Глава 16-17

Он поднял руки к вороту футболки, теребя его, пока отец читал нотацию о том, как важно сохранять приличный интеллигентный вид.

— Ноа, ты не пойдешь в этом в школу. Немедленно переоденься.

Голос отца не поднялся ни на тон, но мальчик чувствовал опасность, витавшую в воздухе, как нечто осязаемое и тяжёлое, готовое раздавить его на месте. Ноа робко посмотрел на мать, ища защиты, но женщина стояла у плиты и всем своим видом показывала, что не намерена вмешиваться в воспитательный процесс.

— Ты ведь не хочешь, чтобы про тебя думали, что ты грязный. Или о том, что ты из бедной семьи, которая не может позволить себе хорошие вещи. Вернись в свою комнату и надень костюм, который мать погладила тебе вчера вечером.

Ноа знал, что должен дослушать нотацию до конца, хоть больше всего ему хотелось провалиться сквозь землю, сорваться с места и убежать, запереться в спальне и спрятаться от всего мира. Комок застрял в горле, но мальчик сдерживался, потому что отец не выносил вида слез, считая это признаком слабости. Как истеричная девчонка, говорил он с пренебрежением.

— Ты меня разочаровываешь, Ноа. Я думал, тебе хватает ума, чтобы выполнять такие простые задачи, как утренний туалет, но ты даже не удосужился причесаться, — продолжал мужчина, обращая оценочный взгляд на сына и с нескрываемым презрением отмахиваясь рукой, в которой была зажата утренняя газета, сложенная в идеальный квадрат на криминальной статье.

— Надо коротко остричь его, и проблем не будет, — обратился он к женщине, которая привычным плавным, почти крадущимся шагом приблизилась к столу. В одной руке она держала кофейник, а в другой тарелку с овсяной кашей, она завтракала так каждое утро, с каждым годом теряя килограммы, но отец не прекращал критиковать её за нескладное тело при любом удобном случае. Потом она вообще перестала завтракать.

Мальчик вжался плечом в дверной косяк, пряча за ним половину лица, и наблюдал, как безмолвно его родители принимали пищу. Они скорее напоминали роботов, чем людей, но для Ноа это казалось абсолютно нормальным, ведь так было во всех семьях, в любом доме, ведь не может быть так, чтобы его отец ошибался. Он был образцовым работником и семьянином, так говорили все, разве мог он быть не прав, когда лишал его возможности проявления своей личности?

Он никогда не поднимал на него руку, не кричал, не лишал карманных денег, как это делали многие, Ноа был свято убежден, что ему повезло, что у него хороший отец, вот только Ноа никак не мог понять, почему он постоянно чувствует какую-то пустоту, нехватку чего-то важного, основополагающего, всеобъемлющего. Только годы спустя от увидит это слово в одной из книг, и надолго запомнит цитату, въевшуюся в мозг. Он будет долго осмыслять её, искать ответы во многих источниках, копать до самой сути, и хоть сможет понять и воспроизвести, как понятие, но так и не сможет познать на практике. В темно-зеленом переплете книги с успевшими пожелтеть страницами останется лежать закладка с вопросительным знаком на верхушке, и выделенная строчка раз за разом будет напоминать ему о чем-то упущенном.

Нельзя думать о боли. Нельзя позволять ей существовать в сознании. Нельзя подпускать её, иначе тебя разорвет на части, Ноа Визер, говорил он себе, цепляясь за следующее воспоминание и впиваясь в него своими стиснутыми до скрежета зубами.

— Ты уже достаточно взрослый, чтобы говорить на серьезные темы, — начал отец, жестом указывая Ноа занять место напротив рабочего стола в мрачном кабинете. Парень озирался, не имея привилегии бывать здесь часто, он на пальцах мог пересчитать разы, когда отец позволял ему войти в святую святых этого дома, и теперь любопытство, вопреки смятению, возымело верх. Он рассматривал многочисленные полки, картины, старинную мебель, не стараясь запомнить, а скорее узнать об отце нечто большее, но каждый предмет здесь лишь подчеркивал его привычный образ, но никак не придавал ему новизны.

— Ты уже в том возрасте, когда тебя могут заинтересовать девочки.

Ноа посмотрел на мужчину, в горле пересохло от страха, словно он сделал что-то плохое, либо его подловили на недопустимом проступке. Он сжал ладони между коленями, застывая на месте, так и сидя своим хрупким долговязым силуэтом на краешке кресла, готовый в любой момент сорваться и убежать прочь.

— Я хочу предупредить тебя о том, что желания порой заставляют нас совершать плохие поступки, — продолжил отец, словно читая мысли Ноа. — Ты в том возрасте, когда важно научиться контролировать эту тягу, пресекать её на корню. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Он пристально посмотрел на сына, сидя за столом и держа ладони в кулаке на закрытом блокноте. Ноа кивнул, не зная, что должен ответить. Он не понимал ничего из сказанного отцом, но слушал каждое слово, стараясь не подвести его.

— Девочки в современном обществе крайне распущены. Они нечистоплотны, грубы, вульгарны. Ты должен быть осторожен с ними, Ноа, иначе они замарают тебя и испортят. — Он с минуту помолчал, после чего подался вперед, приподнимаясь на месте и отталкиваясь ладонями от стола.

