тебе не о чем беспокоиться.

Похититель убрал ногу, откидываясь спиной к стене, и махнул рукой, мол, валяй. Ноа прикрыл за собой дверь и выдохнул, оставаясь в более безопасном месте, чем прежде. Он повернул кран, пуская воду, и кое-как приспособившись, правой рукой сполоснул лицо ледяной водой, протер шею, прошелся пятерней по коротким темным волосам, ставшим почти черными от влаги. Боль отдавала в распухшем пальце от каждого движения, и парень невольно морщился, пытаясь задевать его как можно меньше. Из-за шума воды он не слышал, что происходит за дверью, и испугался, что Рейн вернулся за телефоном.

— Что ты хочешь знать? — спросил Ноа.

Сперва ответила тишина, нагнетая в нем страх, но после послышался голос похитителя, давший знать, что тот по-прежнему стоит за дверью.

— Неужели он никогда не вызывал подозрений? Разве не было очевидно, что с ним что-то не так? — спросил Рейн, и парень задумался, задерживаясь с поднесенным к губам обезболивающим.

Он попытался вспомнить хоть что-нибудь, попадающее под описание, но как на зло воспоминания разбегались от него, как осы из разбитого улья.

— Он был скуп на эмоции, — начал Ноа, встречаясь с собственным взглядом в отражении. — Мы делали всё то же, что многие семьи: привычные ритуалы завтрака, ужина, праздников, дней рождений с подарками. Он выполнял это, как обязанность, хоть на деле я видел, что всё это ему в тягость.

Паренек, смотрящий на него в отражении, совсем не был похож на Ноа. Круги под глазами выделялись на бледной коже, половина лица распухла, словно ужаленная, разбитая губа надулась, а впалые щеки говорили об обезвоживании. Визер набрал себе еще воды. Когда он ел в последний раз? Да даже если бы ему предоставили такую возможность, волнение не позволило бы запихнуть и кусок в глотку. Покрасневшие белки глаз из-за напряжения. Интересно, сосуды лопнули из-за психологических или физических пыток? Как заметно это будет на его холодном трупе? Станет ли кто-нибудь выяснять, как и кто сломал ему палец? А многочисленные побои? Ноа пожалел, что его отец не был левшой, это был бы обескураживающий поворот в безупречном плане похитителя.

— Не понимаю, зачем мне это слушать, — сказал Рейн, и заложник услышал движение за дверью, отчего тут же попытался исправить ситуацию.

— Он запрещал мне общаться с девочками, — выпалил Ноа, слыша, как заколотилось внутри его сердце от стыдливого признания.

Он двинулся к унитазу, звеня наручниками из-за движения рук. Манипуляции с одеждой давались ему с трудом.

— Что ты сказал? — переспросил Рейн.

— Он говорил, что они порождение шлюх, — продолжил Ноа. — Что они все испорчены и я не должен дружить с ними.

Повисло молчание, отчего неуместные звуки стали раздражающим сопровождением для обсуждения поднятой темы. Ноа спустил воду и вернулся к умывальнику, настороженно вслушиваясь в звуки за дверью: какого черта Рейн тянет?

— И ты совсем не контактировал с ними? — спросил похититель, тщательно подбирая глагол, отчего Ноа покоробило.

Он принялся намыливать руки, с каждым движением все яростнее, растирая кожу до красноты, зашипел от очередной волны обжигающей боли в пальце, когда случайно задел его. Ему пришлось прижаться лбом к холодному краю раковины, чтобы перетерпеть момент.

— Визер? — позвал его похититель.

— Фактически, — сквозь стиснутые зубы ответил Ноа.

Он выпрямился, осторожно прижимая полотенце к каплям на коже, и окинул ванную взглядом, ни на что не претендуя, но вспомнил то, что заставило его задержать дыхание. Полотенце выпало из рук, и парень тихим шагом двинулся в сторону, попутно больше открывая кран, чтобы заглушить звуки потоком воды.

— Только в подростковом возрасте, — добавил он, не слишком задумываясь над тем, что говорит, ведь всё его внимание было приковано к небольшой прямоугольной форточке наверху.

— У тебя никогда не было девушки? — спросил Рейн.

— Нет.

Заложник подставил корзину для белья к стене, ступая на крышку и молясь, чтобы она выдержала его вес. Пальцы коснулись затвора, который оказался заржавевшим из-за сырости, да и это окно не открывали, сколько он себя помнил. Ноа попробовал его на прочность, понимая, что может создать много шума, если будет торопиться, и убедился, что здесь предстоит провести достаточно времени, прежде чем затвор поддастся. Он начал плавно расшатывать ручку, надеясь, что каждый скрип перебивается шумом воды.

За дверью послышался надрывистый кашель.

— Время вышло, — объявил Рейн, и ручка двери опустилась.

Ноа как раз успел соскочить на пол, когда дверь открылась, и он встретился лицом к лицу с преступником. Рейн протянул руку и выключил кран.

— А теперь ты расскажешь мне подробнее о том, чему учил тебя твой отец, — произнес он, ни капли не удивив Визера, ведь это было именно то, чего тот добивался: заинтересованность.

Рейн сделал шаг в сторону, пропуская Ноа вперед, и парень, обходя высокий силуэт похитителя, прошел через дверной проем, борясь с противоречивым желанием бросить последний взгляд на спасительное окно. Каковы шансы, забаррикадируйся Ноа изнутри, приложи все усилия, чтобы открыть ставни, успел бы он пролезть в узкий проем, прежде чем похититель остановил бы его? И какое наказание последовало бы за этим?

Ноа остановился в коридоре и опустился на пол, вынуждая их обоих вести беседу в другом месте, подальше от телефона. Он прислонился спиной к стене, подтягивая колени к груди, и обнял их руками, пытаясь одновременно спланировать побег и найти в своем прошлом то, что сможет отвлечь Рейна на достаточное количество времени. Если он не будет отвечать на звонки несколько часов, что предпримет отец? Приедет ли он домой или проигнорирует тревожные знаки, а если приедет, то что будет дальше?

Рейн сел напротив, повторяя позу. Он сложил руки на груди и приготовился слушать, не скрывая своего желания узнать подробности о человеке, который буквально пару минут назад заставил его пройти через эмоциональную пытку. Он облизал пересохшие губы, кивая Ноа головой, и парень прижался затылком к стене.

Визер готовился к раздраю, ведь он вынужден будет пройтись по каждой сфере своей жизни и увидеть её с другой стороны, узнать горькую правду о том, как его мировоззрение с годами извращали, мутировали, калечили. Он знал, что многие вещи перестанут выглядеть, как прежде, что теперь каждое воспоминание будет подвергнуто фазовым фильтрам, которые отсеют всё хорошее, что в них осталось.

— От чего те лекарства, что я нашел в комнате? — поинтересовался Рейн, воскрешая в душе заложника нотки тревоги.

— Нейролептики. Антидепрессанты. Транквилизаторы, — ответил он.

— Я спросил не что это, а от чего, — уточнил Рейн.

Ноа блуждающим взглядом прошелся от стены до стены коридора, но не найдя, за что зацепиться, сфокусировал свое внимание на похитителе. Глубоко вдохнув, парень расцепил опухшие губы и ответил вместе с выдохом:

— Панические атаки. Депрессия. Психозы.

— Многовато для такого хрупкого человечка, — прокомментировал Рейн, на что Визер ухмыльнулся.

— Могу сказать тоже самое о тебе.

Он не успел прикусить язык, уже жалея о сказанном. Ноа хотел исправить оплошность, но любые приходящие на ум слова казались лишь продолжением предыдущей язвительности.

— Я не испытывал лишений, — заговорил он. — Мы всегда были обеспеченной благополучной семьей, и мне не на что жаловаться. Я родился таким, — Он покрутил пальцем у виска. — Но справляюсь, поэтому не жду сочувствия или чего-то в этом роде.