— Я говорю не только о сексе. Секс с такими девочками — худший порок. Я о том, что не хочу видеть своего сына в обществе малолетних шлюх, даже в одном классе. Ты слышишь, что я говорю?

Ноа снова кивнул. Его глаза были широко открыты от шока, ведь впервые он слышал от отца грязные слова, слышал незнакомую ему ранее ненависть. Парень вжался в сиденье, словно ожидая наказания, ведь ему казалось, что отец знает правду. Может он видел, как Ноа шутил на перемене с одноклассницами, и что они ему улыбались, а он улыбался им, и они вместе задержались после занятий большой разношерстной компанией, чтобы сыграть в тайные игры. Ноа не стал участвовать, но он помнил, как сильно билось сердце, когда бутылка раскатывалась между людьми, сидящими в круге, и указывала горлышком на счастливцев, испытающих свой первый поцелуй.

Не концентрироваться на боли, вытеснить себя из реальности. Нужно перескакивать от одной мысли сразу к другой, потому что, если оступиться, боль будет невыносимой. Ноа приказывал себе быть стойким. Он влезал в шкуру героя «Голоса зовущего» Альберта Бэлла, представляя себя достаточно сильным, чтобы не сдаться.

Он не понял, что его голос сорвался, пока он кричал. Он не запомнил, как все его тело забилось в агонии, отрицая применяемую жестокость, как что-то неприемлемое, чужеродное, далёкое от него. Он не заметил слез, сказывающихся по впалым щекам, не видел лицо Рейна, который держал глаза закрытыми, чтобы спрятать от него свои эмоции, а ведь одного сопряженного взгляда было бы достаточно, чтобы прекратить пытку.

Парень смотрел в потолок, но не видел комнату, он вырывал из памяти заскорузлые картинки, возвращаясь в прошлое и протаптывая дорожку по своей прожитой жизни, вот только на этот раз каждое воспоминание вызывало тошноту. Он ступал на страницы своей истории, и они пачкались следами его грязных подошв, потому что впредь ему не хотелось лелеять их, а хотелось уничтожить, стереть каждую строчку, изорвать прогнившую бумагу. Он сам словно был одной из тех книг в подвале, и с каждой секундой все яснее осознавал, что не сможет очиститься, что вся его жизнь — сплошная ложь, несправедливость, ошибка.

Он как глупый несчастный случай, произошедший не в то время не в том месте.

Если бы у него хватило веры в человека перед ним, он стал бы умолять, но для Ноа он стал для него воплощением плохих качеств, и это ожесточило Визера. Поэтому первое, что он сделал, когда смог вернуть способность речи, — ответил жестокостью на жестокость.

— Ты не достоин жить, ты убийца, ты убиваешь не только меня, но сделал это и со своей сестрой. Ты виновен. Ты виновен больше, чем кто-либо в этом мире, и знаешь это. Ты должен убить себя. Ты должен сдохнуть, чтобы вернуть баланс, которого ты так жаждешь, — прошипел он, проглатывая жгучие слезы.

Ноа боялся опустить взгляд: один вид неестественно согнутого пальца вверг бы его в панику, а такого он не мог себе позволить. Хорошо, что нет крови, подумал он. Лишь бы не было крови.

Хруст раздался раньше, чем пришла боль, но на этот раз Ноа не успел подготовиться. Он закричал, его грудная клетка вжалась в путы, оставляя на коже розовые полосы. Волна зверской боли обрушилась на него, как лавина, подминая под себя и лишая остатков самообладания. Он потерялся среди обрывков воспоминаний, мечась между ними, как в бреду, и следующее, что пришло ему в голову, это вечный поиск одобрения, постоянные замечания, критика, насмешки, брошенные отцом, и никогда не похвала, никогда не теплый отзыв или ободряющее прикосновение. Ноа всегда был недостаточно хорошим, прилежным, умным, опрятным. Он никогда не был идеальным сыном, но не потому, что он, Ноа, облажался, а потому что его отец был полным дерьмом.

Парень сполз по спинке стула, и, если бы не был привязан, расплылся бы по полу, как жидкость. Впитался бы в ковер, а после испарился, словно его и не было здесь.

Он тяжело дышал, не видя и не слыша ничего, происходящего перед собой. Он перестал замечать грохот музыки, или похититель сделал её тише, Ноа не знал. С трудом подняв подбородок с груди, он посмотрел на свою руку, распухшую и посиневшую, и сделал вывод, что во второй раз Рейн вернул его палец на место.

Визер не заметил, как его мучитель вышел из комнаты, оставляя его наедине с этими мыслями. Какой глупой ошибкой было недооценивать отчаявшегося человека. Для того, кому нечего терять, нет препятствий в пути разрушения.

Он сидел и представлял самые позитивные исходы этой истории. Воображал, как в эту же секунду полиция врывается в дом и спасает его. А что потом? Хотел бы он, чтобы они убили Рейна? Нет, он против самого факта убийства, и тем не менее это не помешало ему сказать Рейну то, что он сказал. Разве он думает так на самом деле? Разве он настолько черств либо просто пытается выжить?