— Ты хочешь сказать, что твое детство было прекрасным? — спросил Рейн с явным недоверием.

— Нормальным. Как у многих, — сказал Ноа, хоть начинал сомневаться в каждом своем ответе.

Они смотрели в упор друг на друга, пока кто-нибудь один не сделает шаг, и Рейн перенял инициативу, уловив в поведении заложника ту призрачную долю сомнения.

— Тебе за целые сутки никто не написал и не позвонил. Никто, — констатировал преступник. — У тебя совершенно нет друзей, приятелей или заботливых родственников, кому было бы не наплевать, жив ли ты ещё. И ты хочешь сказать, что у тебя хорошая жизнь? — в лоб спросил он, не смягчая грубую правду ни на тон.

С полуулыбкой на потрескавшихся губах Рейн вытащил пачку сигарет из кармана.

— Заводить друзей он тоже запрещал или ты сам по себе такой мудак, с которым никто не хочет иметь дело? — спросил он, не утаивая намерения задеть Ноа.

Визер проигнорировал это, отвечая на поставленный вопрос:

— Он не разрешал приводить кого-либо в дом, как и ходить в гости. Мне запрещалось покидать дом без спроса, общаться с кем-либо без подробного доклада отцу. У него существовали строгие рамки дозволенного, как в отношении меня, так и в отношении людей из моего окружения. Он говорил, что из-за моих болезней мне стоит быть осторожным и слушать его. — Ноа запнулся, не заметив, как легко смог свести в пару предложений то, что опоясывало всю его жизнь удавкой. — Иначе меня испортят, причинят мне зло, используют и предадут.

Похититель смотрел с нескрываемым любопытством, изучая его скованное положение.

— Это уже интереснее. — Рейн сделал затяжку, прищурив глаза от едкого дыма. — Многое объясняет. Но это не то, о чем я не смог бы догадаться сам.

Он начал подниматься, и Ноа в испуге дернулся, тут же шипя от боли в ребрах. Он зажмурился, подавляя стон, но уже через пару секунд смог заговорить. И как только он начал, Рейн задержался, прикованный подробностями, которыми делился с ним Визер.

Он вспомнил маленького Ноа, сидящего среди скомканного одеяла с фонариком в руке. Это была поздняя зима, снег лежал большими хлюпкими сугробами, предвещая о скором наступлении возрождения, когда весна растопит последние льды и оживит деревья, траву, заставит расти цветы, зажжет небо ранними рассветами. Ноа с нетерпением ждал этой поры, потому что никогда не любил холод, и ему казалось, что ночной мороз даже сквозь стены и окна пробирается к нему в кровать и кусает за тонкие пальцы. Этими пальцами он листали комикс, выменянный у одноклассника этим утром, и от нетерпения и восторженности его потряхивала легкая дрожь, ведь не терпелось узнать, что же в конце, победит ли герой или злодей окажется хитрее. Он так увлекся процессом, что не заметил, как в комнату вошел отец, а этого Ноа боялся больше всего.

— Что это такое? — как всегда ровным, но не терпящим возражений голосом спросил мужчина, и Ноа вздрогнул, захлопывая комикс. Он поднял виноватый взгляд, ища оправдания, но тут же потупил его в пол, не выдержав грозного вида отца.

— Я только...

— Только что? — Отец вырвал глянцевый журнал из его рук, с нескрываемым отвращением рассматривая изображенные картинки, он держал его на вытянутой руке, как что-то мерзкое и способное его испачкать. — Хочешь быть таким же идиотом, как твои друзья?

Маленькое сердце заколотилось чаще.

— Я хотел прочитать это, чтобы обсудить с ними. Я не знаю, о чем им рассказывать, потому что они зовут меня занудой, — выпалил он и тут же умолк, увидев осуждающий взгляд.

— Какая нелепица.

— Они не хотят дружить со мной, — признался Ноа, сильнее укрываясь одеялом. Он ожидал сочувствия, ободрения, участия, хоть ещё не мог дать определения этим понятиям, но гложущее чувство потребности в заботе и любви росло вместе с ним.

— Кто захочет дружить с таким неопрятным глупым ребенком? Немедленно ложись спать, — приказал отец, в очередной раз разбивая детские надежды холодом своего голоса. — И чтобы я никогда больше не видел этой мерзости в своем доме.

Ноа бросило в омут воспоминаний, вытаскивая на поверхность те моменты, что оставили на нем неизгладимый след, и теперь он должен был выставить их на всеобщее обозрение, как причину своего стыда, вверить в руки своему врагу, отдать на растерзание. Всё, чтобы выиграть себе время, чтобы выбить себе шанс, чтобы дожить до рассвета.

Начало летних каникул. Они с одноклассниками собирались отправиться на вылазку к пруду, где по рассказам местных живет какой-то болотный монстр, о котором они успели сложить целые легенды в порыве воодушевления. Ноа собрал целый рюкзак сладостей, которые выпросил у матери, и взвалил тяжелую ношу на плечи, ведь для прикрытия сверху лежала стопка книг. Он намеревался провернуть затею тайком от отца, но не взял в расчет, что не научился врать.

— Куда ты собрался? — спросил мужчина, переступая порог и вешая рабочий портфель на крючок в гостиной.

— Хочу позаниматься на улице. Там тепло, — ответил мальчик, выныривая в проем двери, и уже с победоносной улыбкой шагал к повороту, за которым мог перейти на бег.

Он забыл обернуться, чтобы убедиться, что за ним нет слежки, и радостно понесся через перекресток, где у магазина ждала его компания ребят.

— Мне столько всего удалось притащить! — тут же сообщил он, вызывая в других уважение к себе, и с важным видом отправился первым по тропинке, ведущей к лесу.

— А правда, что чудище утаскивает за ноги, пока ты ртом глотаешь землю? — спросил светловолосый мальчик, идущий рядом с ним.

— Думаю, да. Наверное, зубы тоже вырвутся от приложенной силы и скорости, — рассудительно ответил Ноа, когда они зашли под крону столпившихся деревьев.

— Я уже проголодался! — сказал кто-то из мальчишек, и Ноа был только рад угостить всех, чтобы завоевать расположение. Он раздавал сладости на привале, сделанном лишь спустя пятнадцать минут путешествия, и расслабился настолько за это короткое время, что забыл обо всех запретах.

— Это что ещё такое? — послышался возмущенный голос, заставивший его застыть на месте, словно приросшего к земле. Он обернулся, теряя стойкость в ногах, и увидел, как к ним приближается его отец.

— Я ведь запрещал тебе ходить сюда, — продолжил он, подходя к ребенку и хватая его за шиворот. Ноа съежился от страха.

— Ты ещё и подкармливаешь этих щенков? — он перевел взгляд на остальных, и компания разбежалась врассыпную, бросая Ноа одного. — Живо домой. Больше никаких прогулок вдали от дома.

Он потянул его из леса, заставляя спотыкаться о выступающие корни деревьев, и вопреки наказам слезы потекли по щекам мальчика.

— Я запрещаю тебе больше якшаться с ними! А это что такое? — гремел отец. — Ты выглядишь, как смазливая глупая девчонка. Не смей плакать, ты слышишь? Немедленно прекрати эти сопли.

Ноа закрыл лицо руками, сгорая от стыда и обиды. Почему они бросили его?

Почему они не боролись с монстром вместе, как обещали друг другу?

Он рассказал ему это. И многое другое, что смог вспомнить. Он говорил, пока хватало духу, пока хватало сил вести борьбу с чувствами, что нагоняли его следом за переосмыслением своего прошлого.