А что, если вернулся отец? Спас бы он своего сына или поступил бы так, как хочет обставить Рейн? Какова вероятность, что отец оставил бы его в живых, раз правда всплыла наружу? А что бы он сказал отцу? Стал бы сын защищать его после такой правды? Верит ли Визер в эту правду? Что, если отец виновен?

Ноа пожалел, что остался один. Больше всего в ту секунду он хотел, чтобы Рейн вернулся, чтобы рядом находился хоть кто-нибудь, кто вытащит его из топи самоедства, заставит его противостоять очевидному злу, а не тонуть в пучине моральных дилемм, где все больше становилось черного и меньше белого. Зло пришло в его дом и разрасталось, как пугающее дерево из ночных кошмаров.

К Ноа пришло одновременное облегчение и страх, когда за дверью послышались шаги. Он выпрямился на стуле, поздно сообразив, что мог попытаться выбраться из него, но разве у него хватило бы на это физических сил? А моральных?

Рейн вернулся, держа в руке телефон. Они встретились взглядом, и Ноа без лишних объяснений понял, что ждёт его дальше: длинные гудки и голос отца.

— Позвонил с компьютера, — сказал Рейн.

— Но мой телефон всегда на беззвучном, — прохрипел Визер.

Похититель посмотрел на него с деланой жалостью.

— Ты не заметил, что уже ночь?

Рейн нашел его телефон по свету экрана, догадался Визер. Тогда он понял, каким бессмысленным было сопротивление, как глупо было геройствовать и подвергать себя пыткам, и снова задумался: ради чего? Разве таким способом он сможет спасти себе жизнь? Жизнь отцу, в котором начал сомневаться? Ведь Рейн был так убежден в его вине, что решился на убийство. Какой-то частью себя Ноа уже верил в слова похитителя.

Тяжесть навалилась на него, эскалируя ноющей болью в вывихнутом пальце, и отчаяние подступило к глотке знакомым ощущением. Ноа больше не мог плакать, не мог кричать, окружающая атмосфера разрушенной жизни угнетала его, обступая кучей уничтоженных вещей, что были ему дороги. Даже когда все закончится, не останется ничего, что несло бы в его жизнь смысл. Кроме самого факта жизни.

Рейн подошёл, поднося к его лицу экран, чтобы разблокировать телефон. Несколько движений пальцами, и он готов поднести трубку к его уху.

— Ты знаешь, что говорить. И достаточно героизма, ты прекрасно знаешь, кто тут настоящий злодей, — произнес Рейн, пытаясь определить по поведению заложника, готов ли он выполнить все условия.

Ноа облизал пересохшие губы.

— Это все не имеет смысла. Это не вернет её к жизни. И тебя тоже, — ответил он, но повернул голову, подставляя ухо.

Похититель набрал номер, последовали длинные гудки и долгое, невыносимое ожидание. Это повторилось. После ещё раз. На четвертый Рейн не выдержал, отходя в сторону и сыпля ругательствами.

Ноа запрокинул голову, борясь с усталостью. Он никогда еще не чувствовал себя таким вымотанным. Теперь, когда он готов покончить со всем как можно быстрее, судьба в открытую издевается над ним. Либо даёт ему ещё один шанс. Возможно, последний и единственный верный.

— Рейн, — позвал он.

Похититель не обернулся.

— Рейн, — повторил попытку Визер, и тот наконец повернул голову.

— Раз у нас теперь достаточно времени, расскажи мне о своей жизни.

— И зачем мне это делать? — ответил Рейн, как когда-то ответил ему Ноа.

— Попытайся переубедить меня. Заставь сомневаться. Покажи мне мир, которого я не видел. И может быть тогда я соглашусь с тобой. Может тогда я сделаю то, о чем ты просил меня в самом начале, — произнес Визер, склоняя голову и бросая взгляд на похитителя.

Рейн ответил молчанием, и тогда парень увидел, что его гнев исчез. Он иссяк ещё до выхода из комнаты, но Ноа был слишком погружен в собственные страдания, чтобы это заметить.

Рейн посмотрел на телефон в своей руке, положил его на стол, на котором больше ничего не осталось после разрушительного акта. Его внимание заострилось на развернутой книге под ногами, и он нагнулся, чтобы поднять её. Аккуратная закладка со знаком вопроса впилась между страниц. Он прочел выделенную строчку под пристальным взглядом Ноа:

«Дело в том, что мы все одиноки. Можно при случае спасти человеку или подлечить его – вот почти и всё, что один может сделать для другого..»

***

Рейн пожалел, что разбил лампу. Теперь им приходилось находиться в полумраке, рассеиваемом только светом, сочащимся из коридора. Пролистав страницы, он запомнил приятную шершавость старой бумаги и тот самый запах ветхости, исходящий от неё, что уносил его воспоминаниями в дом бабушки, где всегда можно было наткнуться на что-то старинное и хранящее в себе долгую историю. Иногда он придумывал такие сказки для сестры, создавая для неё удивительный мир с глубокими корнями, уходящими в родство со средневековыми рыцарями, королями и королевами, отважными и геройскими поступками их предков, напитывая юный ум гордостью за прошлое. Сейчас Рейн думал о том, как опрометчиво было внушать ей такие иллюзии, представлять мир в лучшем свете, как подло было в каждой истории позволять добру победить, и вместе с ней забыть, что в реальной жизни зло всегда рядом. Ближе, чем он думал.