— Я пытался завести дружбу. Много раз. Безуспешно, — признался Визер, и его голос стал хриплым от долгого монолога. — Возможно, я не предназначен для этого, я смирился с положением вещей и выстроил жизнь, как меня устраивает.

— Тебя устраивает одиночество? — спросил Рейн.

Ноа смотрел как дым рассеивается из приоткрытого рта похитителя, затмевая скулы.

— Я это не выбирал, в отличие от тебя. Но знаменатель один, — ответил парень.

— Отец не бил тебя, не насиловал, даже не повышал голос без причины, — перевел тему Рейн, отводя от губ сигарету и взмахивая ей в воздухе в направлении заложника. — Вот каким образом он умудрился сделать это с тобой.

— Что «это»? — спросил заложник.

— Ты серьезно думаешь, что родился психом? — сказал Рейн таким тоном, словно эта истина была ясна всем, кроме самого Ноа. — Веришь, что все твои болезни беспочвенны? — Он сделал короткую затяжку, пропуская дым сквозь сомкнутые зубы. — Так вот, Визер, я считаю, что твой отец виноват в том, каким ты вырос. Он выдрессировал тебя, как комнатную собачонку, отобрал у тебя все радости детства, превратил в сломанного андроида, который думает, что болен из-за наличия чувств. Ты чертов Коннор, вынужденный выполнять чужие поручения и подавлять собственную человечность.

— Я не понимаю, — покачал головой Ноа. Его ногти впились в ткань на колене.

— Он — причина твоих болезней. Он насильник. И ты тоже жертва, вот только психологическая. Как ты мог упустить это, имея такой изобретательный ум? — произнес похититель и умолк, дав понять, что тема исчерпана. Он откинулся спиной к стене, вытягивая ноги.

— Он дал мне все, что нужно. Я никогда не испытывал лишений, — проговорил Визер, опуская взгляд на свои руки.

Опухшая кисть должна адски болеть, но он перестал замечать это, как только его принялись рвать на кусочки в эмоциональной мясорубке. Либо таблетки начинали работать.

— Говоришь, что не испытывал лишений, а сам не имеешь ничего действительно стоящего за душой, — возразил Рейн.

— Это не правда.

— Ни нормальных родителей, ни друзей, ни девушки, даже коллег по шахматам или во что ты там любишь играть, — перечислил он.

— Я ни во что не играю.

— Не удивительно. Я не увидел в подвале ничего, связанного с нормальным детством. У тебя вообще были игрушки? Простые бессмысленные вещи, которые просто доставляют удовольствие детям, а не делают из них вундеркинда? — продолжал Рейн, и Ноа отвернул голову в сторону, чтобы не видеть его лицо.

— Не помню.

— А сейчас у тебя есть хоть что-нибудь, что приносит тебе радость, Визер? Кроме книг и музыки. Хоть что-нибудь, что наполняет твою жизнь.

Ноа призвал все свое мужество.

— Я ни в чем не нуждаюсь.

— Это он тебе так сказал? — спросил Рейн.

— Я это говорю.

— Да ты цепляешься за возможность поговорить, как голодный бросается на еду, — заявил похититель, разводя руками.

— Что?

Визер посмотрел на него, как ужаленный, но не потому, что не понимал смысла услышанных слов, а потому что изо всех отталкивал правду. Потому что знал, какой урон она способна нанести. Он уже прочувствовал это на собственной шкуре пару часов назад.

— Ты не затыкаешься целый день, — настаивал Рейн. — Представь мое удивление, когда я ожидал увидеть перед собой молчаливого понурого сопляка, держащего язык за зубами, каким ты обычно бываешь в школе, а тут сталкиваюсь с тобой, пареньком, который не затыкается ни на минуту.

— Ты следил за мной и там? — спросил Ноа, двигая плечами, словно ощутив нужду проверить, принадлежит ли ему контроль хотя бы над телом.

Похититель махнул рукой.

— Так значит, я не сошел с ума, — выдохнул Ноа.

— Спорный вопрос.

— Я думал, что у меня мания преследования. Ты представляешь, сколько ночей я провел с бессонницей из-за этого?

— Я должен тебе посочувствовать? — Рейн приподнял брови.

— Ты должен мне много часов сна.

— Я подарю тебе вечный, — без тени усмешки ответил похититель. Ноа замолчал.

Почему-то он вообразил себе, что после стольких откровенностей между ними образовалась какая-то связь, позволяющая смягчить тон беседы, намекающая на другое развитие событий, но, оказалось, он ошибался, доверившись собственным надеждам и ощущениям. Ведь впервые он мог так прямо и начистоту говорить с кем-то, не испытывая при этом разочарования — он жадно ловил каждый ответ собеседника, изменение тона, усмешку, участие мимики и жестов, и любая реакция Рейна воодушевляла его, заставляя забыть годы одиночества и желать раскрыться как можно больше. Поэтому теперь, когда похититель осек его, он открыл в себе жгучую обиду, как новое чувство, давно им утерянное, ведь невозможно заболеть кем-то, пока не откроешь ему душу.

Парень уставился пространным взглядом на узоры на ковре, готовый запереться на старые многочисленные замки, он уже достал воображаемый ключ, всевозможные засовы для своей клетки, и не заметил, что Рейн наблюдает за его лицом, на котором отражались все переживаемые эмоции. Похититель о чем-то размышлял, вертя вопрос на языке, а пальцы затарабанили по полу.

— Что значило твое «фактически»? — спросил Рейн, рассеивая молчание.

— Словарь где-то в комнате в груде всего остального, что ты испортил, — сказал Ноа, на что Рейн закатил глаза.

— Насчет девушек, — пояснил он.

Ноа заколебался. Он не знал, стоит ли говорить об этом, но знал, что очень бы того хотел. Это была одна из тех историй, которые он поклялся никогда и никому не рассказывать, но теперь эта возможность казалась живительным глотком воздуха в лишенной кислорода камере. Он искоса посмотрел на собеседника, сутуля плечи, и не стал дожидаться принуждающих действий.

— Я имел ввиду свой первый поцелуй.

— Как мило, — съязвил Рейн.

— Был жуткий страх, охвативший меня после него. Я был в панике, буквально в ужасе. Мне стало так плохо, что я убежал, когда это произошло.

На этот раз Рейн вскинул на заложника озадаченный взгляд, пытаясь понять, не врет ли он. Но для Ноа не было необходимости лгать, когда вся его жизнь раскладывалась не просто по полочкам, а рассекалась по секциям, ровными рядами, идеализированными стопками с нумерацией, и в каждую часть своей жизни он мог заглянуть, вытянув нужный стеллаж и отыскав соответствующую цифру. Но не эту. Эта часть его жизни, это воспоминание было зарыто под стопками макулатуры, покрыто многолетней пылью и кружками бумаги после дырокола, забитое в дальний угол подальше от чужих и собственных глаз, и требовалось немало усилий, чтобы решиться вытащить его на свет.

— Я как сейчас вижу перед глазами фиолетовый цвет, — начал Ноа, и голос у него поменялся, позволяя мягких нотам коснуться голосовых связок. — У нее были фиолетовые пряди в волосах, спрятанные под слоем натурального каштанового цвета, и каждый раз, когда она поворачивала голову или резко шевелилась, эти ряды смешивались волнами, и мне это нравилось.

На его губах проскользнула лёгкая улыбка, а взгляд застыл в одной точке.

— Мы с ней дружили, — пояснил Ноа. — Тайно. Гуляли часто после школы или придумывали несуществующие совместные задания, чтобы просто общаться, вместе проводить время и творить вещи, что обычно приходят на ум только подросткам.

Парень словил на себе удивленный взгляд Рейна и поспешил продолжить, чтобы скрыть смущение. От волнения в горле у него пересохло.