— Ты всегда был таким жестоким? — спросил Ноа, морщась от каждого движения. Его тело дергалось, стоило ему пошевелить руками, и парень сложил их на коленях, чтобы создать себе условия, при которых он не будет вынужден стонать от боли.

Рейн двинулся с места, и заложник замер, распахивая глаза в ожидании наказания за свой выпад, но похититель остановился около него и бросил книгу на пол. От резкого звука Ноа дернулся. Рейн усмехнулся, добившись своего, ведь с самого начала всё шло не так из-за самоуверенности парнишки, из-за того, что тот недооценивал серьезность ситуации, излишне полагаясь на собственные силы и ум. И куда привел его ум теперь? Он привязан, покалечен, напуган, и всё, что ему остается — это говорить, готовясь к казни, в надежде, что хоть кто-то по-настоящему его выслушает.

Преступник сел на стол напротив Визера, взглядом замечая, как распухла ладонь со сломанным пальцем: она покоилась на колене без движения, словно принадлежала мертвецу. Рейн вспомнил руку Джейн, свисающую с края ванны, обескровленную, холодную и такую же тонкую, с длинными хрупкими пальцами. С запястья той руки прокладывали путь тонкие линии крови, сползая на пол, как алые змеи, чтобы расписаться на полу в смертельной сделке. Похититель застыл взглядом в пространстве, забыв о существовании присутствующего, и когда Ноа потянул носом, Рейн нахмурился, будто в его личное пространство только что бесцеремонно вторглись. Он достал сигареты из кармана, возвращаясь к заданному вопросу.

— Смотря что в твоем понимании жестокость, — произнес он, делая затяжку.

— Сломанные пальцы. Избиения. Попытка убийства, — подсказал ему заложник, на что Рейн отмахнулся, и огонек сигареты описал в пространстве полукруг.

— Тогда твоя самозащита — тоже жестокость? — спросил он.

— Я против насилия в любом виде, — заверил Ноа.

— Ты у нас, оказывается, пацифист? — сказал Рейн, разбавляя речь затяжками. — Тогда если допустить ситуацию, в которой у тебя появляется шанс спастись, но тебе нужно сломать мне что-нибудь, ты это сделаешь?

Визер покачал головой.

— Ты сравниваешь ситуации, в которых один борется за свою жизнь, а другой убивает глупости ради, — сказал он, избегая прямого ответа.

— Глупости? — возмутился Рейн. — Я делаю это ради сестры.

— Может ты ещё скажешь, что Ганнибал Лектер ел своих врагов ради сестры? — ответил Ноа.

— Ты только что сравнил меня с людоедом?

— У него хотя бы были манеры.

Рейн задержал сигарету у рта.

— Нет, Визер, я не всегда был таким жестоким, — наконец сказал он, когда парень выдержал его долгий испепеляющий взгляд. — Твой отец этому поспособствовал, можешь поблагодарить его, когда встретитесь в аду.

Разговор не клеился, развернувшись в противоположную сторону от изначальных ожиданий, ведь пару минут назад Рейн зажегся надеждой, что ему действительно не придется заталкивать Ноа таблетки в глотку и смотреть, как тот умирает в медленной агонии и луже рвоты. В какой-то момент похититель поверил, что парень начал сдавать, отступая от своих железных принципов, но вот только теперь помехой стал несносный упрямый характер, ставший между ними бетонной стеной, и никакие выпады не помогали пробиться сквозь неё. Поэтому, когда Ноа рассеял тишину и его тон звучал мягче, Рейн расслабил плечи.

— Расскажи мне о своем детстве, — попросил Визер. — Почему вы с сестрой жили одни?

Похититель затушил окурок о подошву, осыпая пепел поверх разбросанных вещей.

— Наши родители были обычными пьяницами. Вряд ли рассказ о них заслуживает даже пары слов.

— Пожалуйста, — настаивал Ноа.

Рейн направил на него испытующий взгляд. Он не мог разобрать, блеф ли это, так ли интересна пареньку его история, как тот пытается это представить. Он смотрел на своего заложника, связанного, поставленного в безнадежную ситуацию, и не мог понять, как тому удается при таких обстоятельствах задавать меткие вопросы, и откуда в нем эта тяга к неизвестному, хоть ни один из ответов не сможет ему помочь.

Похититель взвешивал за и против. Накипевшие внутри чувства теперь можно было выразить без опасений, без стыда и последствий. Когда Ноа будет мертв, он никому не сможет рассказать того, что прозвучит между ними, и вся правда будет погребена вместе с ним в один из холодных осенних дней. Но Рейна не будет там, он не увидит, как солнце из последних сил пытается согреть окоченевшее лицо. От этой картинки перед глазами Рейну стало не по себе.

— Я почти не помню своего детства, — начал он, постукивая пальцами по поверхности стола. — Отец и мать пили, сперва нечасто, но в последние годы скатились окончательно, пьянствуя в открытую и приводя в дом всякий сброд. Я помню, что прятался от них у соседей или у друзей, а, если не было возможности, то в своей комнате, просиживая долгие часы в шкафу. В доме часто не было нормальной еды и чистой одежды, и мне рано пришлось стать самостоятельным, чтобы делать элементарные вещи. Единственное место, где я чувствовал себя нормально, была школа. У меня были друзья, многие из них находились в похожей ситуации, а кто-то и похуже. Мы сбились в стаю, и это поддерживало во мне веру в лучшее. Учителя относились ко мне с пониманием, они пытались всячески помочь, но органы опеки, хоть и приходили ко мне домой, не делали ничего. Родители умели создавать видимость благополучия. Они спивались годами и в итоге потеряли остатки приличия. Я не жаловался, потому что это было бесполезно, я просто карабкался вверх изо всех сил, веря, что, когда вырасту, не буду ни в чем нуждаться.

— Неужели у тебя не было родственников, кто мог бы позаботиться о тебе? — перебил его Ноа, и Рейн отрицательно помотал головой.

— У нас была бабушка по линии отца. Но когда ей предложили взять надо мной опеку, она сказала, цитирую: «Сами следите за своим ублюдком, мне одного хватило», — с ироничной ухмылкой ответил он.

— А приюты?

— Ноа, ты когда-нибудь видел, как живут дети в приютах?

— Нет, — парень покачал головой. — Но я слышал, — признал он свое поражение, и умолк, готовый слушать дальше.

Рейн тарабанил пальцами, направив пространный взгляд к зашторенное окно, словно видя через плотную ткань, как рассеивается на лужах тусклый свет фонарей. Он вспоминал, как замерзал такими ночами в отсыревшем доме, как в нем воняло окурками, прожженным ковром, засохшей блевотой и застарелым потом. От этих запахов невозможно было скрыться, даже отмыв все, — вонь пропитала стены, въелась в доски пола, разрослась по желтому потолку, впиталась в следы от жирных пальцев на шторах.

— Знаешь, я не винил своих родителей, пока не родилась Джейн. До этого момента мне было всё равно, ведь я знал, что эти люди мне чужие, они ничего для меня не представляют. Я думал, что уеду, как только достану побольше денег, и никогда не вернусь, — продолжил Рейн. — Когда появилась Джейн, стало сложнее. Я начал восставать против них и не скрывал свое презрение. Родители стали относиться ко мне требовательнее, ведь я уже мог подрабатывать, и мне приходилось покупать ребенку самые элементарные вещи, поэтому побег откладывался всё дальше и дальше. Сначала я ненавидел сестру за это, винил во всех бедах, но с годами осознавал, что она такой же обреченный ребенок, каким был я. Я понял, что стал ее единственной защитой от враждебного мира. Я стал заботиться о ней, и это привязало меня к сестре.

Он замолчал, переводя дух. Он удивился, с какой легкостью мог говорить о своем прошлом, о котором знали немногие, вспоминать Джейн, словно она всё ещё жива и ждет его дома, как ни в чем не бывало. Быть может, всё это — страшный кошмар, а когда он проснется, его жизнь не будет разрушена?

— Со временем становилось тяжелее. Родители злились из-за маленького ребенка, ругались из-за вечного плача, потребностей, истерик, и чаще всего зло вымещали на мне. Я был подростком, бунтующим, взрывным, непокорным, как многие, мне доставалось каждый раз, но от этого даже бывало легче.

— Это как? — спросил Ноа.

Похититель посмотрел на него.

— Когда можешь сказать всё, что думаешь, и тебе плевать на последствия. Главное не промолчать. Ты ведь чувствуешь потребность бросить в меня какой-нибудь тяжеловесной правдой? Нравятся ощущения? — спросил Рейн, заставляя заложника пожалеть о своем вопросе.

— Да, — ответил Визер.

— В те года мы познакомились с Марком. Он поддерживал меня, одалживая деньги, подкармливая, подкидывая работу. У него чудесные родители, и сколько себя помню, я мечтал о таких и часто представлял, как бы сложилась моя жизнь, если бы я вырос в нормальной семье, — признался Рейн.

Он вытянул следующую сигарету и щелкнул зажигалкой, задерживая на ней взгляд и вспоминая лицо Тео перед уходом. Похититель вспомнил, как молчал тогда, не в силах выразить ни слова благодарности, и от горечи ком сдавил глотку.

— Он был моим лучшим другом, чужой человек, ставший дороже, чем любой родственник. Он и Джейн были моей семьей.

— Что произошло дальше? — спросил Ноа.

— Когда мне было семнадцать, я начал стучаться в органы опеки, требуя, чтобы родителей лишили прав. Я хотел взять опеку на себя, но мне отказывали из-за возраста. Последней каплей стало, когда родители начали приводить собутыльников домой, пока я был на работе, и Джейн приходилось оставаться в этой компании. Я упрашивал соседей забирать её в таких ситуациях, но и у них терпение было не вечное. — Огонек его сигареты блуждал по прямой траектории от коленей к губам, пепел опускался на деревянный стол. — В один день я собрал вещи и увез сестру в дом бабушки. У нас с ней был долгий разговор, но она сдалась и позволила нам жить у неё. Родители не смели приходить в этот дом, потому что они были в старых трениях с бабушкой, а в тот раз, когда отец пьяным пришел забрать Джейн из школы, я оставил на нем достаточно синяков, чтобы донести свой отказ. Наконец они оставили нас в покое. Ты бы назвал меня жестоким, если бы видел тогда, но я не жалею и не оправдываюсь. Я добился того, чтобы моя сестра жила в безопасности, и намеревался через несколько лет переехать с ней в лучшее место.