— Она была довольно изобретательна. С ней каждый раз не знаешь, где окажешься, и мы часто бродили там, куда детям ступать запрещено, где жизни угрожала прямая опасность, где от каждого шага захватывало дух. Мне едва исполнилось четырнадцать, она была из параллельного класса, но в школе мы совсем не разговаривали.

— Почему? — спросил Рейн.

— Я избегал её. Боялся, что отцу кто-нибудь расскажет. Это длилось недолго, всего пару недель.

— И что пошло не так?

Ноа замялся. Ему было стыдно озвучивать это, хоть раньше он не видел ничего плохого в том, что произошло. Теперь, глядя на ситуацию без розовых очков, а сквозь прозрачную призму, все выглядело уродливо, отталкивающе и делало его посмешищем.

Рейн ждал.

— Она поцеловала меня, — наконец признался Ноа. Его пальцы яростно царапали ткань джинсов. — Мы сидели в чьем-то заброшенном доме, играли в карты и неожиданно она прижалась к моим губам. И после поцеловала по-настоящему.

— И ты убежал?

— Да.

— Чего ты испугался? Что отец накажет тебя? — спросил Рейн, но Ноа отрицательно покачал головой.

Он перевел внимание на похитителя, чтобы видеть его реакцию. Визер повернул голову на бок, прижавшись затылком к стене. Он выдержал паузу, прежде чем ответить, и услышал, как заныло сердце в грудной клетке.

— Я испугался, что он прав. Что все девочки — малолетние шлюхи. Что они испортят меня, заразят, сделают мерзким и грязным. Что они — порождение зла и что с такими водятся только плохие люди, — продекламировал он, помня наизусть речь отца.

Рейн нахмурился, задумавшись над заданной загадкой, которая, по мнению Визера, не нуждалась в ответе. Похититель начал напряженно думать над тем, что рассказал ему Ноа. И чем дольше он думал, тем сильнее напрягались мышцы на его лице.

— Она сделала то, что стало подтверждением его слов, и я понял все превратно, оттолкнув её. Я испытал тогда не радость, не возбуждение, не влюбленность — я испытал разочарование, стыд и страх, — говорил Ноа, переводя взгляд на темное пространство перед собой, уходящее вниз по лестнице. — Это единственное, за что я винил отца. Когда вырос, я понял, что это не было правдой, что я лишился какой-то огромной части жизни, этапа взросления, но было уже поздно.

Рейн вздохнул. Он опустил локти на колени, рассматривая свои ладони в перчатках, доходящие до стартовой линии татуировок.

— Вы после этого не разговаривали?

— Нет. Она в тот же год сбежала из дома с каким-то парнем. Ее семья была не слишком благополучна. Это все, что я узнал по слухам в школе, — сказал Визер, переводя взгляд на собеседника.

— А что насчет слухов о тебе? Ты действительно подглядывал за одноклассницами? Приставал к ним? — спросил Рейн.

Ноа попытался усмехнуться, и в очередной раз проиграл.

— Ты поверишь, если я отвечу правду? — Он не стал дожидаться ответа, добавляя: — Нет, я никогда не делал ничего подобного. Я с ними едва-то говорил.

Рейн поджал губы, и заложник рассматривал его напряженное лицо. На нем читалось гораздо больше, чем хотелось бы обладателю.

— Опережая твой вопрос, — сказал Ноа после недолгого молчания. — Нет, больше никогда я не был с девушкой.

— Я понял.

— Ни с кем. Не был, — добавил он, чувствуя, что должен договорить до конца.

— Визер, я все понял, — остановил его Рейн.

Они оба умолкли, блуждая где-то в границах одной истории, но в разных направлениях, хоть искали одно и то же — выход. Они видели друг друга в этой мгле, и хоть теперь смотрели под другим углом, не решались пойти навстречу, даже осознавая, что это единственный шанс на спасение, и каждый раз, когда слышался чужой голос, он эхом отдавался где-то внутри знакомым отзвуком собственного одиночества.