— Так вы жили с бабушкой?

— Некоторое время. Она быстро сгорела от рака легких, потому что пыхтела, как паровоз. — Рейн вытянул руку с догорающей сигаретой в символическом жесте и пристально посмотрел на неё. Он выдохнул струю дыма на тлеющий кончик, отчего тот заискрился ярче. — Это та история, что ты ожидал услышать?.

— Нет, — признался Ноа.

— Почему же?

— Я не думал, что всё так... — он замялся, не успевая подобрать верное слово, и Рейн ему помог:

— Сложно?

— Травматично, — поправил его Визер.

Похититель замолчал, задерживаясь в неподвижности, а после ухмыльнулся, выдыхая воздух из легких, и это получилось у него какими-то рваными клочками. Он вцепился ладонями в край стола, нагибаясь вперед, и пытался сосредоточиться на здравых мыслях, но эмоции пришли прежде, захватив его мозг. Теперь в его сознании шла усиленная борьба за первое место. Разочарование? Сожаление? Презрение? Злость? Что он должен испытывать теперь, когда не услышал нужных слов, не увидел желанной реакции, не почувствовал должного облегчения? На что он вообще надеялся, выкладывая этому бездушному сопляку свою историю, когда тот был воспитан монстром? Он такой же, как его отец, разве это не было ясно с самого начала?

Чувство одиночества обострилось, и Рейн вжал голову в плечи, как когда-то в детстве, в моменты горячки родителей. Прежде ему было плевать на то, как он вырос, считая это этапом своего становления, как личности, но теперь он увидел пробелы, перерастающие в пропасти. В них несчастный травмированный ребенок был вынужден выживать, а не жить. Обида сдавила ему горло, ведь Ноа никогда не сможет понять, каково ему пришлось, никогда не почувствует всю тяжесть сложного прошлого, и сам факт, что он решил открыться такому человеку, выставил его в собственных глазах до ужаса глупым.

— Я не думал, что у тебя тяжелое детство, — заговорил Ноа, — потому что ты такой... социализированный. Целостный. Приспособленный. Не будь ты преступником и не будь я твоим заложником, я бы назвал тебя нормальным. Почему?

Рейн поднял голову и увидел на лице парня искреннее недоумение. Эмоции на грани сочувствия и сожаления, но не в его адрес, а направленные к самому себе.

— Почему что? — спросил похититель.

— Почему у тебя получилось обрести так много? Как может человек, выросший в таких условиях, имел больше, чем те, кого я знаю? Силы. Надежды. Стремлений. Веры. Людей. — Ноа запнулся. — Любви.

Рейн пораженно приоткрыл рот.

— Ты должно быть шутишь, — произнес он. — Ты считаешь, что из-за своих родителей я не достоин всего этого?

Губы Визера дрогнули в короткой лукавой улыбке.

— Но ты ведь считаешь, что я не достоин жить из-за поступков моего отца, — отрезал он.

— Ты не проходил через то же, что я. Тяжелое детство не делает меня плохим человеком, — попытался поспорить Рейн и двинул челюстью.

— Это чертов трюизм, — сказал Ноа. — Каким быть — это всегда выбор.

Теперь заложник казался собранным и решительным, что начинало нервировать Рейна. Именно этого он опасался: словесной дуэли, в которой он может испытать поражение, именно от этого остерегал его Тео: воздействия острого ума на его нестабильную психику.

— Вот он ты, человек, сделавший свой выбор. Ты мог остаться хорошим человеком, но вместо этого взял в руки оружие и пришел в мой дом, чтобы ломать мои кости и вскрывать вены, — объяснял Визер. — Так может ты хорошим никогда и не был? Может ты вообще мне лапшу навешал и никогда не был таким, каким себя описал?

Рейн взял в руки телефон, чтобы сосредоточиться на чем-то другом, кроме слов парня. Цифры на экране подсказали ему полночь, но никаких пропущенных звонков и уведомлений не было, и тревожность выросла. Он отложил мобильный на полку рядом, чтобы иметь его в поле зрения.

— Какие доказательства тебе ещё нужны? — наконец спросил похититель.

— Я не понимаю, как из того человека, о котором ты сейчас говорил, можно превратиться в убийцу. Что ты не договариваешь? Может ты унижал младших в школе или мучил животных по ночам? Или ты соврал насчет родителей, чтобы выставить себя жертвой, а на деле ты ничего из себя не представляешь? Или ты убивал прежде, но считаешь это тоже борьбой за справедливость, поэтому не счел нужным мне рассказать? — сыпал предположениями Ноа.

Он мог бы говорить дальше, если бы Рейн не обратил его внимание, соскочив со стола. Всё его тело застыло в напряженной позе, очерчиваясь тусклым светом, едва касающимся лица, на которым отражалось несогласие.

— Ты хоть представляешь, что такое, скрываться у соседей, чтобы пьяные родители не вытащили тебя за общий стол и не начали доставать долгими недетскими разговорами? Меня усаживали посреди ночи, чтобы несколько часов кряду жаловаться на жизнь, мне, десятилетнему ребенку, который вынужден был уже тогда осознать, что вокруг нет помощи, нет заботы, нет тепла. Ребенку, которому приходилось прятаться в тесном шкафу, когда в доме разбивалась посуда о стены и слышалась вечная ругань? — говорил Рейн. — Но так было не всегда. Бывали дни, когда они брали себя в руки и давали тысячи обещаний, и некоторое время всё было хорошо, даже слишком хорошо, и ты успевал поверить, что теперь всё наладится. Я ненавижу те дни, потому что после всегда приходило разочарование, жестокое и холодное. Оно приходило в дом внутри бутылки спиртного. Раз за разом, без опозданий, из года в год.

Он сделал паузу, чтобы перевести дух, и согнулся, упираясь ладонями в стол. Его тело зашаталось вперед и назад, а линии вен под вьющимися змеями на окаменелых руках четко вырисовывались под кожей, будто оживляя чернильные рисунки.

— Им всегда было плевать на меня, им было плевать на Джейн, и знаешь, что самое худшее в этой истории? — продолжил Рейн, поворачивая голову и обращая внимание к заложнику, который ловил каждое его слово. — Что я покрывал их всё это время. Я боялся остаться один, а после так боялся, что нас с сестрой разделят, запертых в приюте или в какой-либо другой семье, что лгал органам опеки, убирал дом всякий раз перед их приходом, стирал вещи и готовил ужин, чтобы создать иллюзию нормальной жизни. Я боялся остаться без Джейн, без своих друзей, без поддержки Марка, без заботы его родителей, без участия сочувствующих соседей, что осознанно оставался в этих условиях. Да, ты прав, это был мой выбор, и я о нем не жалею. Я не жалею, каким я стал.

— Стал убийцей, — заметил Визер.

Рейн не верил, что человек, сидящий перед ним, может быть настолько лишенным эмпатии. Похититель покачал головой.

— Это просто смешно.

— Смешным выглядит то, как ты пытаешься прикрыть жалость к самому себе жаждой мести, — выпалил Ноа.

— Жалость? — переспросил Рейн.

— Да. Ты попросту жалок со всей своей бравадой, — продолжал заложник. — Приходишь в чужой дом, пытаешься убить невиновного и разрушаешь всё на своем пути во имя собственной неспособности сделать правильный выбор. Ты весь день пытаешься прикончить меня, но вот он я, перед тобой, живой и говорю тебе в лицо, что ты трус. Боишься жизни, боишься будущего, боишься услышать мнение чужого человека.

— Последнее, что мне нужно от тебя, это жалость, — сказал Рейн.

Злость накатывала на Рейна, он сжал кулаки в желании заткнуть этот поток слов. Он выпрямился, напоминая при слабом свете греческую статую с обрисованными окаменевшими мускулами и застывшим выражением лица, где тени выделяли грубые линии скул и подбородка. Волосы упали на широкий лоб, заслоняя взгляд потемневших глаз. Рейн боролся с желанием применить силу вместо слов, но что-то подсказало ему, что этим он только признает свое поражение.

— А я не спрашиваю твоего разрешения, — вспылил Ноа, и связки и сухожилия натянулись на тонкой шее, образуя впадину между хрупких ключиц. — Твоя история трагична. И мне жаль, что тебе пришлось тяжело. Слышишь? Мне жаль! Мне очень, очень жаль.

Рейн отрицательно покачал головой.

— Это тебя не спасет.

Заложник топнул ботинком по полу, он не мог позволить Рейну оставить последнее слово за собой. Визер набрал полную грудь воздуха, прежде чем начал свою речь, и поднял подбородок, несмотря на угрозу в виде сжатых кулаков на руках своего противника. Рейн удивился его храбрости, видя решимость в глазах цвета бабочек морфо. Он видел таких когда-то в энциклопедии сестры.

— Ты говоришь, что детство никак на тебя не повлияло, но почему-то ты готов сегодня убить невиновного человека, ты пытаешь его, наносишь увечья, психологически подавляешь, — распалялся Ноа. — Если бы ты был таким всегда, я бы всё понял без лишней конфронтации, но ты пытаешься доказать мне обратное. Тогда скажи мне, как можно было осознанно сделать такой выбор. Как можно считать себя хорошим человеком и при этом ломать другому пальцы?

— Я не считаю себя хорошим, — возразил Рейн.

— Поэтому я и спрашиваю у тебя, какого черта ты приобрел так много, раз ты — отрицательный персонаж и даже согласен с этим? Ты не достоин всего этого не из-за своего детства, а из-за того, в кого ты превратился!

Ноа остановился. Грудная клетка порывисто вздымалась от гневной речи, и он зажмурил глаза, чтобы совладать с собственными эмоциями. Капли пота выступили на шее, сползая за ворот футболки влажными полосами, отчего парень поморщился.

— А теперь послушай меня, — сказал Рейн, его голос нарастил жесткость. — Ты хотел узнать о моей жизни и о мире, который находится за пределами этих стен, так вот он не такой простой, светлый и добрый, как в твоих книгах. Мир — жестокий, беспощадный и темный, как эта комната. Мир — не разложенная по полочкам система, не оцифрованный паззл, не идеальная цепочка причинно-следственных связей. Мир — это хаос, Визер. И в нем невозможно быть однозначно хорошим, но можно быть безапелляционно плохим. Такое нерешаемое неравенство, с которым тебе придется смириться перед смертью.

Ноа поднял голову, исподлобья смотря на своего мучителя. Заложник напоминал затравленного зверька в клетке, что чует запах собственной смерти, но готов кусаться до последней капли крови.

— Так ты — однозначно плохой, Рейн? — бросил он.

— Мне плевать на это.

— А твоей сестре было бы плевать, каким ты стал? Думаешь, она хотела бы этого?

— Мертвым все равно.

— Зато мне нет! — воскликнул Ноа. — Пока я жив, я хочу добиться правды.

— Моя сестра была лучше любого в этом мире.

— Она такая же случайная жертва, как и я. А вот ты всё ещё стоишь перед выбором.

— О каком выборе ты говоришь? — процедил Рейн сквозь зубы.

— Быть плохим или безапелляционно плохим. Спасти самого себя или похоронить вместе с ней. Вместе со мной, — ответил Визер.

— Я уже принял решение.

— Почему? Скажи мне причины! — продолжал Ноа. — Раз ты прежде был хорошим человеком, объясни, почему ты хочешь лишить меня жизни.

— Потому что я хочу остановить зло на корню, — признался Рейн, но это прозвучало не слишком убедительно. — Я хочу убить монстра.

— Но ты сам становишься им! — почти кричал заложник, и его глаза заблестели от нахлынувших эмоций.

Рейн промолчал.

— Если убить убийцу, количество убийц не изменится, — процитировал Ноа.

— Чего ты добиваешься, если знаешь, что обречен? Я не отступлю от своих убеждений.

— Мне нужна твоя гребанная истина. Я хочу знать, кто ты такой. Хочу понять, за что тебя любили. Хочу узнать, почему ты отказался от своего будущего, — говорил Визер. — Я хочу знать, почему человек делает такой выбор. Я хочу знать, из-за чего я должен умереть!

Рейн молчал, складывая у заложника впечатление, что все прозвучавшие вопросы канут в Лету. Но вскоре похититель заговорил, заставляя Ноа широко распахнуть глаза от поражения. Вся комната, казалось, сотрясалась от бушующих чувств, наконец нашедших путь наружу.

— Потому что у меня было всё, чего я хотел! У меня было всё, чтобы жить полноценно, я добился этого упорным долгим трудом. Я преодолел все трудности, что подкидывала мне жизнь. Я был таким, каким хотел быть. Я жил так, как всегда, хотел и знал, что смогу добиться и большего. Я был счастлив, несмотря на все дерьмо. Я был действительно счастлив! — сказал Рейн. — Пока он не отнял у меня это, пока он не отнял мои надежды, стремления, веру. Пока он не отнял у меня Джейн!

— Ты мог попытаться жить дальше, — сказал Ноа и тут же понял, что осекся, услышав реакцию Рейна.

— Я не знаю, как теперь жить дальше, когда она мертва! — закричал он. — Она мертва, хоть я делал все, что было в моих силах. Скажи мне, как я должен жить дальше? Скажи мне, потому что я не знаю!

Его голос сотряс пространство, и, когда Рейн умолк, в комнате резко повисла пронзительная тишина. Он схватился за стол, срывая его с места, и с силой швырнул о стену. Раздался хруст, обломки досок с грохотом упали на пол, рассеивая щепки по сторонам. Задетые ими предметы покатились в стороны, останавливаясь в углах, у кровати, цепляя раскрытые двери. Ноа прикрыл глаза, чувствуя, как обломок статуэтки касается его ноги, и от непрошенного прикосновения вздрогнул.

Рейн сновал из стороны в сторону, пытаясь вернуть себе контроль, но в какой-то момент он понял, что совершил ошибку. Он полагал, что, рассказав перед убийством свою историю, он очистится, отпустит часть тяжелого груза, сможет совершить преступление с большей легкостью, но вместо этого его состояние, и без того расшатанное, начало съезжать с рельс на полном ходу. Он мало того, что не знал, как тормозить, он посадил вместе с собой врага в этот поезд, что стремительно уносился по склону вниз, и этот враг прекрасно знал, когда нужно подкинуть углей.

Похититель посмотрел на Ноа и заметил по скованному телу, что тот окутан страхом. Паренек не привык к крикам, к демонстрации эмоций, к вспышкам гнева. Он настолько был изолирован он всего человеческого, что пугался даже собственных чувств. Рейну стало тошно от этого зрелища, потому что где-то глубоко внутри себя он начал испытывать к Визеру то, чего больше всего боялся. Похититель начал сочувствовать.